Текст книги "Вот и я, Люба! (СИ)"
Автор книги: Мара Евгеника
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)
Глава 3
Лежу рядом с Любашей, поглаживаю её шикарные округлости и просто млею, такое чувство, что я к себе домой вернулся после длительного похода в никуда.
Люба притихла, как мышка. Мне даже хочется её защекотать, чтобы снова услышать слова возмущения, но главное не в словах, а в её мягком, бархатистом, глубоком, обволакивающем голосе. Ещё в ее интонациях без жеманства и бабского актерства. Но…
Даная моя молчит, и я тоже. Чувствую, что мы оба наслаждаемся тишиной.
Кстати, как показывают мой опыт и практика, очень мало людей, которые умеют молчать. Тех, кто умеет молчать красиво, ещё меньше.
У Любаши с этим превосходно. Она говорит своим дыханием. Интуиция мне подсказывает, что девушка моя мучается, хочет что-то спросить или сказать, но продолжает партизанить.
Варианта у меня три: боится, стесняется, подбирает слова. Кстати, все эти мыслеформы мне нравятся, так же как и сама шикарная фактурная женщина.
До вчерашнего дня я был твердо уверен в том, что мне нравятся тонкие и бестелесные красавицы. Этакие Твигги – девушки хрупкого телосложения с узкими плечами и бедрами, маленькой грудью и попкой, тонкими ножками и ручками. Смотря на них, визуально видишь одни ноги.
Мама, зная мой вкус, всегда подтрунивает над ним, говоря, что меня явно в роддоме подменили, раз я люблю фитюлек с теловычитанием и обезьяньими попками.
Маман у меня отличная, каждое её слово не в бровь, так в глаз. Как-то в очередную нашу встречу мамсик, потрепав меня по волосам, сказала:"Степушка, поверь мне, найдётся и на тебя твоя фактура. Возьмёшь ты её в ручищи свои загребущие и поймёшь, что это все твоё. Будешь обнимать и бояться отпустить."
Выслушав мать свою, только фыркаю, потому как уверен на сто процентов в своих предпочтения, проверенных годами.
Да уж, никто не знает нас лучше наших мам. Отчего бежишь, к тому и прибегаешь, думаю я, вдыхая какой-то особый аромат волос своей гостьи.
Любушка все ещё тихорится. По ее дыханию понимаю, мучается моя сердешная, невысказанными сомнениями и опасениями. Решаю, все же ей помочь.
– Не тяни уже, говори, что гнетет тебя, милая моя деточка? – чмокая трусишку в лобик, произношу нежно и мягко, чтобы окончательно не загнать красавицу мою в болото самокопания.
– Степан, прошу меня извинить, отчества я вашего не знаю. Вы, не подумайте обо мне ничего такого. Я на самом деле не такая. Если честно, даже и понять не могу, как со мной такое и приключилось. Мне очень стыдно за такое моё развязное поведение. Господи, как же мне стыдно. И это честно на все тысячу процентов. Со мной такое впервые. Ужас, какой!
Ужасаясь, женщина очень тяжко вздыхает. Начав выдавать свой спич ровно и спокойно, Любушка все же переходит на речевой галоп.
– Нет, не Вы – ужас, а то что я так низко пала. Нет, нет, Вы, Степан, ни в чем не виноваты. Это я сама позволила себе этот падёж. Господи, прости мою душу грешную, за падёж. Тфу, то есть за падение в пучину разврата.
Слушаю ее, а сам думаю о том, все же есть настоящие женщины, переживательные, волнующиеся за свой падёж. Нет даже не так, а не допускающие в свою жизнь этого явления ни мысленно, ни физически.
Они этого не делают, потому что порядочность и верность для них норма жизни. В унисон моих мыслей слышу слова Любы.
– Понимаете, Степан, у меня никогда за годы супружества никого не было кроме мужа. Ойц, да и му-ж-ж-а у м-е-н-я тоже, как я п-п-п-о-ни-ма-йую, не бы-л-л-л-о, – на последней фразе Любонька захлебывается в слезах.
Всю свою пламенную речь она произносит мне в грудь, прямо в самое сердце.
