Текст книги "Ненависть и свет между нами (СИ)"
Автор книги: Мара Вересень
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)
У коши, говорят, девять жизней, а этот свои уже растратили. На одном упрямстве живет. За козу, как за последнюю нитку, держится. И она тоже. За нитку. За другую только. Держится... Держит...
Зря Хо-Лайне ее сюда привел. Очень зря. Лучше бы спрятал подальше, может и получилось бы из петли вывернуться и ее выдернуть, если захочет...
. . .
Задремал он что ли? Чашка остыла, взвар подкрутился серой гадкой пленкой. В зале по-прежнему было шумно и тесно.
Хина Унгол сидел за столом один. Смотрел. Прямо сквозь толпу. Затем поманил пальцем. Крикнул дайку и попросил принести твейн.
– Тихой ночи, темный мастер, – поздоровался Хина, подвигав стакан, когда Ворн присел напротив. – Больше не пугаешь диких и мехов по пустошам? Который раз вижу тебя здесь. Ищешь работу?
– У меня есть. Прихожу скоротать время. В конуре, которую я могу себе позволить, слишком муторно, чтобы выдерживать там больше, чем хватает на несколько часов сна. – Говорить о пустом было муторно, и Ворн спросил о задевшем: – Зачем тебе молодой Хо-Лайне, Унгол? Зачем держишь его на цепи, как пса?
– Хина. Лучше зови меня Хина. Все еще видишь незримое, ведьм, принявший тьму? И много разглядел?
– Твою черную суть, Хина.
– А я вижу твою гниющую плоть, не-верный сын, ибо верные не болеют.
– Отпусти парня. Пусть себе живет, как может.
– Я не держу. Это его выбор. Он свою задачу почти выполнил. Достал мне звезду с неба, заставил ее поверить, затем предаст, а я сделаю так, что она узнает. Чаша преисполнится последней каплей ненависти, и колокол прозвучит, как было предсказано. Тогда я отведу ее к Матери. Это будет хороший дар в день Черного Солнца. Лучший. Темная звезда в коконе света. Мать поглотит ее, восстанет и освободит нас.
– От чего?
– От не-жизни, нас и мир-мертвец.
– Ты безумен.
– Не больше, чем все.
– Ты кое-чего не учел, Хина Унгол. Вечный Эф-Феррат, которому она принадлежит, не позволит причинить ей вред.
– Она ничья. На ней нет печати.
– Есть. Я принял тьму, но я все еще ведьм и способен видеть незримое.
– Пусть так, но с начала эпохи Света Низ не получал столько, сколько получил сегодня, потому что Эф– Феррат, да и не только он, много чего позволил.
– Ты зря затеял играть с нетленными, Хина Унгол.
– И это говоришь мне ты, мастер Пехт? У нетленных свои игры, у меня свои. Опасные, но всякий огонь, кто бы его ни зажег, – это огонь Хранящей. А нам обоим довольно сидеть здесь. Ночь настолько хороша, что хищные твари, которых сегодня вдоль подергали за хвосты, захотят побегать среди живых и теплых.
Тогда Ворн ушел, вновь оставив недопитый стакан. Ровно половину. А теперь, стоя на пороге технического входа в башню, смотрел на острозубую тварь с девятью сумеречными тенями. Хищник отправил своих шавок вперед, а сам остался на пару мигов поиграть со старой птицей, посмеявшей заступить дорогу.
– Тебе не выстоять против меня, старик. Отойди, собери с порога свои дряные перья и сохрани жалкие остатки жизни. Нет? Твоя воля, ведьм. Тогда утоли напоследок мое любопытство. Ради чего? Кто она тебе?
– Родная кровь, – ответил Ворн и уперся, призывая тьму.
Он изнанкой чуял ночь и слышал огрызок луны, что, скрипя, как старые кости, тяжело взбирается в небо. Слышал, как стонет больной мир, как дышит натужно, как вязко перекатывается, вздрагивает чаша-колокол, полная тишины. Слышал, как шепотом сыплются на землю золотые листья, падая с обсидиановых ветвей, и, касаясь земли, делаются ярко-красными, словно первая жертвенная кровь. Слышал, как тянется струной белая башня из боли и вечности.
Когда стоишь на краю, многое можно услышать.
Даже то, что шавки бегут слишком медленно, ведь он спутал им ноги проклятьем, и хищную тварь задержит сколько сможет, тогда у козы появится... шанс... выскользнуть...
