Текст книги "Ненависть и свет между нами (СИ)"

Автор книги: Мара Вересень

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)

Я была не единственной, чьи родные остались дома. Так легче. Легче проститься, где тепло.

Провожающие не заступали на каменный круг, но расступились, пропуская меня, и их взгляды скользили, причиняя беспокойство, как камешек под пальцем. Я прошла и заняла место позади остальных.

Вызывали по списку. Называли имя семьи, и кто-то подходил к столу в центре, протягивал руку...

– Порог… Порог… Медиум… Пусто. Руку для печати. Порог…

На другом краю площади стоял тент и кресло под ним. Пустое. Охрана. Темные. Их лица были под масками, на нагрудных пластинах – тот же знак, что и на мороке, крыло-ладонь. Зачем охранять пустое кресло?

В спину посмотрели. Я вся застыла внутри, так мне стало страшно, но не обернуться не могла.

Юрай был прямо позади.

Я бросилась, толкнула его в грудь. Я понять не могла, отчего не хотела, чтобы он приходил, но знала.

– Обещал! – сердцем кричала я, потому что страх душил, и у меня не было голоса, но брат понял.

– Забыла.

Он вложил в мою руку фигурку с крыльями, горячую от его ладони, и снова велел держать крепче, когда позовут к столу.

– Уходи, – попросила я.

– Уйду.

– Ренат, – разнеслось над площадью.

– Крепче держи, – напомнил брат. – Твое время. – Развернул и толкнул в спину.

На столе ящик-анализатор, список, какие-то непонятные приспособления. За столом похожий на куклу чужой целитель и еще один чужак, темный. Угловатое лицо, бледное, волосы редкие. Ему было жарко в черной одежде на свету, и на высоком покатом лбу блестела испарина. И сквозило чем-то... полынью и пеплом. Наместник протянул ему мертвое железо, которое хранилось в Первом доме и доставалось только в День Гнева.

Нож был очень старый, длинный, с тонкой рукоятью и пустым кольцом на конце. У меня зудело вставить туда бусину, жемчужно-белую или... красную. Красная смотрелась бы лучше. Когда темный взялся за рукоять, запах полыни и пепла сделался невыносимо острым и резал куда сильнее, чем клинок, который коснулся кожи невесомее пера.

А вот и красное. Бусиной на ладони.

Не так уж и больно. Или это оттого, что подарок брата в другой руке обжигает до дрожи, и я почти чувствую, как плавится кожа, будто серебро на головнях в камине?

И лицо снова мокрое.

И взгляд как удар. Оттуда, с кресла, которое больше не было пустым, а я...

– Пустая, – сказал чужой целитель.

А я видела только руку. Белую. Она лежала на подлокотнике кресла. Лицо и фигура были скрыты темной тканью, из тени под капюшоном, разбивая черный бархат, стекали пряди, как снег, на который под солнцем смотреть невозможно, так слепит.

– Третья. Выбраковка, – сверившись со списком и поморщившись, произнес целитель, покосился на кресло позади и снова на меня. – Руку для печати. Другую.

А в другой у меня крылья…

Печать ставилась на запястье, но нужно было просунуть руку в специальный цилиндр. Пальцы разжались медленно, больно. Вся ладонь – сплошной ожог. Я молчала…

– Вот дрянь… – восхитился темный.

…и вскрикнула, когда белые пальцы сдавили основание ладони, а острый, мгновенно отросший коготь сковырнул прикипевшую к коже фигурку.

Илфирин. Стоял рядом. Держал мою руку. Долго, целых две секунды. Две секунды бездны под ногами.

– Заново, – пропел он, и меня бросило в дрожь.

Темный вновь потянулся через стол, взять за руку, надрезать мне кожу, но капюшон качнулся.

– Сначала его.

Палец вечного указывал мне за спину, туда, где стоял Юрай.

* * *

Меня оттеснили в сторону. Тишина была такая, что звуки вязли. Я пыталась воздух схватить, чтобы вздохнуть, и не могла.

Двое темных из охраны илфирин уже прижимали брата лицом к столу, укладывали руку запястьем вверх, где темнела «холостая печать», а он вдруг вывернулся и приложил палец к губам в ответ на мой безмолвный крик.

Его ударили и снова уложили лицом на стол.