С каждым ее словом я только сильнее прижимаю вздрагивающее женское тельце к себе.
Мне ужасно хочется её зацеловать от этого её чистосердечного раскаяния.
Знаю, что слова Любы даже на детекторе лжи не надо проверять, потому как в каждой букве пульсирует боль, искренность, честность.
– Отпускаю тебе все вольные и невольные пригрешения, дочь моя! Особенно падёж в пучину любви и радости! – совершенно серьёзным голосом произношу я.
Рывком перекатываюсь наверх Любаши. Опираясь на левую руку, правой собираю её запястья в свою ладонь, чтобы не дать ей лицо от стыда руками своими закрыть. Ага, ну вот же ж, прикрыть ладошками не может, так зажмурить глазки это пожалуйста.
– Любаша, открой глаза, очень прошу тебя! Ну же, девочка, не трусь! Давай, трусарди, сначала сделай щелочку, потом подгляди ид-под ресничек своих длинных, а затем уже распахни омуты глаз своих зелёных. Ииии, что совсем никак?!
Сначала пытаюсь действовать мягко методом убеждения. Тщетно. Подтягиваю тяжёлую артиллерию.
– Ладно, раз так, то придётся мне осенить тебя членом своим животворящим и им же снова устроить тебе падёж в пучину телесного сладострастия, – от тона убеждения плавно перехожу к угрожающему рычаю и начинаю тереться о тело моей Данаи своим восставшим возбуждением.
Почувствовав приближающуюся опасность, Любушка распахивает свои зелёные глазища. Смотрит на меня вопрошающим взглядом. Жду от неё нового спича.
Если честно, я не любитель длительных женских стендапов, но Любины мне явно заходят. Нет, это конечно, пиздец, но они мне реально нравятся. Вот, так бы слушал и слушал.
– Степан, Вы что в Бога не верите?
Любаня с такой удивленно серьёзной интонацией задает мне вопрос, что я еле сдерживаю в себе хохот, который может разорвать меня на части.
Стараясь держать лицо, собираюсь с силами, чтобы разъяснить женщине, лежащей подо мной, свою жизненную позицию.
– Любонька, поверь мне, я искренне верю в Бога и максимально стараюсь следовать заповедям людей, их написавшим. Для меня свято – не кради, не прелюбодействуй, не возжелай дома и жены ближнего своего, не сотвори себе кумира, не произноси имя Господа всуе, не убивай, не лжесвидетельствуй. Это я так, конечно, цитирую не близко к тексту.
Пока говорю, все время наблюдаю за реакциями Любаши. Все, что она думает, отражается на её лице. И это мне тоже нравится. Она, вообще, очень настоящая.
– Люба, все эти слова, как и правила дорожного движения, написаны не просто так, а на основании чьего-то жизненного опыта. Поверь мне, чаще всего не самого удачного. Этими заповедями нас предостерегают от совершения того, что может принести боль нам самим или другим людям. То, чем мы с тобой не так давно занимались, и что ты обозначила, как падёж в пучину разврата, называется любовью.
Делаю паузу, глаза Любы становятся ещё больше. Ее зелёная радужка начинает приобретать более яркий и насыщенный оттенок. Зависаю, любуясь переходом светло-зеленых градиентов в ярко-изумрудный. Зрелище чертовски красивое, просто завораживающее. Отмираю и продолжаю говорить.
– Милая моя, это прекрасное действие созвучно с твоим именем Любовь! Так вот, Любушка, ты – шикарна и великолепна, как сама любовь, которой мы с тобой занимались. И ничего постыдного в этом нет. Так как нет и никакого падежа в пучину разврата. Судя по твоим словам, ты – разведена или находишься в стадии развода. Я тоже не обременен узами Гименея. Если поняла, то просто моргни. Отлично! – заканчивая свою пламенную речугу, мягко и нежно целую Любу в её красивые полные губы.
– А зачем Вы мне все время руки держите? В прошлый раз Вы, Степан, мне их ещё и связали, – краснея и хлопая глазами, произносит моя Даная.
