Текст книги "Ненависть и свет между нами (СИ)"

Автор книги: Мара Вересень

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)

– Это мой дом, – разомкнул губы Эф-Феррат. – Значит, правила – мои.

– Как скажешь, – нарочито безразлично отозвался Фа-Лод.

Он, как всегда, не сдерживал голос, и мне стоило некоторых дополнительных усилий, чтобы сопротивляться желанию смотреть на него, как и стоять неподвижно. И не только мне. Разве что Вала и Эсси были более привычны к своему владельцу.

Каждой хаэльти велели подать Фа-Лоду ее украшение-бусину. Кроме меня. Пока девушки подходили, Сумеречный Лис удерживал меня рядом. Он наматывал на пальцы свободной руки ленту от моего браслета и улыбался.

Хаэльти Фер-Фаала и сестры опустили свои украшения в другую ладонь нетленного. Вала и Эсси, проходя мимо, коснулись меня в знак приветствия. Внутри щемяще-трогательно и немного горько отозвалось: раньше я легко отличала их друг от дружки, а теперь они стали, как безликие слуги в Рассветном.

– Твоя очередь, ясная, – пропел Фа-Лод.

Он отпустил ленту, собрал длинные ладони лодочкой и велел мне выбрать одну из бусин, не отводя взгляда от его прекрасных темных глаз, полных жадных, манящих, колючих звезд.

– Возьми, – позвал он.

– Фа-Лод, – одернул приятеля Лунный Волк, – разве игра уже началась?

– Она и не заканчивалась, – ласково улыбался темноволосый илфирин, а в моей сомкнутой руке уже пряталась выбранная бусина.

Ощущение прикосновения к рукам Фа-Лода, как и его взгляд, будто по кромке лезвия.

У страха столько оттенков... Кио, сестры-близнецы, незнакомые мне хаэльти Фер-Фаала. Лунный Волк запивает страх взятым со столика напитком. Эф-Феррат неподвижен, краем чуть отросшего когтя он ведет по краю своего бокала, заставляя стекло отзываться голосом ветра, сквозящего в щели. Фа-Лод раскрывает мою ладонь.

– Кайнен, – произносит он и...

Эсси... Эсси выходит в центр зала с белым лицом.

Фер-Фаал качнул головой, уступая право играть хозяину и другому гостю, а Эф-Феррат и Фа-Лод в тот же миг приказали:

– Иди...

Суть жестокого развлечения – заставить «игрушку» шагнуть навстречу тому, чей приказ будет звучать громче.

На Эсси печать принадлежности одного, но другой сильнее.

– Сюда...

Девушка металась, как бабочка, попавшая в сеть. Она вытянулась, приподнимаясь на цыпочках, прогнувшись в спине, отведя напряженные руки назад, коротко выдохнула, мелко задрожала и сломанной куклой осела на пол. Следом за Эсси, полыхнув, словно придавленная пальцами свеча, упала ее сестра.

“Два потока, ученица Анелe”

– Каждый наш поступок, выбор определяет, где и кем мы будем в следующий миг своей жизни. Свернуть направо или налево, согласиться, отказаться...

– Тебе было позволено выбрать кого-то одного.

– Поэтому так приятно, что мои новые игрушки продавались комплектом...

“Дыши”

Два потока. Дышу. Иду. Несколько шагов до кресла Эф-Феррата. Поворот. Маска спокойствия. Встать рядом с Кио. Ее лицо – такая же маска, а под ней – триумф, облегчение, презрительная жалость.

– Обидно, – брезгливо произнес «владелец».

Мертвые девушки занимали его теперь не больше пустого бокала на столике рядом с креслом. Слуги быстро унесли обеих, а мне продолжал чудиться бледно-золотой флёр там, где они лежали. Дымка стелилась по полу, тянулась к ногам Фа-Лода, тонула в меняющейся очертания тени, которую он отбрасывал.

Последний свет сделал светлую кожу илфирин теплее, а глаза ярче, добавил мягкости в голос, но скрипнули перстни на пальцах, поймавших одну на двоих сестер искру, щелкнул прижатый к небу язык, перекатился кадык на шее, и наваждение развеялось без следа. Чудовище. Прекрасное чудовище. Как все. Остальное – маска.

– С каждым годом они все слабее. Что насчет тебя, Эф-Феррат?

– Поединок воли? Что ты принял?

– Пока ничего, – Фа-Лод широко улыбнулся и провел языком по выступающим клыкам.