Вечный двумя плавными, больше похожими на танец шагами переместился ближе к своим помощникам.

– Он пустой, – сказал целитель, разглядев печать, резко выпрямился и застыл.

Глаза стали как две стекляшки, по подбородку, пачкая светлую одежду, потекло, на груди маком раскрылась рана. Сердце толкнулось в клетке когтей, пробивших тело насквозь, и лопнуло, рассыпавшись бледными искрами, когда скользкие от крови пальцы вечного сомкнулись, сминая все еще трепещущий комок.

– Ты теперь тоже, – пропел стоящий позади него илфирин, разглядывая свою кисть.

Багровые потеки впитывались в кожу, источая почти незаметное в дневном свете сияние. Другая рука вечного, в латном панцире от плеча до кончиков пальцев, будто отлитая из серебра, лежащая на голове уже мертвого целителя и удерживающая его вертикально, шевельнулась. Голова мотнулась, оглушительно хрустнуло. Тело завалилось на бок, опрокинув стул.

– Плохая работа, – произнес вечный и посмотрел провалом капюшона на темного.

– Нетленный, – проблеял тот, серея лицом.

– Режь.

У темного дрожали руки, и он рассадил ладонь Юрая так глубоко, что вместо капли был целый поток.

– Материал на пластину, – коротко приказал илфирин. – Открой приемник, вставляй. Закрой. Нажми.

Анализатор гудел, тяжело дышали удерживающие брата охранники, удушливо пахло полынью от темного, и еще был звук. Я все не могла понять, откуда, а потом… Юрай смеялся.

– Оставьте его.

Охранники резко отбежали, Юрай поднялся, отступил от стола, все еще улыбаясь. С руки падали темные тягучие капли. Когда они ударялись о камни, пыль вспыхивала рыжим и порскала в стороны. Брат казался больше и сильнее, чем я знала, и глаза, светло-карие, сделались будто две свечи, разбитые вдоль черной трещиной, как бусины отверстием для нити. Губы едва заметно двигались, но я слышала его так же, как он мой страх:

– Кошь безрукая. Опять потеряла. Где теперь твои крылья, Анеле?..

Где мои кры…

В ушах звенело. И стихло. Это анализатор перестал гудеть.

– Какой цвет? – спросил илфирин, не сводя глаз с брата, а я чувствовала этот взгляд так, словно нетленный смотрел на меня.

– Алый, – просипел темный, судорожно сжимая рукоять ножа, клинок которого тошнотворно мерцал, будто норовил располстись дымом.

– Алый, – улыбаясь, так я слышала, сказал вечный. – Тогда… – И пропел-приказал иначе, голосом: – Гори.

Брат выгнулся, раскидывая руки, рубашка на нем лопнула, проступившие вены налились ярко-рыжим. Сердце у меня в груди толкнулось дважды, оглушительно отозвавшись в ушах, а потом там, где стоял Юрай, высох огненный ком.

Мелькнуло на миг изломанное трансформацией тело, покрытое коркой чешуи, массивные лапы, длинная шея с узкой головой, мигнули и рассыпались искрами перепончатые, как у ночных летунов, крылья. Хлынувший в стороны горячий воздух сбил капюшон с головы илфирин, снежно-белые волосы, сверкая, взметнулись над плечами.

Кто-то кричал, хрипя и задыхаясь. Может быть, я. Потому что нетленный снова держал меня. За горло. Ноги подламывались. Серебряные когти ранили мне лицо, не давали упасть, а с моих рук, где был ожог и где мертвое железо вскрыло ладонь, и на шее, где когти илфирин проткнули кожу, било светом.

Мой брат осыпался пеплом на камни, а я сияла.

Огненный дар – проклятие. И моя вина. Если бы я не забыла подарок, Юраю не пришлось бы меня догонять. Но я забыла, и он догнал. И ушел, как и обещал, а я не удержала. Он всегда был скор на слова и поступки, носил мне цветные стекляшки и придумывал глупые прозвища, у него были горячие руки и глазa-свечи. Он хотел спрятать мой свет и выдал себя. Я его выдала. Я взяла фигурку не той рукой. Для анализа любая рука подойдет, а печать ставили на левую.

Пламя стихло и исчезло. Камни, где бушевал огненный вихрь, спеклись. Гладкая вогнутая чаша, отороченная по краю серым, разноцветная и пестрая, как яшмовый срез, остывая, потрескивала.