– Прошу прощения за деспотизьм, Любушка. Мера эта сугубо вынужденная и профилактическая, чтобы ты, не дай Бог, себе повреждения и увечья не нанесла. Ты так бурно на все реагируешь и все время норовишь совершить падёж на пол, что приходится прибегать к такими превентивным мерам. Я сейчас руки твои отпущу, только ты пообещай, не совершать резких движений. Хорошо?
Отпускаю руки её. Опираюсь на свои и внимательно всматриваюсь в женское лицо, пытаясь заранее предугадать её действия. Люба лежит спокойно, о чем-то думая и что-то прикидывая. Она тоже напряжённо смотрит на меня. Её активную мыслительную деятельность выдают глаза, а еще губы, которые она постоянно прикусывает.
Я ожидаю от неё вопроса про моё сексуальное нападение на неё. Дескать, зачем Вы, Степан, вместо того, чтобы просто поговорить со мной по душам, взяли трахнули меня от всей вашей души?
И кстати, у меня есть ответ на вопрос, о котором она думает, но ни за что не задаст. Не сделает этого, потому что она – трусишка маленькая.
Ей легче самой на себя взять вину, признать свой падёж в пучину разврата, чем чётко обозначить то, что ее беспокоит.
Ровно в струю моих размышлений Любаша выдает фразу, которую я, в принципе, уже давно ожидаю.
– А где мой Степушка? Нам с ним же надо домой ехать, – извинитительным тоном задает вопрос и констатирует факт моя гостья.
Я опускаю свою руку на пол, где в электрическом сапоге мирно и тихо похрюкивает символ Нового года. Выдергиваю шнур из розетки, поднимаю Степку вместе с его новым домиком и кладу рядом с Любой. Сам с большой неохотно скатываюсь с тела моей Данаи.
– Это что за сооружение? Грелка что-ли? Точно грелка. Ой, и Степашке хорошо в ней! Отличная мысль, надо мне будет купить такую электрическую грелку. Благодарю Вас, Степан, за подсказку.
– Я готов подарить своему тезке эту грелку. Пусть греется в ней. Вместо слов и звонкой монеты принимаю поцелуи. Люба, я уже и щеку подставил. Ну, давай уже благодари меня нежно! – хихикая, выдаю очередную шутку.
Любаша снова зависает, хлопает глазюками своими, потом невесомо касается моей щеки своими губами. От ее простого, ни к чему не призывающего движения, по-моему телу проходят лёгкие электрические разряды.
От удовольствия прикрываю глаза, мечтаю о таких прикосновения к другим моим частям тела, но больше всего к брату моему младшему.
Озвучивать свое нескромное желание даже и не думаю, чтобы не вогнать Любоньку в очередной падёж.
Хотя ночью милая моя скромняжка очень даже причмокивала губочками своими головку моего малыша. Делала она это, к моему неописуемому удивлению, как школьница, но именно это и стало для меня настоящим восторгом и цимусом.
Да, Любаня – это мой настоящий новогодний подарок. Хоть обвязывай её голенькое тельце красным бантом с надписью "Степашке от Любашки".
Снова лежим в полной тишине. Сквозь мысли свои похотливые слышу голос Любы.
– Степан, извините меня, что мешаю вашим раздумьям, но мне очень нужна туалетная комната. Да, и хорошо бы, какой-нибудь халат. Только можно не вашей женщины. Ну, я имею ввиду не хозяйки этого дома.
– Любушка, у этого дома нет хозяйки. Мы с домой совершенно одиноки, самостоятельны и свободны от всяких обязательств, – произнося эти слова, совсем не беру в расчёт Жанку, ой то есть Жаннету.
Ночью я мысленно вычеркнул Жаннету из своей жизни. Решение расстаться с девушкой мной было принято еще до момента моего практически реального столкновения с Рено Сандеро и до страстного слияния с его хозяйкой Любашей.
– Угумс, ясно. Степан, так что с халатом и с туалетной комнатой? Мне правда очень нужно.
Эгоистично преднамеренно тяну резину. Ужасно хочется, чтобы Люба продефилировала передо мной голышом.
