Текст книги "Ненависть и свет между нами (СИ)"

Автор книги: Мара Вересень

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

– Элена...

– Сам подумай, свет мой, раз я не могу выносить наше с тобой дитя, может у меня получится стать матерью для одного из этих?

Альвине не смог вынести взгляда и кивнул.

– Тогда... Пусть это будет он, – изящная кисть легла рядом с полоской маркером, на котором значился порядковый номер и шифр генетического набора, руны Фа и Лодэ.

– Кровь Фалмари слишком близка Эфар, – попытался возразить Альвине, – если твое тело не принимает мою, все может окончиться точно так же, и ты снова...

– У меня хорошее предчувствие, – перебила Элена.

– Уверена, что не хочешь передумать? – предпринял еще одну попытку отговорить он, но Дара качнула головой.

Она выбрала. До того, как пришла. До того, как попросила петь с ней вместе. Она любила. Всегда. Может быть, даже ждала именно это дитя, потому что слишком многое знала о том, что случится «до». Тоже всегда.

– Ты будешь таким красивым, – шептала она, прильнув лбом к прозрачной перегородке ячейки с капсулой-инкубатором. – Мой малыш...

– Наш. Наш малыш, – поправил Альвине, чувствуя, как бездна любви и ожидания наполняет и его. – По эльфийскому обычаю мать дает имя первенцу.

– У него уже есть. Эстарий Тархял. Так его зовут.

3

Розовый кварц

– Мар, выйди, – сказал близкий голос в… нигде.

– Я буду за дверью, – ответил тоже близкий, но другой, затем раздались звуки шагов.

Она взяла его за руку и нигде отступило, а боль, пробивающая насквозь, долгая, как сквозняк, и неизбывная, как отчаяние, осталась. Общая на двоих. На троих. Из-за двери тоже тянет. Все пропитано болью. Пронизано. Прошито. Еще сколько? Сколы, осколки…

– Что они сказали? – спросила Мика.

Лицо маской, глаза бездны. За дверью еще одна бездна в маске спокойствия. Бездна на двоих. На троих. У него тоже в груди дыра.

– То же, что и ты. Нельзя жить с пробитой головой. Но ее тело еще живет, и от этого… – близкий голос будто чужой, будто со стороны, сломленный, бесцветный, как все, как ничего, целая бездна ничего. И боль. Вспышкой. Злости и обиды. Отчаяния. – Но ты – выжила!

Он кричал ей в лицо, а она собрала его руки в свои. Заставила сесть. Смотрела на дно души. Распахнула крылья из тьмы, тени и звездного света, прятала от мира, грела огнем души и горела от боли.

– Она не я, тень Эфар. Но я бы с радостью легла туда вместо нее. Ты знаешь.

Ее голос такой же. Сломленный, бесцветный… И бездна. Сочувствия

Он уже давным-давно был никакой не тень. Тень – это наследник, Найниэ теперь тень, а он – тайн, тень айэ, глава по наследованию. Но упрямая искра продолжала звать его теном, и он не поправлял. Найниэ… Сын наверняка с другими детьми Холин и наверняка все сидят по углам, но в одной комнате, а он вот тут, потому что… Потому что.

– Это бессердечно, жестоко и эгоистично, идти к тебе за утешением. Прогонять Марека. Она ваше дитя.

– Она твой свет, тень Эфар. А ты мой. И не ты ли мне все время твердил о шпионах и беспринципности? Побудь пока шпионом. Немного. Пока Мар держит себя в руках. Ты знаешь, какой он, когда ему больно.

– Когда больно – все одинаковы. Одинаково одиноки.

– Это не про нас. Про всех нас.

– Очень давно и очень далеко отсюда такие, как я, уходили вслед за своим светом. Сейчас я малодушно жалею, что это другой мир, и не все наши правила работают здесь.

– Пусть. Ты не обязан всегда быть сильным. Сейчас оставь как есть, а завтра придумаешь что-нибудь, чтобы стало лучше.

– Чтобы стало иначе, так она говорила.

– Чаще всего иначе и есть лучше, тень Эфар. А теперь…

– Теперь я пойду, искорка. Оставлю тебя с Маром, – перебил он. – Ему тоже больно. Ты его свет, а она ваше с ним дитя. А я пойду к ней, буду рядом, пока она жива хотя бы так. Они не смеют мне отказать быть подле нее, ведь это мой медцентр.