– Ставка? – спросил Белый Ворон.

– Я лишился двух новых игрушек. Отдашь мне одну из своих.

– Какой будет эм-образ?

– Убей, – оскалился Фа-Лод и тут же повторил иначе, ударив своей волей в Эф-Феррата.

Я стояла над бездной, на краю провала на мосту, и камень крошился. По капле, по пылинке.

Один – острые звезды, горькая соль, обволакивающий тяжелый запах пушистых соцветий красного сада. Другой – ртутное серебро, иней, цветы сквозь снег и просвеченное солнцем ледяное кружево.

Два потока. Больше. Разбить себя на осколки и каждый развернуть зеркалом против чужой воли. Они скрипят, как перстни Фа-Лода, когда он перебирает пальцами. Больно. Режет. И мой свет сочится, как кровь.

Мне так казалось.

Фер-Фаал лениво потягивал напиток из очередного бокала и сыто щурился, прикрыв своих девиц облаком силы, как плащом.

Кио держалась, ее глаза сверкали, отражая ярость Эф-Феррата. А мои?

Я порезалась об осколки, стоя над бездной. Между ключиц плавилась золотом бусина – чистый свет. С каждым ударом сердца его становилось больше. Сейчас. Оборвется...

Эф-Феррат...

Они сорвались с кресел, оскалив зубы, так стремительно, что казалось, что тела оставляют в воздухе светящийся шлейф.

Удар.

Вихрь.

Всё, что угодило в него, распалось крошевом, замерло и брызнуло в стороны. Мелькнул в круговерти черный щелк, край серебряного крыла. Кресло разлетелось трубой, часть окна выгнулась и лопнула. Брызнуло алым, и кровавый бисер смешался с осколками.

Замерло...

По полу от вмятин змеились трещины, врывающийся в зал ветер дрожал ножами разбитого окна. Эф-Феррат удерживал Фа-Лода, намотав на серебряный панцирь черные ряди, колено упираясь в лопатки, голова Сумеречного Лиса была завернута на бок так, что Фа-Лод, не мешай ему Белой Ворон, без труда полюбовался бы на свои пятки. Наряды обоих были порваны и изгвазданы в крови. С волос Эф-Феррата капало, из пробитого бока сочилось.

– Ты проиграл, – произнес Эф-Феррат и опять прижал дернувшегося противника. Плеснуло, и красных пятен на полу добавилось.

– В тебе дыра, – Фа-Лод смеялся, хрипел и отплевывался. – Я рад, что она будет портить твое настроение, пока не затянется. Пусть недолго, но достаточно.

– Оно уже испорчено. Устроить тебе незапланированное свидание с кольбелью? – Когти закованной в броню руки потянули в сторону, позвонки в шее Фа-Лода сочно хрустнули.

– Не-е-ет, я не настолько тебя оскорбил, а здесь сейчас становится слишком интересно. Не хочу это пропустить.

Фер-Фаал звучно хлопнул ладонями и объявил ничью.

– Ты не играл, механик, – сказал Фа-Лод, который лежал на том же месте, где недавно погибла Эсси. – Ты ведь любишь такие забавы.

Вывернутые кости вставали на место, таяли кровоподтеки и ссадины, кровь будто впитывалась обратно сквозь поры в коже. У обоих спорщиков. Эф-Феррат регенерировал медленнее, но и пострадал меньше, исключая рану чуть ниже груди, будто Фа-Лод хотел вырвать противнику сердце.

– Играть в приоритет на хаэльти? – переспросил Фер-Фаал. – Для этого есть иннарэ и мельды. А что касается лично ваших забав, то это лично ваши забавы. Знаете, теперь вы двое еще больше похожи друг на друга. И я шел сюда не играть. У меня к тебе разговор, Эф-Феррат. В совете считают, ты слишком лоялен с темными, и подозревают, что затеваешь что-то опасное.

– Кто считает?

– Многие.

– И ты?

– И я. Иначе бы не пришел. Я всегда играю в открытую. Фа-Лод? Не хочешь полежать где-то еще?

– Лучше посижу.

Эф-Феррат отпустил его, и он встал.

Слуга принес для илфирин длинные накидки взамен испорченной одежды, двое других издевали зал от сломанной мебели. С мелким сором справился Лунный Волк. Повинуюсь движению пальцев Эф-Феррата, зарастало инеистой паутиной, становясь все плотнее, стекло. Под взглядом Фа-Лода с хрустом, как недавно его собственные кости, выправлялся пол.