Видя, страдания в ее глазах, понимаю, что она лучше дотерпит до разрыва мочевого пузыря, чем ещё раз подскочит, в чем мать родила.
Так как я совершенно не привык стесняться своего голого тела, то просто встаю, иду к шкафу, беру чистый махровый халат и подаю его Любе.
– Детка, халат мой, никем ненадеванный. Туалетная комната за этой дверью. На полочке над умывальником есть все необходимые принадлежности. Все новое в упаковке. Пока ты будешь приводить себя в порядок, я приготовлю нам поесть.
– А Вы что умеете есть готовить? – удивленно произносит моя гостья, натягивая практически под одеялом на свое тело халат.
– Любочка, я умею все делать? – отвечаю, хмыкая.
– Извините, не хотела Вас обидеть своим вопросом. Не утруждайте себя лишними хлопотами. Вам и так из-за меня досталось забот. Я сейчас приведу себя в порядок, возьму Степку и домой поеду.
– Любаша, понимаю, что моё общество, может тебе и не слишком приятно, но, к великому твоему сожалению, придётся терпеть то, что есть. Иди сюда и посмотри в окно, – приглашаю Любу подойти ко мне, чтобы она меньше тушевалась, я уже одел на себя халат.
– Видишь, мой Гелик? Он значительно выше твоего Рено. Моя машина почти под крышу заметена снегом. Я тебя в твоем Сандеро нашел вчера уже под самый вечер. Твое авто ещё тогда было по макушку в снегу, – видя, что женщина переминается с ноги на ногу, заканчиваю свои пояснения. – Иди, Люба, в туалет, обдумай свои мысли и смирись с тем, что год твоего Степки мы встретим вместе.
Глава 4
Стою под душем. В темечко бьёт струя воды и мысль:"Как ты, Любовь Петровна, докатилась до такой жизни!"
Так, а что собственно с моей жизнью. В октябре мне стукнуло 45-ть.
Ну, вот, сорок пять – бабка ягодка опять.
Ха, ха, ха, очень смешно, если учесть, что 27 лет из своих прекрасных 45-ти я провела в замужестве.
Вот убила бы Тольку в 20 лет, то уже бы вышла на свободу с чистой совестью. Тьфу, придёт же в голову дурная мысль, прости Господи.
Да, уж, мои мысли – мои скакуны! Стоп, Любовь Петровна, вернемся к исходнику…
Ты была замужем 27 лет. Кстати, чего Бога тот гневить, эти годы, даже с учетом наличия клеща по имени Толян, были не самыми худшим в твоей жизни.
Ну, вот, теперь в конце января поставишь в паспорт штамп о разводе и точно будешь ягодкой в свободном поиске.
Правда, такой себе, конечно, ягодкой уже не первой свежести, но все же…
Вон Степан этот как на меня все время смотрит, будто я – не я, а Венера Милосская.
От взглядов его мне прямо жарко становится. Ну, стыдно как-то за себя что-ли, потому как восторгаться то особо нечем, нет во мне ни грамма аристократической утонченности.
По внешности я, конечно, не жена русского свекловода, как сказала одна из героином фильма "Солдат Джейн", но особой хрупкостью и красотой никогда не отличалась.
Тонкость и звонкость не мое от слова совсем. С самого детства я была рослой и крупной.
В детском саду меня дразнили жердью за то, что тощая, а вот в школе наоборот из-за ожирения одноклассники за глаза называли "МАЗом". Правда в глаза никто этого не смел произнести, потому что боялись моей тяжёлой руки.
Только одна моя бабулечка по причине моей постоянной болезненности всегда считала меня бледной молью, потому усиленно кормила. Из всего, что в меня заталкивали, особенно любилась мне бабушкина выпечка – шанежки, булки с маком, пирожки с разной начинкой. Вот от этой мучно-углеводной вкусности меня и разнесло как на дрожжах до размеров "МАЗа".
От воспоминаний о бабулиных вкусностях в моем животе начинается голодная симфония. И тут я припоминаю, что последний раз ела в Германии 29 числа.