Вот сейчас я обернулся...
Эф-Феррат
Когда живых не осталось, он взял стул, сел снаружи, пустосвет вывески дергался, заливая то алым, то призрачно-синим улицу, совершенно пустую, если не считать криво припаркованный чуть в стороне ярко-красный мобиль.
Свет давно перестал хлестать в Низ из излучателей со сбившимся алгоритмом. Неба больше не было видно.
Эф-Феррат сутью чуял ночь и умирающую луну, тяжело ползущую в небо. Слышал, как дышит натужно больной мир, который сегодня получил слишком мало, потому что кто-то решил, что знает, как лучше.
Слышал, как оседают на землю золотые листья, падая с обсидиановых ветвей осколка основы, древа в оазисе Фа-Алм, и, касаясь земли, становятся алыми.
Слышал, как в горах Идир звенит струной белая башня из боли и вечности, чувствовал, что тень ее, острая, словно иглы мокрых ресниц на ненавистно-желанном лице, воткнулась прямо в сердце.
Слышал, как судорожно вздрагивает полная вязкой тишины чаша-колокол на вершине башни Хэлль, которая выросла из зерна среди древних, стоящих кругом камней, щедро политых жертвеной кровью.
Слышал...
Не ходи на зов, не гаси огня.
Береги свой свет...
– Повеселиться решил? – произнесла соткавшаяся рядом тень, характерно растягивая слова.
– Стало скучно. Захотелось вспомнить, кто я на самом деле.
– Чем ты их так?..
– Сам смотри, – отозвался Эф-Феррат.
Внутри было так пусто, гулко и безразлично, что даже Фа-Лод не раздражал.
Сумеречный Лис, любопытствуя и втягивая-пробуя на вкус остатки «пиршества», заглянул внутрь.
Панель входа застопорилась чьим-то телом, и внутренности бара, нижнего зала, хорошо просматривались, если сунуть голову в проем. Судьба гостей верхнего тоже была очевидна. Лестницу густо пятнало красное, на ступеньках валялись пустые, лишенные жизни оболочки.
Фа-Лод, улыбаясь еще шире, облизал вылезшие клыки.
– Они танцевали до смерти! – совершенно искренне восхищался он. – Да ты затейник. Сколько ты выпил?
– Не все ли равно?
– Действительно. И как тебе?
– Ничего особенного. Мне по-прежнему скучно.
– Могу развлечь, если ты не устал настолько, чтобы ходить в гости. Лично мне сегодня уже порядком поднадоели эти... маленькие радости. У меня есть парочка уникальных кристаллов эпохи до Падения. Тебе понравится.
Эф-Феррат сам вел мобиль. Фа-Лод устроился в кресле рядом так, словно всегда тут сидел, и это до странного не вызывало протеста. Его нахождение в непосредственной близости вообще не вызывало протеста в данный момент времени.
Мгновения тянулись, путались. Их уже был целый клубок, когда показался Рассветный, и Сумеречный Лис кивнул головой на самый верх Чертога, на узкую платформу, с которой, спустившись, можно было попасть прямо на личный уровень, не проходя через гостевой и уровень, где располагались покои хаэльти.
Эф-Феррат знал Фа-Лода вечность, но был у него в личных комнатах впервые. Откуда-то возникло понимание, что он здесь вообще первый гость за все время существования Рассветного. Но и это не вызывало протеста. Удивления тоже.
На руках подсыхала, отслаиваясь гадкими бурыми хлопьями, чья-то кровь, медленно стягивались края случайно рассечённой кожи, пореха поблескивала ниткой живого серебра. Это он чувствовал. Зудело. Даже всего на руке, скрытой под панцирем. Настолько гадко, что... Нет, то, что под пластинами, ещё гоже.
Странное состояние было близко к тому, что Эф-Феррат чувствовал, когда поднялся из Колыбели, пройдя злополучную процедуру очистки памяти после штурма цитадели Ан-Нар. Он был в тот момент чудовищно спокоен, и лишь на краю сознания зудело, что какой-то важной мелочи не хватает, чтобы картина стала идеальной целиной.
Сейчас тоже. Не хватает...
В арх-речи есть слово «атлериен», обозначающее невыразимую боль души, то, от чего Эф-Феррат себя оградил, выпустив наружу тварь. Подобное он позволял себе исключительно в Пустошах. Но это как раз и была та мелочь, которая делала картину мира цельной. Не тварь, боль. Впрочем, тварь тоже.