Свет, который мы отдаем ради жизни, сочился с кончиков пальцев нетленных, убирая следы недавней стычки, затеянной ради забавы.

Нас отослали прочь. Хаэльти Фер-Фаала увела в одну из гостевых комнат служанка, Кио дернула меня за руку, заставляя поклониться, а я не могла оторвать взгляда от спины глядящего на себя в осколок зеркала Эф-Феррата. Кровь из раны на боку все еще сочилась, пачкая одежду, брызги на закованной в серебро руке выглядели как рубиновые искры. Красным мерцали глаза, выдавая голод, который пробивался сквозь возведенный мною барьер. Чем дольше сочилось, тем сильнее становился голод. И желание... Взять... сейчас...

“Возь.. ми…”

Он обернулся, резко, хищно. Дрогнули крылья носа, блеснули белоснежные иглы клыков.

Кио толкнула меня прочь, под арку и дальше в коридор. Протащила несколько шагов и снова толкнула, больно прижав лопатками к стене.

– За что?

– Никогда не делись в присутствии других илфирин, не предлагай, – шипела она прямо в лицо, впиваясь ногтями в мои плечи, вымещая на мне свой страх от произошедшего в зале. – Ты делаешь себя доступной, а его выставляешь уязвимым.

– Уязвимым? Это? Тебя это сейчас волнует?

Оставшаяся в моей руке бусина от украшения погибшей Эсси жгла ничуть не слабее расплавленного серебра, удары сердца причиняли почти физическую боль, я вся была словно в огне. И продолжала чувствовать голод Эф-Феррата, а липкие взгляды Фа-Лода, казалось, можно содрать с себя только вместе с кожей. Как и последние прикосновения сестер до того, как все случилось.

– Он не оградил нас щитом, как Фер-Фаал своих хаэльти, – выпалила я то, что терзало меня так же, как вина.

– Ему нужны были силы для поединка.

– Чтобы в любой момент…

– Это не важно! Мне плевать, как тебе удается делиться на расстоянии и не касаясь его, но не смей! Ты его позоришь. Даже если на тебе нет печати, это не значит, что ты можешь вести себя как иннарэ!

– В пустошах он не стеснялся темных. Особенно во время нападения.

– Здесь не пустоши! Здесь есть правила! – едва не срываясь на крик продолжала Кио.

– Не для них. Да и для нас только одно, о котором ты сказала мне перед тем, как войти: молчи и делай.

– Вот и молчи.

– Я не хочу быть вещью.

– Пока на тебе нет его печати…

– Вот именно! Пока на мне нет его печати, у меня есть…

– Ничего. Ничего у тебя нет, кроме него, как ни старайся. Не веришь? Я могу доказать это одним словом, – она приблизилась еще больше, прижалась своей щекой к моей, а ладонью к центру груди и, прикрыв длинные ресницы, касаясь губами уха, прошептала: – Эф-Феррат...

Сердце под ладонью дернулось, отзываясь, а Кио отступила с презрительной и торжествующей улыбкой на губах.

– Сегодня он будет особенно… голоден.

– И кто из нас ведет себя, как иннарэ?

Прозвучало жалко. Удаляющаяся прочь Кио даже внимания не обратила на мой детский выкрик в спину. Она была права во многом, но не во всем. Эф-Феррат… Эф-Феррат не единственное, что у меня есть.

3

Моей бравады и решимости хватило ненадолго. Как раз оттереть с кожи ощущение от взглядов Фа-Лода. Но душа оказалось недостаточно, и я воспользовалась купальней, налив в чашу столько разных шампуней и мыла, что из плотной пены можно было снежки лепить.

В носу щипало. Я извела океан воды, чтобы смыть всё это с себя.

Но сколько бы я ни терла себя губкой, сколько ни растирала распаренную от горячей воды кожу, касание рук Валы и Эсси словно корни в меня пустили, отпечатавшись не просто на коже, на одной из граней души, как воспоминания о доме, родителях и сестре, как Юрай, как мастер Пехт.

Я тянула из себя свет и прятала острое, заматывала слой за слоем, а оно всё равно саднило и мучило.

Их больше нет.

Я выбирала...

Я...

Снова не пошла в общую гостиную. Погасила весь свет в комнатах. Закат был красным, как пролившаяся кровь, и золотым, как последний свет, а первая мигнувшая мне звезда, как общая на двоих сестер искра сути.