Вчера по прилёту сразу вместе со своим хрюкающим Степушкой поехала в нашу новую столичную квартиру. Мы в нее, в принципе, даже и не въехали толком.
Квартиру я приобрела летом. Купила, потому что устала от бесконечного нытья Толяна, что он задолбался жить в замухранске, от которого до Новосиба добираться больше двух часов.
Ремонт традиционно делали долго, потому как сейчас практически все коммерческие объекты недвижимости сдаются с черновой отделкой.
Сначала мне по несколько раз в неделю приходилось мотаться в Новосиб из нашего поселка решать вопросы с дизайнером и прорабом, потом разбираться с заказанной мебелью пока ее изготавливали, доставляли и устанавливали.
Завершающие штрихи, капитальный клининг и фотосессию дизайн проекта уже практически под ёлочку сделали.
В новой квартире я сама успела переночевать всего раз с 27 на 28 декабря накануне вылета в Германию.
Выйдя из аэропорта со Степкой в переноске, решаю снова полюбоваться новым гнездышком, немного передохнуть и поесть перед дорогой в наш поселок. Ага, не тут-то было.
Поднявшись на 18-й этаж и открыв входную дверь сразу натыкаюсь на недовольное лицо мужа своего, который, слава Богу, скоро станет бывшим.
Прямо с порога, загородив своим щуплым туловищем проход из небольшого предбанника в прихожую-холл, не дав мне раздеться и сходить в туалет, Толяша начинает орать как кот, которому яйца прищемили.
– Сука – ты, Люба, конченная! Тварь! Говорила мне моя мама, что мерзкая ты – баба, Любка! И род ваш весь насквозь гнилой. И бабка твоя, всю жизнь корчила из себя фрейлину царского двора. Тьфу, тьфу на тебя и на вас всех!
Лицо Тольки красное и перекошенное от ненависти. Чувствую, что от него разит миксом из вчерашнего перегара и вновь выпитого алкоголя. Понимаю, этот малохольный опять на стакан присел. От мысли, что дальше будет только хуже, меня корежит. Знаю я Толькины запойные стайерские забеги и выходы из них с трясущимися руками, соплями и слезными обещаниями из разряда «да, я, да никогда больше, ни-ни». Пока соображаю, позвонить его матери или не стоит, начинается вторая часть марлезонского балета от Толяна.
– Значит у меня пипетка, а не член, да? То есть тебя всегда все устраивало, а теперь видишь ли орган, которым все наши дети сделаны, стал пипеткой, – истерично орёт мой культурный муж, забрызгивая моё лицо своими слюнями. – И когда же это ты, профурсетка хуева, умудрилась сравнить, а? Пфу, блядина ты конченная! Ещё на днях стонала подо мной как последняя сучка течная, а теперь, поди ж ты, пипетка у меня! Да, эту пипетку готовы сосать и облизывать красивые молодухи! В очередь стоят. Ты на себя в зеркало давно смотрела? Ты же – не женщина! Ты – гардемарин в юбке…Кобыла – ты старая и дряхлая! У тебя жопа, как баржа…Правильно тебя в школе называли «МАЗом». Пипетка, видишь ли, у меня…
Пока Толян наслаждается своим словесным поносом, я смотрю на него и думаю о том, что могу своего недомужа французской субтильной наружности зашибить одним махом. Ну уж, конечно, не совсем зашибить, но приложить нормально, так это уж точно. Только какой в этом смысл. Сама замараешься, а Толику все равно ничего не докажешь.
Устав слушать истеричное Толькино нытье и желая побыстрее избавить себя от пошлой мизансцены этого никчемного актёришки домашнего погорелого театра, подбираю слова для финала нашей сегодняшней встречи.
– Толь, дай я воды выпью и поеду домой в поселок. Ты же знаешь, что мне добираться ещё почти 200-и километров, – спокойно произношу и равнодушно смотрю на человека, которого я любила всю свою жизнь. – Не понимаю, чего ты подпрыгиваешь, как пудель, ну, русским же языком сказала тебе пять дней назад, я с тобой развожусь. И это не шутка и не манипулирование в твоем ключе. Заявление на развод мной уже подано.