Сожалеть об отсутствии боли?.. Вид-Арену бы понравилось.
Витрина с эм-меморами занимала целую стену в комнате. Комнат было как сот, и в каждой – витрина-сота с осколками памяти и эмоций. Прочая обстановка, взрез с кричащим убранством гостевых уровней, была сдержанной и минималистичной. Разве что сочетание красного, белого и графитового присутствовало.
В этой комнате всё было серое, даже эм-меморы в сотах. Разных оттенков, от жемчужного до почти черного.
– Какой образ первым приходит к тебе после колыбели, Фа-Лод? – спросил Эф-Феррат, наблюдая из низкого кресла за Сумеречным Лисом, перебирающим пальцами по сотам.
– Ты, – на миг задумавшись, ответил тот. – И ты меня раздражаешь.
– Даже сейчас?
– Даже сейчас. Но сейчас больше удивляешь, чем раздражаешь, иначе не сидел бы здесь. Как деструктору, мне импонирует твое внезапно проснувшееся желание к саморазрушению.
– Сколько правды в твоем ответе?
– Достаточно, чтобы считать его правдой.
– И все же?
– Это имя. Понятия не имею, чье оно и кто говорит, но голос женский. «Эстарион Тархаэл», – говорит она в тот момент, когда я открываю глаза, затем пауза, и уже другой голос произносит: «Фа-Лод». Затем я осознаю, кто я и где, а следом неизменно являешься ты. И ощущение, что ты меня раздражаешь. Иногда я думаю, что это имя мое. Мне нравится, как оно звучит. Или я просто привык. Наверное, буду у нас имена, помимо тех, что есть, я взял бы себе это.
– Но у нас их нет.
– У Эсты есть, – возразил Фа-Лод.
– Это не имя.
– То, что выделяет среди прочих равных, вполне себе имя. А что видишь ты, Белый Ворон, когда открываешь глаза?
Эф-Феррат опустил веки, снова посмотрел. Откровенность за откровенность. Такое же «и все же», доля умалчиваемого в честно произнесенном. Кому как не врагу…
– Искра, силуэт из нитей света, звезда в коконе мрака, держит миры на золотых струнах, вся из цветных осколков, но целая, видит свет во тьме и умеет петь тишиной. У нее странные глаза и… нужно потерять, чтобы обрести… Или наоборот.
Фа-Лод приподнял бровь и рассмеялся.
– Что ты принял? Я хочу такое же.
– Кажется, я просто принял того, кто принял. А их было целый бар.
Сумеречный Лис снова принялся смеяться, затем прошел пару шагов, щелкнул по пластине ячейки и, когда та растаяла, двумя пальцами вынул из зажима камень.
– Нам нужно чаще общаться, Эф-Феррат. Ты, оказывается, любишь хорошие шутки и знаешь толк в изящных забавах.
– Мы пробовали. Это всегда заканчивалось поединком.
– И что же? Мне нравится вкус ненависти, – пожал плечами Фа-Лод. – Но я позвал тебя в гости, а гостей полагается угощать, так что держи. Наслаждайся. Я хотел показать тебе другое, но это подойдет лучше.
Эф-Феррат поймал брошенный хозяином коллекции серый алмаз, покатал в пальцах, приноравливаясь и позволил эм-образу проникнуть.
– Ты здесь, – прозвучало в проясняющейся дымке, и у Эф-Феррата замерло в груди, будто говорящая обращалась лично к нему, столько надежды было в этом голосе.
Небрежно убранные в пучок каштановые волосы, гибкая спина, узкая талия, аппетитные формы…
– Я здесь, сокровище мое. И спасибо за помощь, я уже отчаялся отыскать эту строптивую куклу.
Она отшатнулась, но темный обернулся и подхватил ее за плечо. В другой руке у него был поводок-стяжка, который удерживал не-мертвую суть хозяйки эм-образа в подчинении. Ненависть-основа была ее.
– Вельта...
Гладкая щека, брови, тени от ресниц на скуле, тени под глазами, приоткрытый на вдохе рот, губы, которых хочется касаться. Тревожная ускользающая красота. Так похоже на хаэльти Кио… Удивительно.
– Ты привела его! Ты привела его ко мне! – Низко, угрожающе, яростно. Новая волна ненависти. Чистый сильный поток. Идеально.