– Точно. Будут упрямиться, напомни. А я напомню тебе, тень Эфар. Свет без тепла ничего не значит.

4

Сапфир

Реанимационный бокс, который сотрудники между собой называли колыбелью, и правда был похож на колыбель. Другие ассоциации Альвинe от себя гнал. Впрочем, одна была вполне ничего.

Свет чужого мира, такая же звезда в коконе тьмы, Мале́на Арде́нн-Пешта баловала дочь Эленар сказками своей другой жизни в другом мире, а Эленар при случае делилась.

Это была история о красавице, уснувшей долгим сном в хрустальной колыбели, и спавшей до тех пор, пока не менее прекрасный и благородный юноша не пробудил ее поцелуем истинной любви.

На моменте с поцелуем в комнату вошел ведан Пешта и разогнал вполне невинные посиделки. Очень уж ревниво, феникс, Вечное пламя, оберегал свое единственное дитя от мимобеглых эльфов. Не менее ревниво, чем темный магистр Холин.

Но мироздание не проведешь. Все те, кто держат миры на золотых нитях, повторяют судьбу друг друга. Вóрнан Пешта отсрочил гибель жены, поймал ее над обрывом, они продолжились в дочери, а та – в своих детях. Альвинe же задумал иное. Отсрочить не выйдет? Он попробует обмануть.

Колыбель поддерживала подобие жизни в теле Элены, раздувала едва тлеющую искру.

Эстарион, всегда безумно ревновавший его к Даре, замкнулся. Он и раньше сторонился общения. Все, кто не мят, были для него словно пустое место. Теперь и подавно.

«Ненавижу тебя», – сказал мальчик после единственного визита к колыбели и попросил Вид-Арена поселить его вместе с остальными илфирин.

Сначала овдовевшего танэ Эфар жалели, затем смотрели беспокойно, затем называли безумцем, затем забыли. Всего-то подождать несколько лет. Десяток. Два. Хватало других проблем для обсуждения, чем лежащая в коме жена старейшины.

Он вновь начал бывать на людях, создавал видимость жизни, но вся его жизнь сейчас была сосредоточена на тлеющей искре, оставшейся от его света.

Сегодня Альвинe был здесь не просто посидеть рядом.

Вторая колыбель, внешне точная копия той, в которой лежала Элeна, была готова, проверена, подключена. Все, кто задействован в эксперименте, добровольно прошли эм-кодирование и забудут обо всем, что произойдет или не произойдет здесь совсем скоро. Кроме одного.

Вид-Арeн. Короткие серебристые волосы, спокойные глаза цвета сумерек, строгий костюм и обязательная яркая деталь. Не обязательно видима всем, но присутствующая. Иногда это были носки с глупым рисунком, иногда вышибающая слезы из глаз подкладка пиджака. Сегодня… кажется, сегодня была только тишина.

– Танэ Эфар, я обязан спросить. Вы уверены?

Альвинe смотрел на свой свет. Когда смотришь на свет, ничего другого уже не видишь.

– Да. Я уверен. Одновременно, Вид-Арeн. Она родится снова. Я дождусь. Я умею. Это единственное, что я делаю идеально.

– А если что-то пойдет не так?

– Все обязательно пойдет не так. Такого никто никогда не делал. Ни один из тысяч тестов на симуляторе не может спрогнозировать все. Даже она не могла. А она могла очень многое. Живое серебро в моей крови поможет пройти метаморфозу. Однажды уже помогло. Я верю, что поможет и в этот раз. Но если всё пойдет совсем не так, тогда вы отключите мой бокс, выйдете за дверь и запустите протокол «Другой вариант». Вам ясно?

– Да, танэ.

Серые глаза сомневались.

Альвинe видел, как Вид-Арeн выходил из магмобиля с футляром, в котором хранил скрипку с зерном души. Это был еще один «другой вариант».

Долгое общение с темными сказывалось. У некромантов всегда есть «другой вариант», даже если нет никаких вариантов. Самое сложное – не воспользоваться. Отпустить. И Марек, и Мика справились. Они, те, кто в силах заставить трать отдать, что взяла, отпустили. А он не смог.

Он придумал кое-что иначе.

Серые глаза Вид-Арена тревожились. У инквизитора и первого… старшего илфирин были сомнения. Пусть. Главное, что у Альвинe сомнений не было.