Вот откуда у него было столько цветного стекла. Он сам.

Меня накрыло тьмой. Это убийца сдернул плащ со своих плеч и, свернув меня, как куклу, толкнул в руки подбежавшим по кивку охранникам.

– Увести. Держать отдельно. Где наместник? Подготовьте списки всех, кто остался с печатью за… последние двадцать лет, и перепроверьте.

– Нетленный, за двадцать? До ночи провозимся. Говоривший грубо держал меня за плечо, прижав волосы под плащом. Тянуло. А ладони дергало. Стягивало кожу на лице от подсыхающих слёз. Глотать… больно. Но это только снаружи. Внутри было пусто.

– Значит, выедем ночью. Почему она всё ещё здесь?

Меня повели в Первый дом. Ещё до ступеней я шла сама, потом темному пришлось меня почти на себе тащить. Мы прошли строение насквозь, снова спустились.

Солёный пустырь, на котором никогда ничего не росло, кроме горьких трав и живых камней, был занят мобилями. В один из них, размером с наш сарай для дров, меня, открыв отъехавшую в сторону дверцу, и толкнули. Я села на пол в узком коридорчике. Руки болели, и я спрятала их между животом и подобранными коленями.

– Дверь в уборную прямо за тобой, спальня напротив. Койку любую выбирай. Можешь хоть все. Вряд ли тебе подружек подселят, – странно кривясь, будто у него часть рта плохо двигалась, сказал мой конвоир. Постоял в проеме. – Парень с проклятой кровью дрягхов тебе кто? Любовник?

Мои губы едва разлепились, голос хрипел:

– Брат. Был.

– Это хорошо, что не любовник. Ты сильная. Есть шанс попасть в хорошее место. Повыше. Нетленные всегда выбирают чистых.

3

Что это было: сочувствие или совет? Я попыталась улыбнуться, давая понять, что я все поняла и про уборную, и про койки, и про чистоту. Поднялась, опираясь на стену. Локтем, потому что в раны на руках попала грязь, и с каждой минутой болело и дергало все сильнее. Плащ илфирин запылился. Он был мне велик и волочился по полу. Как я только не наступала на него, пока шла? Наверное, темный придерживал.

Все еще стоит. Почему не уходит?

– Он… Они все?.. Всегда так жестоки?..

– Хозяин, который режет больное животное, жесток? Вам летопись Падения в школе не читают? Огненный дар табу после Эпохи Пламени, когда дрaйхи и другие огненные выжгли полмира. Выжгли бы и весь, если бы не илфирин.

Я потянула с плеч хозяйский плащ. Темный качнул головой.

– Оставь, он даже не вспомнит.

Наконец ушел.

Я толкала дверь, пока не сообразила, что она открывается в сторону, ныряя в перегородку, как внешняя. Затем избавилась от плаща. В уборной было много чуждого, но относительно понятного. Самой непонятной вещью в комнате выглядела я. Так мне показало зеркало.

Я посмотрела на свое лицо в следах от пыли и слез. В проколах на коже все еще посвечивало, глаза тоже… Спазм заставил согнуться над похожей на ракушку чашей для умывания. Из металлического носика тут же пошла вода, с мерзким звуком втягиваясь в отверстие на дне, и меня снова скрутило. От горечи жгло во рту, невыносимо болело. Руки, сердце…

– Думаешь, тебя заберут?

– Думаю, тебя заберут, коза.

– А ты и рад будешь?

– Еще бы. Меньше возни с глупой курой.

– Юрай… А если у меня света нет?

– У всех есть. Не все видят.

От огня очень много света. До сих пор брызжет…

Я сунула руки под теплую воду, боль выбила пузырики на коже, но стало легче. Тогда я содрала с себя платье и встала в другую каменную чашу, на полу. Вода тонкими струйками хлынула отовсюду. Мерцающая энергетическая завеса не давала брызгам разлетаться, на узком мониторе на стене, прямо поверх покрытия, мигали цифры. Остановились. Три минуты. Дохнуло горячим воздухом, как на площади, когда…

Я сдавив пальцы в кулаки, забыв о раненых ладонях, и вскрикнула. В чашу быстро закапало красным. Схватила полотенце из-под крышки держателя, завернула гулей вокруг кисти. Вспомнила про аптечку. Нашла…

Если что-то болело или кто-то ранился сильнее, чем можно было обойтись едкой настойкой и куском полотна, мы бежали в Дом здоровья. Там были разные приспособления и средства, настойки, пилюльки. Все это теперь лежало в ящичке аптечки, которую я вытащила из тумбы под умывальником.