– Ну хватит, – темный дернул за поводок.
Ненависть-основа расцвела багровыми цветами боли.
Ее ярость сделала вкус ненависти острее, ложась на основу, резонируя, обжигая.
– Отпусти ее! – зашипела она, толкая темного к стене.
Новый оттенок ненависти, терпкий, пряный, с привкусом похоти и голода.
Сладкий запах крови, ненависть-ожидание, ненависть-страсть.
Два сильных, опасных, красивых темных чудовища играли в гляделки. От силы бьющихся эмоций даже ненависть-основа потерялась.
Взмах руки. Ощущение провисшего поводка и близость мнимой свободы. Хозяйка эм-образа неподвижна.
В глубине зеркала – отражение: кукла-конструкт из поднятой плоти, с уродливым шрамом на лице и рыжими волосами. Хозяйка эм-образа смотрела на себя. Новый оттенок – ненависть-отвращение.
Но Эф-Феррату хотелось видеть другую. Ту, с гибкой спиной и губами, которых хочется касаться. Так похоже…
Он вытолкнул из себя чужие эмоции, отложил эм-мемор.
– Эта… женщина…
– Та, что отражается в зеркале? Конструкт? Это ее память. Изумительно, не так ли? Такая кристально чистая ненависть. Столько... граней.
– Нет, мне интересна другая, та, которую видит… ненавидит донор. Она тоже... зеркало, зеркало из осколков. – Эф-Феррат прислушался к ощущениям и изумленно произнес: – Она во мне отражается.
– Ты совершенно не в себе, Эф-Феррат. Как давно ты проходил процедуру?
– Я не настолько сильно ненавижу тебя, чтобы это обсуждать.
– Как насчет обсуждения сбоя в алгоритме подачи света? Клоаку Низа основательно подчистило, но не отольется ли нам обратно эта случайная щедрость. И случайная ли?
– Завтра. Со всеми. Твое предложение обсуждать со мной дела равнозначно предложению остаться до утра в гостевом крыле.
– Я не настолько тебя ненавижу, – протянул Фа-Лод. – Возможно, от избытка света меня безумно тянет проявлять заботу так же, как тебя безумствовать, разрушая? Всё просто, я устал и скоро собираюсь лечь в Колыбель, самое время сделать что-нибудь, что мне не захочется вспоминать.
– Например?
Например, забрать тебя с улицы как… наставник? Старший брат? Отец? Другой родственник? У однодневок такие запутанные связи. И-и-и… знаешь...
– Я ухожу.
– Наконец-то. Отправишься к себе?
– Навещу… другого родственника.
. . .
– Давно? – спросил Вид-Арен, входя в комнату с вдавленным в стекло рисунком орхидеи.
– И часа не прошло. Ты ведь слышал меня.
– Нет. Не сразу. Потому удивлен.
– Ты говорил, что я могу приходить, когда вздумается, и без обязательных приветствий. Я пришел, – произнес Эф-Феррат, поворачиваясь так, чтобы Вид-Арен не заметил тающий на стекле рисунок, оставленный еще в прошлый визит. – Не стал беспокоить, ведь тебе нужно восстановиться после ритуала.
– Проба сил прошла успешно. Ты ведь это хотел услышать?
– Никто не заметил?
– Может и заметил, но придержал мнение до более удобного момента. В любом случае самое ценное лучше прятать на виду.
– Сбой в системе распределения может помешать.
– Эта проблема не связана с тем, что мы задумали. Тем более что Ло-Эфа и Фер-Фаал уже разбираются.
– Не лучше было привлечь деструктора вместо летописца? Разрушения как раз по части Фа-Лода. Ему было настолько скучно, что он взялся развлекать меня.
– Ты сам себя развлек. У тебя кровь на одежде, и я по-прежнему слышу тебя слишком невнятно, прямо как в Ан-Нар. Ты снова на краю, Эф-Феррат.
– Может быть. Меня беспокоит другое. Успеет ли…
Дернулось, зазвенело, ударило острым навылет.
Сосредоточится на внешнем.
– Что чувствуешь?
– Это поцелуй?
Нет. Не так. Вдох-выдох.
Эф-Феррат положил ладонь на стекло, прямо туда, где прятался рисунок, стоило подышать. Теплое и холодное снаружи. За ним – сереющее далеким рассветом небо с колкими звездами.