– Вы ведь понимаете, – холодно произнес Альвинe, – что пока что я все еще в силах вам приказывать. Сломить ваше сопротивление и преодолеть физиологическую невосприимчивость Голосу, которым вы сами обладаете, и вы исполните все, что я захочу. Но это было бы не честно. Я все же считаю вас другом, светен.

– Да, танэ. Я благодарен. Особенно за друга.

– Вид-Арeн…

– Да, танэ Эфар.

– Одновременно.

Гладкая поверхность купола колыбели отразила поблекший взгляд цвета тусклой, словно присыпанной пеплом, бирюзы. Не бирюза уже, старое серебро. И волосы выцвели. Все серое. Только внутри – теплая искра.

Он отступил к стоящей позади капсуле, сел, затем лег. Не отводя взгляда от бесконечно дорогих черт. Чтобы не забыть, чтобы вспомнить, чтобы снова быть живым.

– До встречи. До скорой встречи. И только посмей не… Невозможно не вернуться, когда так ждут, помнишь? Я с тобой. Я с тобой, свет мой.

С едва слышным шелестом опустился купол.

– Иду к тебе. Весь, сколько есть. Завтра, сейчас, всегда. Потому что…

ЧАСТЬ 5. Иначе. 1

Я вошла в наше убежище и, только закрыв дверь, позволила себе слезы. Одиночество оглушало. Всё казалось серым. Глаза под закрытыми веками саднило, будто в них насыпали пепла из камина, если слишком сильно дунуть. Слезы не помогали, только сильнее жгло.

Я захотела, и они перестали течь.

В груди кололо. Кололось. Я просунула пальцы между пуговиц, достала из бюстье смятое перо. Край больше не тлел, теплая пушистка стала влажной и слиплась, торчала иголками, да и всё перо, растрепалось сжежилось, будто от озноба. Спрятала обратно. Там теплее.

Встала, подошла к зеркалу. Оттуда на меня смотрело чудовище.

– Вся в трещинах, – сказала я-здесь.

– Это не трещины, это кракелюры, – ответила я-там. – Болит?

– Болит, – согласилась я-здесь.

– Зачем тогда приняла дары?

– Потому что.

Чудовище обиделось и пропало.

– Всё хорошо, – соврала я себе и для пущей правдоподобности улыбнулась, трещины стали заметнее, в них мерцало серебром, складываясь в угловатый рисунок не то лозы, не то вьюнка.

Отвернулась. Вообразила себя хозяйкой и отправилась раскладывать вещи, что взяла с собой. Плащ путался в ногах, хватал за руки. Сняла.

Взяла чистое белье и забралась в пенал душа. В мобиле, в котором я ехала из Идир, и то было просторнее, зато – три минуты. Ровно. Вода перестала течь, меня обдало потоком воздуха, я вышла.

Солнце тоже. Сквозь щели пласт-шторы сочился свет, резал сумерки. Я застыла на пороге ванной. Показалось вдруг – войду в комнату и тоже порежусь. Осторожно прошла к панели, за которой прятался гардероб. За плащом. Набросила на себя, укрывшись с головой, чтоб стало темно, и, спотыкаясь, добралась до постели. Подобрала ноги.

Было темно, подкладка шуршала, как осыпающиеся лепестки.

На краю площади в Идир и вдоль внешней ограды рос кустарник. Он цвел небольшими блекло-розовыми душноватыми цветами и красиво увядал. При сильном ветре вздернутые в воздух вылинявшие лепестки становились похожи на снег. Осенью, когда кусты покрывались иголочками изморози, удержавшиеся на ветках лепестки пахли особенно сладко. Почти так же, как подкладка плаща.

А я думала, что больше не пахнет. Или я вру.

От аромата было горько и больно. Я начинала дрожать, вспоминала руки и губы жадные, жестокие, отчаянные. Я боялась это чувствовать. Я хотела, чтобы пришла моя тьма. Я ждала. Я уснула.

Мне снилось, что горло болит от слов, и слышался чей-то крик в... нигде. Мой?

Потом меня обняли, и стало хуже.

– Ты пришел, – сказала я, не открывая глаз, высовываясь из кокона и подбираясь повыше, туда, где на шее быстро биллас горячая жилка.

– Пришел, – тепло вздохнула тьма.

– Устал?

– Устал.

– Голодный?

– Нет. А ты?

– Наверное. Да. Я не помню, когда елa.

Морион шевельнулся, чтобы встать, и я попросила не зажигать свет. Я не хотела света. Мне нужна была темнота. И горячая жилка. И поесть. Наверное.