Сходу опознала только пластырь. Пришлось перебирать и читать. Литерные знаки были мелкие, читала я плохо. Ни книг, ни планшета в доме у нас не имелось, а школьная грамота без повторения забывалась быстро. Ко всему на коробках и флаконах оказалось слишком много непонятных слов, но я кое-как справилась, ориентируясь на прочитанное и на внешний вид средства.

Когда пленка бинта залепила ладони, боль стихла и дергать почти перестало.

Мое платье и белье валялись неопрятной кучкой на полу, туда же я бросила полотенце. Кто бы объяснил, что с этим делать?

Смех, похожий на вранье карканье, вырывался толчками, и я прижала руками рот. От того, что смеху некуда было деться, меня стало колотить.

Отпустила. Потом отпустило и меня.

Снова размазала соль по лицу, щипками отозвавшуюся в ссадинах от серебряных когтей, поднялась и методично исследовала все, что могло открываться.

Спустя недолго время я лежала на одной из постелей, которые щелчком откидывались от стены длинной комнаты. Я выбрала ту, что располагалась под окном, закрытым сейчас пласт-шторой. В щели сочился день, настырно лез под сомкнутые веки, и я отвернулась к нему спиной. Жаль, подушки нет, под которую можно спрятать руки. Под подушкой вообще много всего спрятать можно. Но здесь было только возвышение на матрасе, поэтому я просунула руки под себя.

В ладони стучало.

Из странного еще. Найдя в одном из встроенных в стену шкафов тонкую короткую рубашку и штанишки, я бросила свою одежду в обнаруженный в процессе исследований утилизатор, а плащ илфирин забрала с собой. Снова накинула на плечи, утонув в нем. В нем же легла на постель, вытянувшись. Длины хватило, чтобы укрыть и пятки, и пальцы, за которые так любят хватать ночные страхи, стоит хоть краешек высунуть.

От ткани пахло травой под снегом, первыми цветами, белыми, прозрачно-синими на донце, холодно и сладко, едва ощутимо. Принюхаешься – пропадет, а стоит забыть – снова есть. Как страх, о котором нас учат молчать с самого детства, потому что его не разделить ни с кем. Мы рождаемся одни, одни уходим, и гнев у каждого свой.

У меня почти ничего своего. Только страх и шрам на ладони, который скоро затянется. Так лучше, наверное, ведь пусть я пока еще в Идир, я больше ему не принадлежу.

– Интересно, как там, в Навьгорде?

– Никто не вернулся.

– Так плохо?

– Или наоборот. Что пристала, назо́ла? Будто я знаю больше тебя...

– Знаешь.

– Не так, как в Идир, уж точно. Шевели ногами, замаялся тебя, ползня снулого, ждать.

А имя? Мне оставят хотя бы мое имя? Буду вспоминать его всякий раз, как лягу и закрою глаза, тогда не забуду, даже если дадут другое.

Меня зовут Анеле Ренат из оазиса Идир, у меня сестра и бра... В ладони ударило сильнее.

А потом в дверь.

Стучали.

Я вскочила, наступила на край плаща, едва не расшибла лоб. Скрипнув ладонями, отодвинула дверь. С минуту не могла сообразить, как открыть внешнюю, и пятна в глазах мешали, будто я на солнце таращилась, но в комнате было сумрачно, а пятна от того, что вскочила.

Наконец пошипело и открылось. Голос ворвался в щель раньше:

– ...ра? Как вообще заперлась? Запираться не смей. На!

Темный был тот же. Сунул мне в руки пласт-контейнер и смотрел непонятно. Больше на плаш, чем на меня, а я – за него. Снаружи была ночь. И пустошь. Красная и серая. Луна воспаленным глазом глядела вниз, на огрызки скал, камни и песок с неподвижными ежами игольных кустов. Поднимется ветер – побегут.

Мобили стояли. Идира и видно не было, только Край на горизонте, едва заметный на фоне темного неба. Вереница вешек с маяками и натянутой между ними энергосетью охраняла лагерь, гудела едва слышно.