– Успеет ли светоч накопить достаточно для основного этапа? – спросил он.
– Дело не в количестве, а в желании отдать. Иногда и искры достаточно, чтобы заполнить бездну, спалить мир или указать путь тому, кто потерял себя. – Вид-Арен смотрел внимательно, ему не нужен был дар, чтобы замечать, заметил. – Зачем ты явился, Белый Ворон?
– Говорить о прошлом, Поющий Тишиной.
– Тогда идем, самое время кое-куда заглянуть. И твой яркий мобиль будет уместен как никогда.
Мертвый город находился к востоку от Навьгорда и когда-то упорно пытался выживать. Там селились дикие семьи, которым не нашлось места в пустошах, а в трущобы Низа сунуться не рискнули. Окраины давно превратились в пыль, лишь часть строений все еще держалась. Древний храмовый комплекс, отдельные дома, был еще участок, густо заросший толстыми короткими изогнутыми и переплетенными, как клубок змей, стволами. Они щетинились гудящими на ветру щипастыми ветками. Это был единственный живой звук здесь.
Эф-Феррат ощутил вибрацию и специально опустил мобиль, чтобы послушать. В Идире, на краю площади и вдоль ограды, куда местные вывешивали клетки с искрами души, рос похожий кустарник. Не такой древний и не настолько мутировавший. Он цвел небольшим блекло-розовыми душноватыми цветами и красиво увядал. При сильном ветре вздернутые высоко в воздух вылинявшие до белизны лепестки становились похожи на снег.
– Хорошее место, но ты немного сбился, – мягко улыбаясь непонятно чему сказал Вид-Арен и чуть привстав, посмотрел за нагромождение ветвей. За ними дальше, в чаше фонтана торчала посреди пустыря почти невредимая скульптура дев с кувшинами.
– Ты не особенно четко обозначил место прибытия, а на восток – понятие растяжимое, – заметил Эф-Феррат, возвращаясь в мобиль.
Спустя совсем немного времени Эф-Феррат опустил мобиль у одного из хорошо сохранившихся домов. Причиной сохранности был стазис, но часть крыши и угол двухэтажного особняка все же пострадали от времени. На фасаде под провисшей вуалью так же угадывались следы разрушения.
Пока Эф-Феррат искал место почище, чтобы поставить мобиль, Вид-Арен спрыгнул и поспешил в дом.
Эф-Феррат вошел позже. Поднялся по крохким ступеням крыльца, толкнул дверь. Пленка заклятия прогнулась пузырем и обтекла, пропустила. Илфирин неспеша прошел дальше, с удивлением разглядывая почти нетронутую временем обстановку. Почти, потому что часть перил и лестницы отсутствовали, в одной из стен зияла дыра, сквозь которую был виден непривычных очертаний стол. Противоположный конец комнаты также светил провалом. Взгляд приковал диван густого красного цвета.
Внутренности дома, в котором тогда-сейчас существовало в одном пространстве, вызывали то самое ощущение недостающей детали.
– Зачем мы здесь? – спросил Эф Феррат.
– Я – обновить стазис, – ответил Эста, появляясь в холле из комнаты со столом, но через дверь, а не через дыру в стене. – Заклинание часто слабеет. Иногда до того, как я заглядываю, да и в процессе обновления что-то успевает разрушиться. Стазис из тех вещей, которые нужно стереть совсем, перед тем как поставить новый.
– А я?
– Ты хотел поговорить о прошлом. Это, – Вид-Арен развел руками, – прошлое. Я стараюсь сохранить его.
– Какой в этом смысл?
– А какой смысл в эм-меморах?
Эф-Феррат остановился, наткнувшись взглядом на зеркало. Собственные визуальные проекции, даже не обязательно в зеркалах, в последнее время просто преследовали. Чем сильнее Эф-Феррат их избегал, тем чаще видел.
Та, что он видел сейчас в сером пыльном зеркале, была похожа на мертвеца.
– Чем это место так важно для тебя? – спросил он.
– Тем, что оно было важным для тебя, голос мира, – ответил Эста и тоже посмотрел.
– Я не голос мира, я его предсмертный хрип, – отозвался Эф-Феррат, отворачиваясь от отражения, изъязвленного отслоившейся амальгамой.
– Какой мир, такой и голос, – произнес Вид-Арен. – И ему, и тебе кое-чего не хватает.