Я немного посидела и послушала, как Мор хозяйничает в нише с кухней. Затем оттуда потянуло чем-то съедобным. Приоткрыла глаза на щелочку, убедилась, что по-прежнему темно, и открыла совсем. Прокралась к кухне.

У Мориона зрачки светились. Он придвинул ближе ко мне высокий табурет, как у стойки в баре, поставил на узкий язык стола тарелку.

– Ты сияешь, – сказала я. Что в тарелке, видно было плохо, и я приниклась.

– Ты тоже. Если не поешь, совсем прозрачна станешь. Это белковый суп. Из концентрата. Вкусный. Это единственное, что я умею готовить относительно прилично.

Я ела, он смотрел, мерцая синими искрами. В темноте было хорошо. Уютно. Серое на сером. И искры.

Он не спрашивал, почему я здесь, как надолго. Совсем ничего не спрашивал. Я тоже его не спрашивала. В убежищах положено прятаться, а не неудобные вопросы задавать.

Потом мы просто лежали рядом. Морион иногда чуть поворачивал голову, чуть вытягивал губы и чуть касался меня. Лба, переносицы, вздрагивающих от прикосновения ресниц. Иногда я тоже поворачивала голову, тогда касался доставалось кончику носа или губам. На губах Мор замирал, будто ждал, отзовусь или нет. Я бы хотела. Но...

Я взяла его руку и прижала к себе. Туда, где кололо.

Горячая. Дышу. Легче.

– На что похожа тьма?

– На тебя самого. Всегда только на тебя. Потому что мы отдаем Ей часть нашей плоти и сути. И когда к ней обращаешься, Она отвечает голосом самого близкого, которого нет. Голосом того, кому не соврешь, несмотря ни на что.

– Чьим голосом она говорит с тобой?

– Голосом матери. И твоим. Это пугает меня.

– Почему?

– Потому что матери нет, а ты есть. И когда ты вот так говоришь со мной в темноте...

– Ты всегда можешь меня поцеловать, чтобы убедиться, что я – это я. Мне нравится, как ты меня целуешь, Мор Хо-Лайне, – призналась-решилась я.

– Мне тоже нравится тебя целовать, звездочка, – тепло улыбнулся он.

– Почему тогда ты еще ни разу не решился на нечто большее, чем поцелуи? – спросила-отважилась я.

– Я не хочу делать тебе больно. Даже так. Не хочу ранить тебя.

– Или себя.

– Или себя, – повторил Морион.

– Это жестоко.

– Это честно. И потом, ты еще многого не знаешь о поцелуях.

– Покажешь мне? – попросила-доверилась я.

– Обязательно, но сначала я должен отвести тебя кое-куда.

– Куда?

– К Ней. Она говорит со мной голосом матери. Она единственная мать, какая у меня есть, и я хочу показать тебя ей, как сын. Это будет правильно.

– Сейчас?

– А зачем тянуть?

– Но ведь сейчас ночь...

– Глупый светлячок. Еще даже не вечер. Ты просила, чтобы было темно. Я сделал темно. Когда ты пришла?

– Не могу понять. Была ночь, потом рассвет, наверное. Потом я спала, потом...

– Что последнее помнишь?

– Мы были в «Осколках» вчера...

– Позавчера.

Я сглотнула.

– Мы были в «Осколках», потом ты уснул, а я вернулась в... вернулась к...

Живое серебро растекалось по коже, заполняя шрамы и трещины, сияло рисунком лозы, делало целым, не хватало, кричал...

– Я ненавижу ее. Я хочу ее. Я боюсь ее коснуться. Я готов ее растерзать. Влезть под кожу. Быть его. И чтобы она была во мне так же, как я хочу в ней быть. Это разрывает меня на части. Это! меня! убивает!

Дороже света мне твоя любовь,

Нужнее света...

Живи...

– Здравствуй, Элена.

– Здравствуй, Эллевиен.

– Ты плачешь, свет мой.

– Ты тоже.

– Я так долго тебя ждал. Все мои жизни.

– Я так долго к тебе шла. Все мои жизни.

Я прижала уши ладонями, руками, что есть силы, до звона, но голоса... голос продолжал говорить, шептать, кричать, дробясь на осколки.