Я проспала отъезд. Я никогда не была за границей оазиса настолько далеко, что не видно опорных столбов ограды. Только Край краем. Как так?

Встряхнутый контейнер начал нагреваться в руках. Я села. Подобрала босые ноги под край плаща. Теперь донце контейнера грело колени, а все остальное зябло. Воздух был тяжелый, как после пожара, и дышалось трудно, будто высоко в горах.

Меня Юрай... Юрай тайком водил за каменный мост, я была едва живая от усталости, пока пришли, но оно того стоило. А здесь не было ни слёзок, которые звенят, ни щекотных, похожих на комья пуха, венчиков снёжек, и эха здесь тоже не было. Никакого. Только дышать нечем.

– Выспалась? Ешь, – темный кивнул на контейнер, посмотрел на мои неловкие попытки открыть, подкатил глаза, протянул руку, сковырнул крышку. Вкусно запахло мясом и хлебными клубнями. Рот наполнился слюной в одно мгновение.

Ложка нашлась в специальной выемке. Я поддела кусочек из контейнера.

– Горячо, – предупредил темный и посмотрел с брезгливой жалостью, когда я подула на то, что собиралась отправить в рот. – Вот же... Я некромаг, а не нянька...

– Тогда зачем?..

– За деньги! – огрызнулся мужчина и отвернулся, грустно опершись плечом в край проема.

Он старался быть грубым, но ему стоило начать это делать сразу, а теперь время упущено. Я не верила в его грубость, он понимал, что я не верю, однако продолжал из упрямства. Невысокий, но крепкий, с жесткими, как перья, черными волосами и кривоватым острым носом, охранник был похож на потрепанного корша или ворна. Последние, более крупные, чем обычные ворны, жили в огрызках старой башни на Старом Месте и редко появлялись в оазисе. У нас считали, что если ворн во двор залетел – к удаче.

– А вас как зовут?

– Еще не хватало, чтоб ты меня зва...

Звук – хриплый вой, клекот и визг – придавленный замерзшим воздухом, прокатился низом. Громыхнуло, ударив по ушам. За скалами, далеко, но ярко, полыхнуло. Молнии прошили серую вату облаков, раскалывая тускло красный лунный диск, как зеркало. Волнoй хлынула пыль, комки игольчатых веток, мелкие камни, невнятный сор. Ударило по изгороди. Сеть дрогнула, зарябив будто чешуя, блеснувшей на солнце рыбины. А я уронила ложку обратно в контейнер так и не донеся до рта. В небо из-за скал брызнуло веретено света, оставляя тающий серебряный росчерк следа, мигнуло тонким острокрылым серпом и пропало.

Темный сплюнул под ноги. Посмотрел туда, где гасло зарево, потом на меня.

– А там?... – выдавила я. – Что?

– Бездна Эфтхáр. Провал. Говорят, там еще до Падения был город эльве. И в Темную эпоху тоже был. Потом дракхи спалили.

– Кто говорит?

– Нетленный. У него бывает... настроение поговорить. Когда он здесь, в пустошах.

– А выл кто?

– Может псы, может огáрки, пленные души в пепле, – пояснил темный непонятное слово, – может еще кто, тут нежити хватает, особенно рядом с Бездной. А свет... так это нетленный забавляется. Ваши в оазисе знатно ему наскучили. Только и развлечений было, что...

Не договорил. Ну да, кому развлечение, а кому... Тем, кто за скалами выл, тоже весело было, судя по воплям.

– А где все?

– Спят. Друг у дружки на головах. Только ты в отдельном боксе. Мясом чистым кормят... Ты есть будешь?

– Хотите? – я подвинула контейнер к краю коленей, а сама потеснилась чуть в сторону, чтобы можно было рядом на ступеньку сесть.

– Ты правда простая или издеваешься? – темный смотрел с подозрением. – Сама ешь. Зеленая вся.

Я пожала плечами, зачерпнула уже подостывшие кусочки... Остановилась только, когда ложка поскребла по дну. День прошел и часть ночи, а у меня только каша была понюхать и компот посмотреть.

– Сразу бы. А то нетленный тоску развеет, аппетит нагуляет... Вон как потратился. Там небось на километр все благодатью выжгло. Что смотришь? Или думаешь, тебе за красивые глаза такой простор?