– Пошла вон из моего дома, блядина! Никакой тебе на хуй водички! Разводись. Живи в своём курятнике в деревне. Ни рубля не получишь от меня, уебина! Сразу езжай в этот свой сарай. Все равно в мой дом не попадёшь. Я ворота и все замки в доме перепрограммировал. Так что ты зайти не сможешь, – переходя на фальцет, со взглядом победителя в ярости орет мне человек, с которым мы прожили в браке больше 27-и лет.
Понимаю, что толку от этого разговора никакого, разворачиваюсь, подхватываю сумку и выхожу из нашей новой квартиры.
Стою, жду лифт и думаю: вот так живёшь себе, пока «бац» и приходит осознание, что все как-то не то и все как-то не с теми. Смотришь, а часики тикают, дни, как листики календаря отрываются, годики скачут, как бешенные кони. И стоишь ты со своим пониманием весь такой потерянный в эпицентре собственного жизненного вихря. Чувствуешь себя не победителем и не укротителем драконов, а загнанным пони. И что тут можно поделать, да ничего кроме того, что поднять вверх руку и резко, опуская её вниз, с выдохом отправить все и всех на три прекрасные буквы…
А еще лучше тихо, чтобы никто следом не увязался, пойти самой на эти три буквы. Думаю об этих чертовых трех буквах и сама смеюсь: знать бы ещё адресок, где их найти…
Стоя сейчас под душем в доме Степана, снова хихикаю сама над собой. Смешно мне от жизненной коллизии: могла ли еще вчера утром я знать, что не пройдет и суток, как мне удастся прямо практическим путем установить правильность обозначения размера мужского достоинства моего Толяна.
Да, уж, вот она, Любовь Петровна, жизнь, только держись, думаю и слышу стук в дверь ванной комнаты и приятный баритон Степана.
– Любушка, ты там жива? Я могу зайти, вдруг тебе помощь нужна?
– Нет повода для переживаний, Степан! Все нормально. Я уже выхожу.
– Фух, отлично, а то времени прошло много. Уже задумался, вдруг тебе незадюжилось. Любушка, ты спускайся вниз. Я все приготовил, будем завтракать.
– Да, хорошо, Степан! Спасибо Вам огромное за заботу, – произношу я, вытирая слезы с глаз.
Завтрак. Кто-то, но не я, приготовил завтрак и пригласил меня к столу.
В моей жизни такое было последний раз лет 15-ть назад, когда бабуля моя ещё была жива.
От своего мужа такого услышать я и помыслить не могла. Толян в своих руках тяжелее ложки ничего не держал.
К домашнему труду мать Толяшина сына своего сладкого никогда не приучала, считала, что их с мужем нерукотворное творение – награда для любой, которая возжелает его в спутники жизни.
Потому руки Анатолия были заточены именно под то место, которым его делали.
Приняв в 18-ть лет из заботливых маменькиных рук эстафетную палочку под гордым именем Анатолий Гаврик, я несколько раз пыталась привлечь свою награду к семейным бытовым делам. На третий раз окончательно убедившись в безуспешности моих попыток, сказав сама себе "за что боролась, на то и напоролась", смирилась с тем, чем сама себя наградила.
Жалко ли мне себя? Да, в принципе, нет. Ведь я сама Тольку выбрала.
Да, мне не стыдно признаться, что с самого детства я любила только одного человека. Мужа моего Толика. Мы оба из одного маленького посёлка. Вместе росли в одном дворе, ходили в один детский сад и школу, где сидели за одной партой.
Я все школьные годы за ним портфель носила, уроки делала, булками подкармливала, ждала его после репетиций школьного ансамбля.
Если быть честной и объективной, то я сама его выходила и выждала. Сама отжала у всех претендовавших на него девчонок.
Перед выпуском подложила его под себя и женила на себе будучи на шестом месяце беременности. Мы расписались практически сразу после школы, ровно в 18 лет.
В этом уходящем году нам обоим исполнилось 45-ть. За 27 лет нашей совместной жизни мы с Толькой родили четверых детей – двоих отличных мальчиков и двух прекрасных девочек. Именно за этот факт, за наших детей, я очень благодарна этому человеку.