– Это меня убивает... Так долго... Все мои жизни... – пробормотала я и вцепилась в Мориона. – Спрячь меня, спрячь, – надрываясь, шептала я, – возьми... Что хочешь возьми, только спрячь. Мне так холодно, Мор, так страшно... Немного тепла...

Дергала пуговицы на рубашке, протягивала запястья с тлеющими под кожей угловатыми трещинами и царапала себя, достать их хотела, чтобы не дергало, не резало, чтобы не билось... Эф... Феррат...

Начарованная ночь прыснула по углам, зашипела, от меня било дрожащими лучами. Морион терпеливо надевал рубашку обратно на ходячие худонм плечи, затем завернул в сброшенный в суматохе плащ, прижал так, что стало не вдохнуть, сказал: «Тьма, чтобы беречь», силой открыл мне рот и вдохнул вместо меня. Вдохнул в меня тьму с колючими звездами.

Вскоре я затихла и успокоилась. И снова никаких вопросов.

Морион попросил меня одеться.

– Куда?

– Как и собирались. Теперь уж точно нужно пойти. Мой финт временный. Я силой поделился, как ты делилась со мной светом. Я попрошу Ее, Мать, чтобы спрятала. Это будет надежнее. И... – Он улыбнулся. – Я ведь обещал тебе поцелуи.

2

Мы долго ехали к окраине. Подъемник, мобиль, монор, грязный и душный. Я дважды видела в замызганное окно, в просвет между брошенными ульями, могильник мертвого города. Ветер снаружи был злой. Бросал в стекло серые хлопья не то снега, не то пепла. Потом развязка и другой монор.

Шли пешком. Плохо пахло, воздух был пропитан сладковатым тошнотворным запахом гниющей органики и чем-то резким.

– Здесь живут? – потрясенно удивлялась я.

– Здесь работают. Промзона. До конца смены еще часа два, поэтому никого нет. Мы успеем вернуться, пока не прогудит. Добираться обратно с донками и конченными, которых берут чистить отстойники за три мига за смену, то еще удовольствие.

Потом мы спустились куда-то под, и дышать вдруг стало легче.

– Помпы качают воздух на нижние уровни. Воздухозаборники за городом, трубы дырявые, потому сюда сквозит. Мы почти пришли.

Мы оказались в странном месте. Под ногами была земля. Настоящая, сырая, хоть и сбитая до каменной твердости. Над головой... Ангар? Склад? Решетки перекрытий, листы железа и несколько окаменевших древесных стволов, тесно переплевшихся ветвями. Некоторые ветви врастали в крышу, змеями обвивали торчащие конусы флигелей, ползли по стенам, словно задались целью наглухо залепить немногочисленные оконные щели.

Каменная громадина наполовину вросла в землю, и все равно в арку входа мог бы пройти великан в полтора моих роста. Возможно, здесь когда-то было крыльцо, на которое нужно было подниматься, теперь ступени вели вниз.

Стены были темные, спекшиеся от времени в монолит, иногда кое-где взблескивало мутно-лиловым, словно между блоками проросли аметистовые корни.

– Это Ее храм?

– Это Ее дом. Хочешь, покажу кое-что?

Морион повел меня в сторону от крыльца, затем между окаменевшими стволами. В один будто ступенька выросла. Нет, не ступенька. Качели! Это действительно был дом. Когда-то давно. Живой дом, в котором жили. Наверное.

Мор потянул меня дальше. Из земли торчали острые зубья и край массивной округлой пластины.

Морион огляделся, присел, похрустел пальцами, распустив тьму, и часть земли вокруг пластины осела пылью. Стал виден символьный узор по краю, затем проступил абрис арки и силуэт кинжала. На конце рукояти было кольцо, в кольце, завязанный хитрым узлом, шнурок. Концы шнурка огибали пластину по кругу, а острие клинка словно резало шнур внизу пополам. По обеим сторонам клинка были вытеснены арх-руны.

– Хо лайне, – произнес Морион, проведя по знакам, а потом приложил палец к губам. – Секрет. Идем.

– А нас никто?..

– Никто. Только руку мою не отпускай, когда будем входить, а то войдем по отдельности.

По ступеням вниз. Гулко. Эхо дробится-шепчет. У Мориона горячая рука. Я вижу, как бьется его сердце под ребром из черного стекла. Он бесконечно красив сейчас, он невероятно спокоен и уверен в себе, он будто домой пришел. Его шаги не слышны, тени ластятся к его ногам. Он спрашивал, пойду ли я за ним в темноту? Я уже иду. Я слышу пульс. Внизу. Он мне знаком. И это место тоже. Я его видела до.