Мигом стало холодно, съеденный впопыхах ужин попросился обратно.

– За так ничего не бывает. Привыкай, – добавил он.

Я дернула закрыть дверь, темный удержал.

– Звать меня нэр Пехт или мастер Пехт, дверь не запирать, наружу не ходить. Нетленный придет, молчи и делай, что скажет, сама. Если жить хочешь. Или он попросит, и ты все равно сделаешь, но будет совсем-совсем иначе.

Рука с коротко стриженными ногтями отпустила створку. Щелкнуло.

Я вошла в уборную, напилась из горсти. Вернулась в комнату. Задвигая дверь, прижала край плаща, дернула, упала, снова сбила ладони. И локти. Ползком подобралась к постели, легла и думала, так ли мне хочется жить?

4

Койки не должны были пустовать. Вряд ли соседки по боксу стали бы разговаривать о будущем, но даже в этом молчании не было бы так пусто. В оазисе, дома, я редко оставалась одна и часто тяготилась этим, а теперь одиночество мучило. Стены давили и тянуло выйти.

Болела ладонь с ожогом. Новая повязка не помогла. Боль притупилась, но осталась. Вокруг раны припухло, кожа воспалилась и пальцы сгибались плохо. Кажется, я по незнанию сразу неправильно обработала. Ощущение, словно раскалившееся серебро все еще в моей руке, вплавилось внутрь и жжет, как жгут слова мастера Пехта, безжалостные и правдивые. Правда всегда безжалостна и не оставляет места для фантазий. Так что я лежала и ждала, когда хозяин явится подкрепить силы и не заметила, как забилась в тревожном полусне.

Приснилось, что мы с братом идем через каменный мост, к котором полно провалов. Мост почти лишен плетни, осталось лишь несколько столбов по обеим сторонам. В сумерках шары на столбах немного светятся, как едкая плесень в подвaле. Со дна Прорвы, провала между Идиром и Старым Местом, медленно поднимается туман.

Обычно к утру туман стоял вровень с Краем, и тогда провал казался белой шевелящейся рекой. Но было слишком рано. Еще до рассвета. Туман, хоть поднялся и уже заволакивал мост, был редкий.

Я лежала животом на камнях и смотрела в пролом сквозь дыру. Мост давно обвалился бы, если бы не странные ветвистые наросты из более светлого камня с темными прожилками, похожими на вены.

Каменные корни тянулись с противоположного стороны пропасти и где-то поддерживали, а где-то пронизывали толщу моста насквозь. Часть корней выросла в Край, и я представила, как они тянутся под Идиром до центра поселка и сворачиваются в спираль, потому что ограда не дает им расти дальше.

– Идем, поползень, или не успеем. Уже жалею, что взял тебя, – голос Юрая звучал в тумане глухо и низко.

Мне померещилось, что у брата два острых крыла, сотканных из тени и туманной взвеси, мерцающей от призрачного света столба, рядом с которым он остановился. Я поднялась, не дожидаясь, когда Юрай подойдет и вздернет меня за воротник, как кощь за загривок.

– Это корни?

– Корни, – ворчливо ответил он. – Из Старого Места. Все Старое Место такой камень.

Про крыля я не спрашивала, вокруг меня самой тоже была тень странной формы, будто теней не одна, а несколько, одна в другой – проделки тумана, мираж.

Юрай во сне был взрослый, а я ощущала себя ребенком, хотя разница между нами меньше двух лет. А еще мне было холодно, я дрожала и прижималась поближе к горячему боку брата, он смотрел на меня пламенем из глаз и гладил по голове тяжелой горячей ладонью.

Во рту сделалось сухо. Невыносимо хотелось пить. Я с трудом вынырнула из морока и открыла глаза.

Знобило, голова казалась тяжелой и огромной, будто набитой туманом из моего сна. Кое-как встала, добрела до уборной, напилась. Рука болела сильнее.

За окном все еще было темно, и я снова легла.

Сколько времени прошло, я не понимала, но так измаялась от боли, что ждала прихода илфирин, как избавления. Да только никто не торопился. Наверное поэтому я встала, нашла оставленные в уборной туфли, надела и вышла наружу, хоть мне и запретили.