Посыпав мысленно свою голову солью и пеплом, а потом сверху все подсластив сахаром приятных душе воспоминаний о детях своих, я спускаюсь вниз.
Вид сервированного стола меня впечатляет. Во рту скапливается слюна, на глаза снова наворачиваются слезы. Хорошо, что взглядом упираюсь в картину, которая меня умиляет и смешит.
Слева от стола на полу сидят два Степана. Большой убеждает маленького и хрюкающего поесть.
– Степушка, судя по имени и писюну, ты – мужик. Хочешь из розового молочного поросеночка превратиться в настоящего борова-производителя, то ешь. Ну, символ Нового года не капризничай. Давай, за маму, за папу, за свиночек, которых ты потом будешь трахать с рыком и визгом. За сисечки Любушки, которые тебя спасли от верной гибели. Уж, не знаю, на кой хер она везла твой пятачок из самой Германии, но что-то мне подсказывает, если эта славная женщина за тебя была готова жизнь отдать, то точно ты этого стоишь.
Не выдержав, начинаю хихикать. Оба Степана поднимают на меня свои головы. Большой берет маленького в свои огромные ручищи.
– Ну, вот хвала Всевышнему, Богиня спустилась к плебсу. Любушка, Степашка-младший саботирует приём пищи. Может из твоих рук этот пятак есть начнёт, а?
Беру Степашу на руки. Его пузо расперло от еды. Он, задорно похрюкивая, срыгивает. Хохочу в голос.
– Не ест, потому что объелся. Он же молочный, желудок у него еще маленький. Что Вы, Степан, ему там намешали, хлеб с молоком? Вы – молодец, правильно. Пусть побегает, потом сам съест, – говорю я и отпускаю поросенка.
Степашка от меня бежит к Степану и смотрит на него вопрошающе глазами бусинами.
– Ладно, Степка, идём я тебя спать в твой сапог положу и буду Любушку кормить, а то она скоро в голодный обморок упадет, и фигурка её, не дай Бог, исхудает, – приговаривая, как любящий папка, мужчина относит поросенка в его тёплую норку.
Я смотрю на происходящее с некоторым сомнением. У меня стойкое убеждение, что это ни я, и это не со мной. Да, пусть это сюр и фантастика, и пусть все скоро закончится, но сейчас я здесь и мне хорошо. Да, мне хорошо так, как никогда не было.
Одно только тревожит, что мои дети уже, вероятно, извелись, потому что я уже почти сутки не выхожу на связь.
Решаюсь спросить у Степана по поводу мобильного телефона, потому что мой остался в машине. На вопрос, мужчина отвечает внятно и понятно, мобильной связи из-за пурги нет, но он мне поможет.
– Любушка, для тебя любой каприз, – произносит он и достает большую трубку с антенной и кнопками в её внизу.
В полном недоумении смотрю на странный аппарат, который я никогда в жизни не видела.
– Любаша, это космическая связь. С помощью этой трубки даже с Богом можно поговорить, – зычно хохочет Степан. – Номер по памяти помнишь?
– Ой, даже и не знаю уже, вероятно, это очень дорогая связь, – хлопая глазами и покусывая губу произношу я. – Если это дорого, то я сыну своему всего пару слов скажу, что жива и здорова…
Не успеваю закончить фразу, как словно лёгкое перышко взлетаю вверх и приземляюсь на кухонный стол попой, причем голой. Степан одним движением разводит мои ляшки в стороны, оголяя тело, на котором нет белья. Его горячая ладонь мягко накрывает моё лоно, наглые пальцы сразу же проникают в мягкую плоть и начинают выводить замысловатые зигзаги, немного проникая внутрь.
– Любушка, ещё раз услышу про деньги и дорого, то буду брать с тебя предварительный аванс натурой.
От его слов и действий меня пробивает резкая дрожь, и непроизвольный утробный стон вырывается из груди.
– А чего, милая моя, откладывать на потом то, что можно сделать сейчас?! – говорит Степан и одним быстрым и ловким движением входит в меня.