Свет от свечей дробился и расслаивался. По тусклым, со странными потеками стенам, будто зал выплавили в толще скалы, алыми лентами тянулись тени. Змеи впились под потолком между острых черных игл, похожих на ножи. По углам зала высокие каменные курильницы.

Алтарь. Такой темный, что даже сумеречный свет прятался от него. Но стоило мне моргнуть и на миг удержать веки закрытыми, я видела другое: огромный, в форме колыбели, звездчатый сапфир, почти черный. Ярко-синие лучи с золотистыми искрами внутри делили каменное ложе на доли, а в центре – пульс, который я слышала.

За алтарем проступало изваяние будто бы выходящей из каменной толщи женщины в мантии на голое тело. Низ мантии – бахрома из костей. Сквозь прекрасный лик проглядывал череп. Лишенными плоти кистями Она держала обломанное дре6ко с огромным серповидным лезвием, слепленным из черных осколков. Лезвие обгибало каменную шею, словно бы Изначальная намеревалась лишить себя головы.

– Здравствуй, мa. Я пришел. А это моя Анеле, – сказал за моей спиной Морион и легонько подтолкнул вперед. – Подойди ближе. Не бойся. К алтарю. – Стал рядом. – Веришь мне? Руки клади на камень. Чувствуешь? Это Ее сердце. Она тоже слышит тебя, но пока не видит. Запястьями вверх. Не бойся...

Мор коснулся своей груди, пальцы провалились, миг, и он, улыбаясь, уже держал в руке изогнутый, похожий на ребро клинок из черного стекла.

Гвоздика, полынь, пепел, черный воск...

Я чувствовала вкус на языке, дышала, пульсировала в такт. Клинок легко, словно перышко, коснулся лежащих на алтаре рук.

...карамель.

– Мар, – едва слышный шепот, прозвучал в тишине колокольным набатом, – почему она молчит? Альвине?

– Зови ее. Зови, свет мой. Холин, вы ведь уже дали ей имя? Зовите оба!

И позвал сам. Тишиной. Светом. Сутью.

“Дыши. Со мной.”

Вдох... На меня из глаз Матери смотрела пронзительная, сияющая золотом теплая бирюза.

– Здравствуй, Эленá, – продолжало петь во мне его голосом, – сияй снова.

Я посмотрела на свои руки. Кровь, проступившая на месте поперечных разрезов, обогнула запястья, словно браслеты. Она мерцала золотым кружевом и прорастала серебряной лозой, потянувшейся тонкими корешками сквозь аметистовый монолит и еще глубже, дальше, куда-то вовне. Я отшатнулась, обрывая паутинно хрупкие звенящие нити, и упала в мягкую бархатную тьму.

– Вот и всё, звёздочка, – Морион нес меня на руках, замотав в свою куртку, от которой вкусно пахло горячей карамелью, горьковатой лимонной кожурой и немного пеплом. – Теперь тебя никто не найдёт. Только я. Что Она сказала?

– Сказала «здравствуй» и назвала по имени. Произнесла его наоборот. Как зеркало. Или это Она не мне... Всё путается. А что видел то?

– Ничего такого. Ты уронила пару капель на алтарь, распахнула глаза, вдохнула и... Ты бы себя видела, стрекоза… У меня сердце дрожит, так ты сияла. Чёрная звезда в вихре света. Безумно прекрасно. Скорее бы добраться в наше убежище и как следует тебя поцеловать...

Он шелестел у меня за ухом в волосах, щекотал губами шею, а я покрывалась горячими мурашками.

Перед выходом он опустил меня на пол, и мы вышли. Дом-храм больше не выглядел жутким, он будто стал немножко и моим тоже. На каплю. На несколько капель, скатившихся бисером на алтарь.

– Ты редко заглядываешь, Мор Хо-Лáйне, – сказала тень и превратилась в седоволосого Унгола. – Но ты привел свою женщину к Матери, как Верный сын, а значит, теперь она тебе жена во тьме. Это следует отпраздновать. Тем более в такой день.

Хина поднял палец вверх. Сквозь решетку каркаса цедились облака и сумерки, солнечный диск был почти полностью закрыт луной. Почти, потому что у луны не хватало куска. По краям – корона из лучей. Похоже, как Мор сказал. Черное в коконе света. Морион смотрел долго. Нижники вообще редко видят открытое небо, а я смотрела на Унгола, и озноб драл по коже там, где только что бегали горячие мурашки.