– Чего же?
– Жизни.
– Я живу.
– Ты тлеешь. Это другое. Нужен свет.
– У меня он есть.
– Свет без тепла не имеет смысла.
Эста поманил за собой в комнату, из которой вышел. Пройдя, открыл ящик стола и достал оттуда картонную коробку, вкривь и вкось оклеенную цветными вырезками и бисером. В центре диковато скалился вытянутая лошадиная голова с рогом во лбу. В коробке брякало.
– Что это?
– Ты.
– До того как вы запихали меня в Колыбель?
– Раньше.
Эф-Феррат взял протянутое и ощутил пустоту.
Накатило внезапно и сильно. Он сел прямо на серый ковер, не пыльный, просто серый, оперся спиной о край холодного камина. Приоткрыл коробку. Среди россыпи камней, часть которых была собрана на нитку, как бусы, лежали три старых ключа.
“И Путь, и Врата, и Ключ”, – зашептало многоголосое эхо..
“И Свет, и Тень, и Тьма”, – вторил, накладываясь новый хор.
Эф-Феррат резко захлопнул крышку. Так резко, что поток воздуха всколыхнул серый налет в глубине камина. Облако дымкой бросилось в лицо... Запах пепла оказался последней каплей, и бездна посмотрела мирадами мокрых глаз с иглами сплившихся ресниц сквозь каждое из его собственных, когда-либо виденных отражений.
У каждого отражения был свой голос, свой страх, свой гнев, своя боль, своя ненависть. Свое всё. Кроме капли. Последней капли, которой не доставало, чтобы картина стала целой.
– У меня есть эм-мемор, – раздавшийся звук был глух, хрустал, больно царапал гортань острыми краями. – Очень старый эм-мемор. На нем исповедь длинною в целую жизнь. Квинтэссенция боли и света. Я знаю голос, который произносит слова, будто сам его слышал. Сегодня Фа-Лод показал мне другой эм-мемор. Там была ненависть и женщина-зеркало, она отразилась во мне многократно, словно я смотрел на себя сквозь витражное стекло.
Под затылком оказался камень. Эф-Феррат опустил веки на саднящие от попавшей пепельной пыли глаза. Так камень ощущался ярче.
– Я почти перестал спать, – выдохнул он. – Стоит поддаться желанию и уснуть, приходят сны. Они ярче настоящего. Настолько, что, очнувшись, я не могу понять, где? И мне холодно.
Кажется, в гортань тоже набилось пепла, там, помимо царапающихся слов, сжималось и дергало, и приходилось выталкивать слова силой, выдерживать, вы-ды-рать...
– Я вижу растущие в бездне Эфхтар серебряные шпили, которые возносятся к небесам в лентах света и радуг, и как они же тонут в огне под песню рассвета, а небо черно от пепла. Я чувствую, как растворяюсь, как пламя жрет меня, и слышу, как кто-то зовет во мрак, куда я не могу войти, но должен, потому что... Потому что. Вижу дождь золотых листьев и элъве, истекающего кровью в рунном креге. «Я там, где должен быть», – говорит он. Из его груди растет древо Фа-Алм, и эхо в ветвях, дробясь на капли, шепчет: «Живи, а я как буду...». Я вижу живым мертвый город и статую с протянутой над ним ладонью, дорогу-спираль из серого камня и пыли и бредущее по ней странное существо с косой из осколков. Я чувствую тяжесть на плече так, будто сам несет эту косу сотни лет, и с каждым шагом ноша делается тяжелее. Голоса...
В горле сдавило, в груди. Открыл рот, чтобы говорить словами, но их было недостаточно, тогда он вспомнил, что для боли есть другое. Сердце.
– Голоса звучат в моей голове! Но самый сильный – ЕЕ. Она всех заставляет умолкнуть, – безмолвно кричал он в тишину, что сочилась из серых глаз Вид-Арена.
Кричал, и живое серебро растекалось по коже, заполняя шрамы и трещины, сияло рисунком лозы, делало целым, не хватало только...
– Я ненавижу ее. Я хочу ее. Я боюсь ее коснуться. Я готов ее растерзать. Влезть под кожу. Быть ею. И чтобы она была во мне так же, как я хочу в ней быть. Это разрывает меня на части. Это! меня! убивает!
– Наоборот. С возвращением, Альвинé, тáнэ Эфар. Хаэллé анé сит’фиеллé, Эллевиен. Самое время вспомнить.