Сначала я просто сидела на пороге, не высовываясь. Камешек все еще был внутри, в туфле. Теперь – под ступней. Чтобы его почувствовать, приходилось придавливать ногу к ступеньке, а можно было встать. Так что я встала.

Шла вдоль бокса, касаясь рукой, чтобы не споткнуться, потому что перед глазами иногда плыло, приходилось останавливаться. Во время остановки я прижимала пылающий лоб к корпусу бокса, от прохлады в голове прояснялось. Так бы и стоять, но меня тянуло дальше, и я вновь переставляла ноги одну за другой.

Воздух был все так же нехорош, дышалось тяжело не только от лихорадки, но все равно лучше, чем в внутри. Плащ волочился по земле, а за мной – длинный след, будто кого-то тащили. Наверняка на подкладке, уже полно пыли и мелкого сора. Решила, что пройду до конца мобиля и вернусь. Но дошла и увидела следующий, совсем не похожий на мой и прочие.

Скорее платформа. Основание с подошвой, удерживающей конструкцию над землей во время пути, бортики и тент. Больше, чем мой бокс раза в два, но не точно, из-за лихорадки расстояния шутил со мной, и близкое казалось далеким, а далекое наоборот. Под тентом что-то тяжелое, стоит не в центре, потому что платформа с одного края просела, вдавившись в грунт.

Порыв ветра, сверху и чуть сбоку, был внезапным, ледяным, но таким приятным, что я, прикрыв глаза, подставила ему лицо. На веки что-то просыпалось. Или брызнуло?

Снег!

Крупинки растаяли почти в тот же момент, как коснулись кожи, оставив на щеках и губах бисерные капли, а край тента отогнулся и, наверное, я бредила, потому что оттуда слышался звук. Даже не звук, ощущение, что зазвучит, только руку протяни, будто образовавшаяся щель была слишком узка, чтобы выпустить это наружу.

Несколько шагов, и я оказалась рядом с платформой.

Я не сама, ветер меня толкнул.

Рука потянулась к углу тента, но за мгновение до того, как я коснулась соскочившего с крючка запорного кольца, запястье оказалось в капкане чужой руки.

Его.

Как подошел так близко, что я не заметила? Давно ли стоит здесь, наблюдая? Возможно то, о чем говорил Пехт, прямо здесь или отведет в мобиль? Мой или свой? Как это будет?

На нетленном рубашка без рукавов, ткань тонкая и на просвет видна грудь и рельеф торса. Я знаю… чую, что он как камень, живой камень, что врос корнями в мост над Прорвой, только вместо темных прожилок – серебро.

И ведь он даже рта не открыл, не сказал ничего, а меня тянет, как на привязи, как в бездну провала, когда стоишь на Краю и смотришь вниз.

От запаха холодной травы голова пошла кругом, холеные пальцы с длинными ногтями придавили порез от ножа, и теперь обе руки болели, и лишь эта боль не давала поддаться.

Ближе. Чтобы дышать…

Коснуться. Прыгнуть. Шею подставить…

Чтобы мой свет, что лился с ладоней на площади, стал его.

Чтобы – не больно.

Но стало только больнее.

– Терпи, – будто сквозь сжатые зубы процедил нетленный.

Его пальцы безжалостно сковыpнули пленку бинта с обеих моих ладоней. Та, которую ранило мертвое железо, лежала в обычной руке, та, на которой ожог, распухшая и воспаленная, – в когтистой лапе из серебра. Обе были холодные. Он и сам был холодный, хотелось лбом прижаться, как к корпусу мобиля. Я качнулась навстречу.

– Терпи, – повторил илфирин, едва шевельнув ртом, а у меня ноги подгибались даже от этого, едва уловимого звука, который резонировал с вещью, что пряталась под тентом, уже закрытым на все кольца.

Крылья носа вечного вздрагивали, под верхней губой стали заметны иглы клыков. Блеклого света от ограды и мелких светильников по углам мобиля было достаточно, чтобы видеть, но поднять взгляд выше, к глазам, моих сил не доставало. Их едва хватало на то, чтобы… терпеть.

Стояла я наверняка лишь благодаря рукам илфирин. Смотрела на волосы в искрах капель, будто в них снежинки таяли, и жадно, со всхлипами, вдыхала прохладу со вкусом талой воды и первых цветов, что распускаются прямо под снегом. Смотрела, как с пальцев, что охватили мои запястья, сочится блеклый, похожий на рассветную дымку, свет и гаснет, растворяясь, впитываясь.