– У меня мобиль. Не повезешь же ты ее монором через всю спираль? – сказал Хина, глядя мимо меня на Мориона. Только на него, будто меня не существовало, будто за нити его держал, как куклу. Тонкие-тонкие нити из бисерных алых капель и тьмы.

Я сдавила руку Мора, дернула в сторону, откуда мы пришли к дому, но он не сдвинулся с места. Посмотрел на меня, улыбнулся тепло.

– Поздно, – сказал, – можем застрять. Поехали с Хиной. Так быстрее.

3

Он… Кто? Эф-Феррат? Альвине Эфар? Позже…

Сейчас он одной ногой в Колыбели. Третья попытка.

Он дважды за ночь делал слепок сознания, запускал сортировщик и тщательно вымарывал из матрицы последние дни. Что-то оставлял алгоритмами без эмоций, что-то стирал без следа.

«Что-то» лежало в коробке, обклеенной цветными обрывками. Уже не здесь.

Память о том, куда он положил осколок прошлого, он тоже стирал.

Активировал эм-скан, вводил реагент, стоял рядом с капсулой и нажимал на стоп. Уничтожить себя снова было не так-то просто.

Теперь понятно было многое. Почему он регенерирует медленнее прочих илфирин, почему бестелесная форма не доступна ему в полной мере, почему ему сложнее принимать себя, почему помнит не только разум, но и тело. Он не илфирин. Он эльве, подвергший себя метаморфозе уже взрослым, тогда как все прочие такими родились. Вернее, их такими создали. Он создал. Даже Фа-Лода, которого выносили и родили, как обычное дитя.

У реагента было одно несомненное преимущество – подавлять эмоции. Откуда бы сейчас взялась способность так хладнокровно думать… Так…

Так будет лучше. Рациональнее. Иначе...

Иначе никак. У него не хватит мужества отдать свой вновь обретенный свет миру ради шанса вырваться из петли. Это все равно что своими руками е…

По коже прошлось волной, и он не сдержал стона.

Он помнил кожей каждый изгиб, каждую выпирающую косточку, запах ее желания, вкус ее тела…

Живое серебро растеклось, формируя странный… больше нет… знак привязки. Сердце забилось еще быстрее.

Потянулся за новой капсулой с реагентом. Руки дрожали. Иглу пришлось вогнать в выпирающую вену на руке вместо того, чтобы ввести средство через глазницу прямо в мозг. Пусть так. Это уже третья… четвертая доза. Должно хватить в совокупности, но больше нельзя. Так что или сейчас или…

Что это за звук?

Он опустил ногу на пол, прислушался и быстро прошел к выходу. Панели, одна за другой, поднялись, открывая цилиндр подъемника с жилого уровня. Его личного жилого уровня, куда никому нет хода без личного дозволения. Даже слуги входят по расписанию и только тогда, когда он у себя, разве что…

– Кио… – процедил он, когда капсула подъемника открылась.

– Нетленный, вас нужно было, – лепетала она, – нужно было позвать, а мы не знали, как, и я…

Она упала на колени, испуг и облегчение на лице со следами нервного румянца сменялись восхищением с толикой отвращения и жадным блеском. Вспомнил, что без одежды. Совсем. А живое серебро не прячет руку, на которой уже почти не видны шрамы, лишь поблескивает узором диковинной лозы.

Он попробовал вернуть пластинки брони обратно, но серебро лишь гуще расцвело кожу. Расписало торс и другую руку. Краем глаза он заметил, как потянулись из-за спины иглы-ростки крыльев…

В бездну.

Шагнул вперед. Панель за спиной закрылась и открылась снова уже впереди.

Хаэльти так и сидела на полу, надетый на голое тело халат сполз, обнажив плечи и почти полностью грудь.

Красивое тело больше не вызывало никакой реакции. Фальшивка. Обманка. Несмотря на почти идеальное внешнее сходство. Не зря его преследовало ощущение неправильности. Глаза – зеркало души. Его свет – смотрела из глаз другой, непохожей… Элена… Ане ле… Две бездны в иголочках мокрых ресниц.

Она сияла так ярко, но от светоча осталась искра. Он сам. Своими руками. Хищная тварь…

– Хэлль, – склоненные головы, хор голосов. Эмоции. Слишком много.