Я...

Хотела бросить красную бусину Эсси вниз. Размахнуться и швырнуть. Но вместо этого спрятала в свой тайник, к камешку, эмфону и костяному гребню. Сова укоризненно смотрела тусклыми больными глазами, и я поспешила захлопнуть крышку аптечки.

Я...

Пыталась уснуть. Ложилась и так и сяк, забывалась и вскакивала, натыкаясь руками или лицом на скомканный плащ. Я отпихивала его в темноте, но он, словно живой, вновь оказывался рядом. Кололся камешками воротника, ластился гладкой тканью подкладки.

Я...

Сбежала из спальни, бродила по комнатам в темноте, чувствуя спиной ночь, что звездами смотрела из окон, пока я не повернулась к ней лицом, пока не обняла себя, потому что больше было некому, пока не прижалась к стеклу. Умирающая луна – опрокинутая чаша. Шлейф Серой Дороги – пролитый свет. И отражение напротив.

Я...

Я выбирала...

Их больше нет.

– Прекрати! – голос ворвался в комнату раньше, чем его хозяин. Затем дверь распахнулась, и Эф-Феррат встал рядом. Чуть позади. Близко. И точно так же прижался лбом к стеклу.

Я слышала его пульс. Алые блики в глазах нетленного гасли, и сквозь стылое серебро било пронзительной бирюзой. В такт пульсу. Моему.

– Прекрати, – просил–приказывал голос. – Ты мешаешь. Закрылась. Не поддаешься. Не слышишь меня. – И тише, проницательнее, как бирюза сквозь серебро: – Откуда столько вины?

– Я... Я выбирала!

Я закрыла глаза, чтобы не пролилось. Чтобы...

– Нет. Хватит. Я себя не слышу от твоей горечи. Прекрати. Повернись... Нет, замри.

Я не могла видеть, но знала – в свете луны он как статуя, вдруг решившая заговорить. Говорил. И казалось – не только мне.

– Сосредоточься на внешнем. Что чувствуешь?

Он выше. Он говорит, и его дыхание на моих волосах на макушке.

Нет. Не только дыхание.

– Что чувствуешь?. Сейчас...

– Это... – в груди снова больно, но иначе. – Это поцелуй?

– Нет. Не совсем. Или я лгу. Я касаюсь губами твоих волос. Посмотри на меня. Посмотри. Смотри. Слушай.

Я прижала к стеклу ладонь. Ту, что со шрамом. Слушала. Смотрела.

– Что еще? – шептал голос, отзываясь во мне, и молчать о важном стало невозможно.

Стекло, теплое, и холодное с той стороны. Сыплет. Снег. Там снег? – Снег. Случается иногда. —Похоже на... белые перья. – Дыши. —Дышу. – Хорошо. У тебя получается. Мне легче. Я слышу теперь не только тебя. Откуда бы столько птиц так высоко? —Птицы? – Перья. Ты сказала про белые перья. Почему ты так грезишь небом? Откуда?.. Эти мысли? – Видела анхеле. Ребенком. Никто не верит. – Возможно. Они правы. А возможно это был кто-то... вроде меня.*

– Вы?

– Я.

Рука в серебре ложится поверх моей руки со шрамом, прячет ее, и я чувствую... теплое.

“Дыши. – Дышу. – Хорошо. Легче. Мне легче. А тебе? – И мне.”

Отражение двоится, я вижу его лицо и свое, будто мы перед зеркалом, будто мы – зеркало. Каждый друг для друга.

Мое отражение вытаскивает ладонь и касается его кисти сверху, накрывает серебряный панцирь, и металл плывет под пальцами, как изморозь на стекле от дыхания. Тает. Я чувствую–слышу–знаю – теплое. Гладкая кожа, пульс... Поцелуй...

– С тобой я позволяю себе больше, чем с прочими. Больше, чем нужно. Больше, чем могу.

Рука на шее, под подбородком, вдоль ключицы и на спине, там, где сквозит в голые отростки моих придуманных крыльев. Обнимает. Теперь есть кому. Одной рукой. Ему просто. Но обеими крепче. Теплее. Ярче.

Прячет.

Сердце стучит.

Эф-Феррат... Эф-Феррат...