ОСКОЛКИ. Эф-Феррат. 1
Опал
Было много света, фонтаны до небес, радуги и вихрь золотых листьев. Круглая площадка из белого камня на краю обрыва и пара, одетая в летящие одежды, расшитые серебром и лазурью. Он – теплый, бледно-золотой свет, пронзительный и звенящий, она – сверкающая звезда в бархатной тьме. А вокруг них пел тишиной мир и ложился на кожу рисунком лозы.
– Здравствуй, Элена.
– Здравствуй, Эллевиен.
– Ты плачешь, свет мой.
– Ты тоже.
– Я так долго тебя ждал. Все мои жизни.
– Я так долго к тебе шла. Все мои жизни.
. . .
– Слезы, – ошарашенно произнес Марек Сверд Холин, главный некромант всея Нодлута, и как то странно посмотрел вверх и в сторону.
– Невесты почти всегда плачут на сва… – Митика, его не менее знаменитая жена и дважды магистр, отвела взгляд от безумно прекрасной пары, потянувшейся друг к другу для поцелуя, и запнулась. Моргнула, не веря своим глазам, и чуть сама не прослезилась. – Мар Холин, ты такой ми-илый...
– Скажешь ушастому – закопаю, – прошипел темный и попытался слиться, но Мика крепко вцепилась в его руку.
На жене главы Магического надзора Нодлута по случаю торжества были такие туфли, а значит, без поддержки никак.
– Поздно, – ерничая и одновременно умиляясь, а так же стараясь улыбаться не слишком широко, произнесла она. – Рикорд снял на магфон. И Найниэ тоже на случай, если ты надавишь на сына авторитетом. И вообще, кажется, тут практически все присутствующие, кто от сияния не ослеп, видели. Но ты же знаешь, что эльфы к сиянию индфферентны, так что готовься, что тебе эти слезы до конца жизни вспоминать будут. Хо-олин... Ты такой сладенький, как местный цитрусовый десерт – Она пощелкала пальцами, припоминая. – Элиме. Точно, элиме. Так бы и сожрала. Хо-о...
– А где Нелдэ и Канта? Куда этих девчонок опять унесло? Ушастые проныры уже отжали у меня одну дочь, – продолжал ворчать Холин и исключительно от нервов споллз рукой куда ниже талии жены, чем обычно считалось приличным на людях и при эльфах тоже. Ему тоже было никак без поддержки.
Мика, тем самым местом почуяв, что терпение супруга на грани, принялась ненавязчиво разворачивать его к шатру, под которым организовали фуршет для гостей.
Увидев возможность по-быстрому утолить хоть какой-то голод, темный магистр слегка воспрял.
– Мар Холин! Я тебе к этой еще двух дочерей вдобавок родила. Не жмотничай и не ной, – уговаривала Митика.
– Я не ною, я разумно опасаюсь.
– Ты бы лучше Пештина опасался.
– А что не так с Пештиным? – вскинулся некромант. – Он, в отличие от этих осиянных светом лукавых двуличных раздражающе правильных поганцев, нормальный темный.
– Угу, очень, особенно его перья из зад...
– Из между лопаток, как и у тебя, – возмущенно поправил Мар, прислушался: – Кто там опять ржет лошадью из кустов?
– Это твой сын и Найниэ.
– С магфонами, – обреченно произнес темный.
– Угу, – хрюкнула в кулачок Мика.
– Глянь...
– Лучше посмотри на дочь, банкетные столы от тебя никуда не денутся.
– Столы, может, и нет, а вот еда... Иначе зачем ты тогда меня к ним ведешь? Ага, это тактическое отступление?
Молодая пара, уже муж и жена, сияющие тем неуловимо теплым светом, какой отличает беззаветно любящих друг друга существ, приблизилась. Впрочем, сияния доставало и от венчальных нарядов. Один парадный венец еще стоил.
– Я говорил тебе, свет мой, что его проще отловить у кормушки, а безопаснее в процессе кормления, – прозвучал приятный мелодичный голос с толикой всепрощающего снисхождения и поддевкой. – Не шипите, Холин. Ваши слезы умиления...
– Бешенства.
– Бешеного умиления, – не без удовольствия поправился эльф, – видела вся долина и... большая часть Нодлута. Все же не рядового толка событие, а свадьба главы дома Эфар.
– Что? – насторожился Холин.