Хэлль… Пока сойдет. Кем быть, решится позже. Колыбель готова, только лечь, опустить крышку, и всё станет… И все.

Хаэльти Лотте приблизилась и протянула свою шаль. Жемчужно-серая, почти белая ткань и вышивка. Белая. Рука, принимая, дрогнула. Эта рука, лишенная панциря, была слишком… живая. Позволяла себе больше другой. Именно из-за этого он чувствовал себя голым, а не из-за отсутствия одежды.

Шаль была длинной и широкой. Хватило спрятать всё.

– Что происходит?

– Гости. Нетленные, – подала голос Кио, хотя он бы предпочел слышать сейчас спокойный голос Лотте. – Они почти все здесь. Они что-то ищут. Или, – темные вишни глаз злорадно блеснули, – кого-то. Хаэльти Анеле…

– Молчи! – приказал он. – Заговоришь снова, когда я велю.

Он оставил притихших девушек, быстро привел себя в порядок, достаточный, чтобы показаться перед прочими илфи… перед прочими. Затем проводил хаэльти в общую гостиную и с удивлением обнаружил там же и прибывших, хотя им полагалось ожидать хозяина Чертога уровнем ниже.

Фа-Лод, развалившийся на любимом диванчике хаэльти Кио, одетый в красное, несколько раз хлопнул ладонями, обозначая свое восхищение. Длинные цепочки с эм-меморами на концах брякали, вызывая раздражение и желание привязать… Эстариона к скамье и выпороть розгами. Во многих семьях эльве наставники, с одобрения родителей, не чурались телесных наказаний. И почти всегда шло на пользу.

– Мы тут нервничаем, а он продолжает развлекаться вторые сутки подряд. Кошмарно выглядишь, Эф-Феррат. Это комплимент.

Эф-Феррат… Пусть так. Пока.

Он хотел отправить девушек прочь, раз уж гости заняли их гостиную, но Фер-Фаал качнул головой.

Хаэльти молча, фоня на всю комнату тревогой, собрались в углу, где обычно сидела Лотте. Киo заняла кресло первой, остальные приткнулись по бокам на подлокотниках и подушках на полу.

– Фер-Фаал, Ло-Эфа, Лод-Алма… – Он посмотрел на каждого. – Драг-Фар?

– Занимается любимым делом в Низу, там тоже разгулялись, – ответил Лунный Волк, сидящий на пуфе у самого окна. Он тоже был в красном. На тон темнее и почти без украшений.

Слишком много красного.

– Не разумнее ли было отправить миротворца, а не карателя?

– Увы, всё зашло слишком далеко, – ответил беловолосый Ло-Эфа, сегодня пряди в его гриве были в цвет вживленных в скулу изумрудов, и одежда такая же. – Я был там. «Пепельный ветер» показался мне эффективнее «Умиротворения», и Драг-Фар остался поиграть с донками, но его голос с нами. – Он коснулся одного из камней на своей длинной серьге.

– Итог? – спросил Эф-Феррат.

– Фер-Фаал воздержался, он здесь из любопытства, – ответил Фа-Лод, хотя Фер-Фаал вполне мог ответить сам. – Вид-Арен воспользовался своим правом не выбирать. Тебя не было, и ты не мог звучать в свою защиту. Четыре голоса, Эф-Феррат. Решение вынесено. Все указывает на то, что ты помог Верным сынам внедрить вирусный червь, нарушивший алгоритм подачи свет-жизни на уровни Низа.

– Каким же образом? – спросил Эф-Феррат.

– Ты сам или одна из твоих хаэльти пронесла... – сказал Лод-Алма, изучающий напитки в витрине, обернулся. – Здесь не все светлячки. На церемонии их было на одну больше. Где твое последнее приобретение, Эф-Феррат?

– Отпус-стил… погулять…

Клыки полезли. Упомянутое «Умиротворение», довольно грубая, но эффективная вещь, пришло на ум первым и кстати. Помогло успокоиться.

Блеклое отражение в витрине упрямо лезло в глаза, являя чудовище с алыми зенками, заострившимися скулами и белой кожей. Смотреть на себя с момента обретения было дико. Теперь он помнил другое. Глаза, волосы… Ну, хоть вздрагивать перестал.

– Мы осмотрим ее комнаты, – сообщил Ло-Эфа, взял с собой Лод-Алма для компании, ткнул пальцем в хаэльти Янту, чтобы проводила, и вышел.