И мне бы закрыть глаза, но тогда, как я смогу видеть, как тает взгляд его бирюзой, как я сияю на донышке этих глаз бледным золотом, отражаясь, как он во мне, глубоко, отражается так же. И кажется, что то самое, что я всегда слышу, когда он рядом, и знаю, как начать и дополнить, вот–вот прозвучит.

“Что это?”

“Свет. Это твой свет во мне... Твой свет.”

– Мой… свет. Останься. Пока я… Пока я не усну.

– Снова?

Я развернулась, обняла, скользя ладонями по мерцающей коже, потянулась к лицу и губам. К острому. Согреть. Дышать.

Поцелуй. Или я лгу. Всего лишь касание. Музыка, от которой…

“Дышать… не могу. Это слишком... ”

Он оттолкнул меня, оборвав поцелуй и мелодию света. Ушел. А мою вину и горечь унес с собой. Всю до капли.

Осталось отражение внутри меня, с бирюзой в глазах и теплыми руками, по которым живым серебром во впадинках и шрамах рисунок диковинной лозы. Белым по белому.

Осталось светлое сожаление и немного печали. То, что я теперь чувствую, когда вспоминаю Идир и Юрая.

Остался запах тающего льда, прохладных цветов в росе и тепло его губ на волосах, лице, шее. Как печать.

– Это зависимость, – жаловалась я чуть позже костяной сове, разыскивая непонятно куда запропастившийся пластырь.

Оцарапалась, а пластырь никак не могла найти. Губы саднило и спину. Спину особенно. Особенно там, где бывают крылья.

– Что ты помнишь о Дне Гнева?

– Прекрасно помню тебя с двумя боевыми серпами, поднятый ими алый туман... Себя я тоже помню. В Ан-Нар было слишком много зеркал... Помню, как отвратно говорить обожженными связками, как гадко ломит спину на месте выдранного крыла...

До спины, нечаянно оцарапанной острыми кончиками когтей, мне было не дотянуться, а царапинки на губах, места, где они были совсем недавно, я трогала языком. У живого серебра вкус крови. Оно таяло под моей ладонью, и немного осталось. Капля. Я попробовала. Теперь мне хотелось спать. Но прежде чем уйти, я собрала всё, что разворошила, и вернула аптечку в ящик под раковиной.

Добрела до спальни, свернулась комком на постели, развороченной прежними попытками уснуть, и закрыла глаза. Завтра важный день.

* * *

Он начался не с завтрака и нарядов, а с Киo, влетевшей ко мне разъяренной фурией.

Я вставала рано, и служанка приходила задолго до того, как было принято подавать завтрак. Киo оттолкнула ее и велела убираться.

Даже так, с осунувшимся лицом, в небрежно наброшенном халате и кое-как расчесанными волосами, она была красива. Глаза сверкали, вызывающе алели губы. Будь у нее хоть что-то в руках – это что-то уже летело бы в меня, а так она, остановившись в двух шагах, шипела рассерженной дикой кошкой, сжав кулаки до белых костяшек.

– Он был с тобой этой ночью? Отвечай! Был? Я слышала его голод. Слышала его… желание. Видела его в коридоре у твоей двери… Он выходил, сочась светом, как кровью после поединка с Фа-Лодом. Что? Что ты делаешь с ним? Как? Как ты это делаешь? Почему он с тобой такой… живой?! Ненавижу. Ненавижу тебя!

Она была колючей и красивой, как дикая слива. Иглы с палец и алые цветы. Заденешь щип – и будешь неделю ходить с распухшей рукой. Но мы с братом, да и не только мы, все равно лазили на край оазиса к Воющим скалам, чтобы сорвать хоть ветку ко дню Красной луны, когда в домах принято было поздравлять матерей и девушек, вошедших в брачный возраст.

Мать всегда радовалась и тут же ругала, а отец вытаскивал ремень, брал Юрая за воротник и отводил к сараю, чтобы отсыпать заслуженное. Только никто не знал, что на склон, хрупкий, похожий от ветра на слоистый пирог, лазила я, как более легкая, а Юрай только страховал внизу и подсказывал, куда лучше ноги ставить.

Я молчала. Тогда. И сейчас тоже. То, что было вчера, – только мое. Как страх, о котором нас учат молчать с самого детства, потому что его не разделить ни с кем. Мы рождаемся одни, одни уходим, и то, что делает нас живыми, у каждого свое.