Боль ушла вдруг, из меня будто кости вынули.

Повело.

Не удержалась.

И правда – как камень. Только… живой.

По телу вечного пробежала мелкая дрожь, в груди глухо толкнулось. Когти серебряной руки придавили мне плечо у основания шеи, одно движение и проткнут.

Сейчас… Сейчас возьмет…

Я хочу, чтобы…

Он перехватил, сдавил плечи, отстраняя. Моя голова, как у тряпичной куклы, мотнулась назад, подставляя горло. Он склонился. Высокий, как Юрай, или даже выше. Шумно вдохнул, едва касаясь краешками клыков там, где под кожей неистово билось.

Я втягивала воздух короткими судорожными рывками, мучаясь от того, что он все никак не…

– Терпи, – вновь сказал нетленный, снова мотал плащом, капюшон накинул, подхватил как ребенка.

До входа в бокс оказалось всего четыре шага, а я шла целую вечность. И все эти четыре шага – целую вечность – он не меня, так и не тронул. Отнял только боль. Внутри, уже в мобиле, усадил на постель, вернулся с перевернутой мною аптечкой. Выпутал из плаща руки, вялые и безвольные ровно до момента, как он вновь коснулся голой кожи.

Жалкие звуки, всхлипы и мольба в голосе, который точно был мой, и мучительное притяжение. От притяжения было так же больно, как от всопавшейся раны, и так же пульсировало. Казалось, что я схожу с ума.

Меня колотило от запаха антисептика, потому что он не давал мне слышать цветы под снегом. Я порывалась сбросить капюшон, мешающий посмотреть на невыносимо прекрасное лицо, пока вечный не велел сесть ровно. Я повиновалась, дрожа теперь уже от его голоса, но ослушаться не могла, потому что он попросил.

Я жадно следила за руками, накладывающими повязку. Только их было видно. Иногда его пальцы замирали, и время натягивалось струной у меня внутри. Тянуло прилечь, почувствовать щекой его руку в панцире серебра и другую, белую. Потереться о нее, поймать губами подушечку пальца…

Вытянувшиеся когти дернулись, кольнули кожу. И снова:

– Терпи. – А потом: – Спи.

Глаза послушно закрылись, жгучее наваждение медленно отпускало, а я снова шла по мосту с братом.

Отстала. Видела силуэт в тумане и контуры крыльев, сотканных из тени и подсвеченной серебром туманной взвеси. Другие. Как у фигурки, что осталась лежать где-то в пыли на площади в Идир. И волосы были другие. Длинные, а не короткие, как Юрай носил. И вообще это был не он. Но это не важно. Туман путал ноги и мешал, и сколько бы я ни пыталась идти быстрее, расстояние между мною тем, кто шел впереди, оставалось прежним – четыре шага. Целая вечность.

Когда наконец наступило утро, оказалось, что я потеряла туфлю. Ту самую, с камешком.

5

Я лежала на спине, по потолку, чуть покачиваясь, скользили блеклые полосы сочащегося сквозь щели пластшторы света. Под спиной покачивалось тоже. Мы двигались.

Вчерашняя ночь спуталась, и я уже и сказать точно не могла, что именно было явно, а что пригрезилось, как каменный мост и непохожий на себя Юрай. Слишком взрослый. Стал бы он когда-нибудь таким, как приснилось? И, может, хорошо, что он так и не оглянулся на том мосту, значит, когда-нибудь мир позволит ему родиться снова. Тот, кто оборачивается, прощается, потому что уходит навсегда. Это было в сказке об анхеле, крылатых людях, которые жили в горах за Старым Местом. Они верили, что родятся снова, потому клали своим умершим в лодку из лозы крылатые фигурки и перо. Крылья – чтобы снова летать, а перо, чтобы было тепло. И отдавали тело пламени.

В Идире тоже сжигали мертвых, но если кто-то уходил навсегда, тело оставляли в специальном боксе в Доме здоровья, а на следующий день забирали запаянную капсулу с прахом, и на ограде оазиса появлялась новая клетка для искры. Ночью они мерцали, как далекие небесные огни. Даже после тех, у которых при жизни стояла «пустая» печать. От Юрая искры не осталось, а его убийца…