– Трансляция, – округляя глаза одними губами произнесла Дара Элена, отвечая отцу.
– Вот бездна... Предательница. А ты, – темные глаза, только что с восхищением и любовью глядевшие на дочь, укоризненно скосились в сторону супруги, – прекрати хихикать. Я все слышу.
– Да, магистр Холин, – ответственно кивала Митика, – как скажете, магистр Холин...
– Я обожаю тебя, па. – Дара использовала запрещенный прием и повисла у сурового главы надзора на шее, щедро припорошив непроницаемо-черный рукав лазурными блестками с невестиного букета. – Если тебя это утешит, мы с Альвине поспорили. Я утверждала, что ты растрогаешься до слез, а он упрямо твердил, что нет, и теперь до самой окончательной смерти обречен передвигаться на красном.
2
Рубин
Альвине забрел в операторскую случайно. Дежурный вышел. Исходила паром оставленная на столе чашка, забавно подвернул колесики стул, прислонившись круглой спинкой к краю столешницы. В мониторах неподвижно, чуть помигивая, отображались картинки с визоров в инкубаторных боксах. Табло с обратным отсчетом, ячейки с капсулами инкубаторов. Очередная бесплод... безрезультатная попытка. Другое слово отдавалo горем. Горечью. Виной. Лязгало инструментами. Смотрело отчаявшимися глазами целителей. И другими глазами.
– Прости, свет мой. У меня опять не получилось.
Никакое мастерство, никакая наука и никакая магия не сможет помочь, если мироздание против. Он обрел свой свет и не просил о большем. А зря.
Мир решил: «Вон у тебя их сколько. Зачем еще?»
На одном из мониторов возникло движение, которого там быть не могло. Время диагностики и обслуживания днем, а сейчас ночь.
Длинная сорочка, а поверх – его собственный домашний халат плащом. Она обожала носить его халаты, хотя своих было более чем достаточно, поэтому, когда ей пришлось остаться в центре, Альвине первым делом принес халат.
Долго сидел с ней после.
Она сбросила подушку на пол и лежала на скомканном халате головой. Альвине сидел на полу, оперившись плечом о край кровати, а Элена держала за руку и прятала эту руку под халатом, как величайшее в мире сокровище. Только так и уснула. А он посидел немного еще, а потом пошел бродить по коридорам, разматывая тоску. Свою. Ее.
– Элена...
Он коснулся пальцами монитора, и она посмотрела прямо в визор. Ее губы шевелились, будто она пела для тех, кто находился в инкубаторах.
Альвине спустился в бокс.
– Зачем ты встала, свет мой? Ты так слаба.
– Я поспала. Мне лучше.
Губы снова беззвучно шевельнулись, мелодия продолжилась, вибрируя на краю сознания.
– Они еще не слышат, – сказал Альвине, подтягивая сползшую с плеч ткань обратно и чуть придерживая. Коснулся губами темноволосой макушки. Щекотно. Тепло. Горько.
– Это несправедливо, они должны быть внутри матери, слушать стук ее сердца, греться от ее тепла, слушать, как она поет. Я подумала, что им никто не поет, и пришла. Там у входа... цыфры бегут обратно. Время почти вышло. У них всего несколько дней, и их жизнь прекратится, не успев как следует начаться. У них нет матери, только трубки, капсула и свет, лишенный живого тепла. Вдруг поэтому они перестают расти и угасают? Я подумала, пусть хотя бы... Только певец из меня неважный, тут я в маму пошла. Поможешь?
– Что ты поешь?
– Это, – она посмотрела темно-синими безднами глаз и открыла бездну своей души, которой звучала в мир.
– То, что ты поешь, не колыбельная, родная. Это созидание. Они похожи.
– Это колыбельная. Вид-Арен играл ее осколку души первого голоса мира, чтобы он смог наконец уснуть и обрести свет и покой. Просто слушай-дыши-звучи со мной, как всегда. Это совсем простая мелодия. Давай сначала. С любого начала. Три-четыре...
Он слушал ее, как всегда, и тихо подпевал светом и теплом. Ей, а не очередной партии неудавшихся эмбрионов, а она – им. И тому, кого потеряла меньше суток назад. И тем, кого потеряла годом и тремя ранее, так и не сумев доносить.
– Будет слишком эгоистично взять одного себе? – вдруг сказала Дара, обрывая мелодию.