Мы были в гардеробной, куда я перед завтраком зашла посмотреть на свой крылатый наряд. После визита Эф-Феррата у меня больше не было сопротивления его выбору. Мне предстояло решить, какой из гребней станет удерживать мои волосы во время церемонии в башне Хэлль: тот, что доставили с платьем, или костяная сова Мориона. Всего лишь.

Киo, кажется, заметила свое отражение. Поэтому что отступила на шаг, нервно провела по волосам, одернула халат.

Гневный румянец таял, на лице вновь было привычное выражение высокомерного жалостливого снисхождения, но...

– Зависть – предвестница раздора, раздор – отец злобы, злоба – мать ненависти, а ненависть оголяет суть и показывает, каковы мы есть, – произнесла я, невольно копируя интонации мастера Пехта. – Теперь я знаю тебя, Аcилая.

Она улыбнулась, даже не стала исправлять меня или ругать, что я назвала ее не тем именем. Вместо этого она подошла к платью, стойку с которым я выдвинула из шкафа.

– Жила-была девушка, красивая, как звезда. Она сияла так ярко, что проезжавший мимо юноша-эльве попросил ее стать его, – нараспев заговорила Киo и пошла вокруг, касаясь пальцами похожих на перья лоскутков, а обойдя, направилась к столику, где стояли раскрытые футляры с браслетами и гребнем.– Многие завидовали ей и раньше, а теперь еще больше озлобились.

– Я знаю эту сказку, – оборвала я ее.

– Тем проще. Ты ведь помнишь, что случилось с девушкой? – пальчики Кио пробежались по гребню. На модели в каталоге ободок полностью прятался в волосах, оставляя снаружи только кончики-лучи с искрящимися камешками.

Кио смотрела на меня, медленно вела по украшению в обратную сторону, и там, где она касалась, мерцало, а металл темнел и рассыпался серой пылью, так сильна была ее ненависть.

– Хочешь стать враной, Анеле? Тогда оставь мысли о нем. Оставь. Его. Мне.

Она замахнулась, и футляр, выбросив вверх облако быстро оседающей пыли, полетел на пол. Ножка в высокой туфле надавила на крышку. Хруст был похож на крошащуюся скорлупу. Или кости.

– Мне ведь даже не нужно будет врать, я только скажу правду. Я знаю твой секрет, выскочка. Твой темный секрет. Вот только, когда тебя осудят, не будет башни и луны, на которую можно смотреть. Там, куда ты попадаешь, не видно неба. Тебе, закованной в клетке собственного тела до самой смерти, а придет она очень нескоро, останется лишь кричать во тьму, но даже криков твоих никто не услышит. Ни твоих, ни того ублюдка, которому ты бегаешь на свидания в Центр и с которым гуляешь в Низу. Хочешь, чтобы стало так?

И на этот раз я смолчала. Кио приняла мое молчание как смирение, я не стала ее разубеждать. Мне немного жаль было украшения, но она, сама того не зная, помогла мне сделать выбор.

– Все хаэльти Закатного, кроме нас с тобой, почти пусты, – произнесла Кио, обходя сор, оставшийся от футляра с украшением. – Так что Эф-Феррат... Эф... Феррат... – по слогам произнесла она, словно издеваясь, – специально отослал меня, чтобы не выглядеть посмешищем на церемонии.

И в этом я не стала ее разубеждать. У нее было право на иллюзии так же, как у меня на секреты.

Я мечтала, чтобы она наконец ушла, и тут заметила в вырезе чересчур глубоко распахнувшегося халата странную подвеску. Это была голова животного с рогом на лбу в профиль.

Кажется, я видела такое в книге по древней истории, но не поручусь, что именно с рогом во лбу, и даже не уверена была, что именно такое. Будто эскиз для ювелира рисовал ребенок. Мне неприятно было видеть фигурку на груди Кио, словно она не имела права на нее, словно она ее присвоила, отняла и имеет наглость выставлять...

– Что это?

– Подарок, – самодовольно улыбнулась Кио, проследив за моим взглядом. – Его подарок в мою первую ночь в Закатном. Так принято. Обязательно надеть подарок на День Гнева.

Она провела пальцами вдоль цепочки, продолжая улыбаться, и ее глаза подернулись томной поволокой, не оставив ни тени сомнения в том, при каких обстоятельствах этот подарок был получен.

– Так принято. Высокая прическа, чтобы была видна шея и его знак, одежда его цветов и его подарок. Что из этого есть у тебя?

«Свет, – мысленно ответила я, когда мерзавка Кио убралась прочь, – мой свет, рожденный из огня и ненависти. То, что делает его живым».

4

Часть утра запомнилась урывками, будто кто-то быстро менял записи в ин-визе.

– Уверена, что не хочешь вернуться со мной? – настойчиво спрашивала Лотте, но я лишь качала головой.

Я попросила ее принести мне лимонной воды, а сама осталась на скамейке перед Радужными фонтанами.

В парке Центра полно людей. Церемонию можно видеть на внешних визорах башни на любом из уровней. Запись зациклена, и даже если кто-то опоздал к началу, все равно не пропустит момент, когда Спектрум тонет в сиянии за миг до того, как луч-струна устремляется в небо.

Я смотрела на картинки. Там было не всё.

Сначала мобиль, в котором нас отвезли к башне Хэлль. Он был похож на тот, в котором я прибыла в Рассветный на прием в честь выпуска. Лотте села рядом и держала за руку. Остальные сидели по одиночке.

Дальше белая лестница, кабина подъемника, снова лестница, череда залов, пол в которых, выложенный серыми треугольными плитками, поднимался спиралью. Стены были украшены мозаикой, изображающей ключевые события истории, начиная с самого первого Дня Неба, когда Хранитель мира был изгнан, его храмы разрушены и началась эпоха Тьмы. Полотно называлось Лента Дней.

Мы ожидали в зале, тоже белом, где вместо кресел были странные возвышения, для того чтобы сидеть или прилечь. Будто постаменты для статуй.

Платье Кио было похоже на мое, только значительно светлее, а украшения из серебра полностью повторяли мои. Повторяли бы, не испорти она гребень для волос. Но я нашла замену, и смотрелась она ничуть не хуже.

Нам принесли сладкий белый напиток, который щекотал небо. От него у меня покалывало кончики пальцев, и стоило больших усилий вести себя спокойно.

– Скоро пройдет, – успокоила Лотте. – Потерпи. Энергетик добавлен специально, чтобы нам было легче. Церемония долгая, а у нас не так много сил, как у нетленных, чтобы легко провести на ногах несколько часов.

Она не должна была мне помогать, я знала, что делать и как себя вести, мы изучали этапы подготовки и саму церемонию Дня Неба в Школе на курсе по ритуалам, но это был мой первый раз, и я волновалась.

Потом нас снова отвели в очередной белый зал. В башне Хэлль очень много белого, но если присмотреться к стенам, можно заметить тонкие, похожие на вены, более темные прожилки.

Это не трещины. Так выглядит хаулит, самый настоящий живой камень или камень души. Невероятно, что громада, пронзающая все уровни Навьгорда, могла вырасти из крошечного зерна. Башня до сих пор растет, но очень медленно.

Я знаю про хаулит не только из курса Школы. Почти всё Старое Место – каменный хаулитовый холм, протянувший свои корни под Мостом в землю Идир. Может, поэтому, чем выше мы поднимались, тем спокойнее мне становилось? Или всё дело было в ощущении тишины, похоже на то, которое я всегда испытываю, находясь рядом с нетленным Вид-Ареном?

Череда остановок и ожиданий была для того, чтобы мы могли успокоиться и настроиться для ритуала. Точно так же где-то в толще башни поднимались наверх хаэльти других илфирин. Для каждого был свой вход и своя спиральная анфилада с Лентой Дней.

Мы снова ждали. Я сидела и слушала тишину. У нее был звук и ритм. Мой пульс бился в такт. Медленно, как уверенные, неспешные шаги, как стук сердца...

Эф-Феррат...

Высокие двери распахнулись, и он вошел. Вечный, хранящий свет. Белый Ворон Навьгорда. Прекрасноликое чудовище, которое отражается во мне струнами оборванной мелодии и звуками тишины.

Мы встали, поклонились, а Эф-Феррат назвал имена в той очередности, как нам следовало выстроиться за ним, чтобы проследовать в Спектрум – ритуальный зал, где и происходит церемония.

Его взгляд как край бездны: отведи свой – сорвусь. Но первой он назвал Кио и только потом меня. Затем остальных. Мы подходили, и он касался протянутой руки каждой, отвечая на сказанное ранее приветствие.

Спектрум. На полу мозаика из двух пересекающихся треугольников, в углах которых низкие каменные колонны неправильной формы, а в центре круг – замкнутая сама на себя спираль. Колонны разных оттенков белого, по одной для каждого из илфирин с его хаэльти. Как и ведущие в Спектрум входы-арки, похожие на рамы огромных зеркал, в которых не хватает осколка.

Каждая арка ведет к колонне. Если встать в центре и посмотреть на любой из арок, колонна точно впишется в щель-вход, но центр фигуры – для Эсты Вид-Арена. Первого илфирин. Он ведущий.

Первый круг. Эф-Феррат, Фа-Лод, Фер-Фаал.

Второй круг. Ло-Эфа, Лод-Алма, Драг-Фар.

Нетленные и их хаэльти занимают свои места у колонн, а я оказываюсь к центру спиной, прямо напротив Эф-Феррата.

Вид-Арен входит в Спектрум и идет по кругу, словно по невидимой спирали, которая закончится в центре фигуры.

Я ловлю взгляд, из которого родились сумерки. Там, в серой глубине, мечется светлячком золотая искра. Он достаточно далеко, чтобы я не могла это видеть, но я видела, а Поющий Тишиной прикладывает палец к губам и становится в центр фигуры.

Я больше нет. Я к нему спиной. Моя рука, как руки других девушек, на краю венчающего колонну диска с острым шипом в середине, похожим на росток. Он отбрасывает угловатую белую тень, которая делит лицо нетленного Эф-Феррата пополам.

“Анеле, смотри на меня,” – безмолвно говорит он, и у меня сердце немеет от его красоты. Прохладных глаз, графитовых ресниц, сияющей кожи, высоких резких скул, волос, стекающих по плечам серебром.

На нем, как и на прочих илфирин в зале, нет щитов. Голос звучит во мне вибрирующим хоромам даже так, когда он не размыкает губ. И будто больше нет никого вокруг. Только я и он.

“Дыши. Со мной.”

Его грудь чуть приподнимается, и я тоже делаю вдох. Его сердце совершает толчок, а я чувствую, как кровь-серебро бежит по моему телу.

“Спокойнее. Это слияние. Помнишь наши уроки? Экзамен. Тише. Не спеши. Еще рано. А ты уже почти сияешь, но вокруг слишком много голодных глаз. И будет больше, поэтому, когда я попрошу, отдай все, что есть.”

“Когда, хэлль?”

“Слушай. Ты поймешь.”

Моя рука на краю диска. Но если руки других девушек просто лежат поверх камня, то моя касается кончиков закованных в серебро пальцев нетленного. Его ладонь накрывает мою, я слышу – теплое, тишина смыкается вокруг, ожидание тянется струной и…

“Сейчас.”

Эф-Феррат неуловимым движением поднимает мою ладонь и опускает прямо на шип, протыкающий обе наши руки насквозь. Но я не чувствую боли, только его ладонь поверх моей. Его взгляд, как край бездны: льдистая крошащаяся кромка серебра и пронзительная бирюза, разбитая золотом.

“Это твой свет во мне.”

Прожилки камня краснеют от крови, которая сочится из-под наших ладоней, колонна резонирует в такт пульсу.

С каждым ударом, свечение делается ярче, тянется к центру, сворачиваясь радужной спиралью вокруг фигуры Поющего Тишиной. Вид-Арен стоит, раскинув руки, а сквозь его тело из пола прорастают мириады сверкающих игл, таких же, что пронзают ладони илфирин на каждой из шести колонн.

– Аста’ден’ти хэллэ фиел’ин, отдаю свет для жизни, – поют Голоса, и Эста поет тоже.

Они – целое. Несколько как один. И свет у каждого свой.

Они – световые тени разного спектра, накладывающиеся одна на другую и при смешении дающие это – обжигающее, острое, невыносимое... белое.

Ритм, вибрация.

Тишина.

Это музыка. Музыка, от которой я...

“Сияй. Со мной.”

В этот день башня Хэлль сверкает так, что больно глазам. Она вся превращается в свет, струну, что держит наш мир над бездной.

Никто из тех, кто смотрит на мониторы, не знает, что этот свет также оплачен кровью. Никто не знает о протыкающих ладони шипах, об иглах, растущих сквозь тело Эсты, когда шесть оттенков белого, сконцентрировавшись в фокусе фигуры, дают единый поток. Этого нет на визорах. Об этом не скажет ни один из светлых, кто хоть раз участвовал в церемонии в Спектруме. Все видят нетленных и хаэльти у колонн, затем звучат Голоса, и зал заливает сиянием.