Текст книги "Вот и я, Люба! (СИ)"
Автор книги: Мара Евгеника
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)
– И кстати, правды ради, – слышу позади себя голос Анюты, – Катюша не приехала на мою свадьбу, потому что готовилась к концертному туру. Мы с ней созванивались и до моего торжества, и после. Так что не нужно говорить того, чего ты не знаешь. Хотя, Боже, о чем я, ты же привык все время врать, изворачиваться и опускаться до банального, пошлого и подлого шантажа.
– Как ты смеешь так с отцом разговаривать, неблагодарная! Отец для детей это святое, – кидается на защиту своего сыночка Анна Васильевна. – Вот оно материнское воспитание. Никакого уважения к родному отцу не привила детям.
– Я что-то не поняла, бабуля, какое уважение мы должны испытывать к отцу, выразившему сомнение в отцовстве по отношению к нам, своим детям. Это первое. И второе, меня очень впечатлило заявление про алименты, на которые мой так называемый отец хочет падать, – выдержка немного подводит мою дочь, её глаза наполняются слезами негодования, голос начинает дрожать. – Мне стыдно за такого отца. Знаете, у нас в принципе не было ни отца, ни бабушки с дедушкой, поэтому лично я не буду против, если вы оба не станете со мной общаться.
После слов Анны свекровь и Толик ещё пытаются вставить свои пять копеек, но дочь моя, имея отчасти характер Гавриков, очень быстро ставит их на место.
– Мам, одевайся, мы опаздываем, – произносит дочь, украдкой мне подмигивая, – у нас же встреча. Не хорошо людей задерживать.
Из кабинета выходим практически все вместе. Ни о каких прощальных словах, конечно же, не может быть и речи, но и здесь наши родственнички оказываются на "высоте".
– Да, чтоб все свиньи твои передохли и на вас падучая напала, – обернувшись, шипит нам в спины Анна Васильевна.
– Ты, тварь, ещё пожалеешь. Эх, пожалеешь, – продолжает посыл своей мамаши Толька.
– И Вам желаем здравствовать, – смеясь, громко произносит Анька. – Мамуль, предлагаю по дороге к дизайнеру заехать в церковь, поставим свечки Семистрельной иконе Божией Матери и этим упырям тоже.
Как решили, так и едем на встречу через церковь, ставим свечи и молимся. После Семистрельной иконы я долго стою у Богородицы. Всматриваясь на святой лик, думаю о Степане и молюсь за него и его скорое возвращение.
Глава 27
На горизонте брезжит рассвет. Хоть и начало мая, но ранним утром еще изрядно прохладно. Я в футболке и тонких штанах сижу на крыльце управления фермы в полной прострации в позе вселенской скорби. Холода не чувствую совсем. Мои руки от бессилия опущены. Пальцы и ладони ходуном ходят от нервной дрожи. Мое тело раскачивается из стороны в сторону. Не знаю, какое у меня сейчас выражение лица, просто чувствую, что по моим щекам водопадами текут слезы. Даже не пытаюсь вытирать эти слезные реки. Сил нет.
Моя душа воет и скулит, как собака о мертвеце. Я душе моей подвываю только тонко, протяжно и очень тихо, практически беззвучно. И тоже вою о мёртвых душах. Почти о шестиста ни в чем не повинных свинячьих душах, среди которых было пятьдесят три супоросные матки со сроком опороса в ближайшие семь дней.
С учётом, что все самочки не первого опороса, то в среднем мы предполагали получить в этот приплод около 750-ти высокопородных поросят. Значит сегодня погибли 1250-т хрюкающих душ.
"Господи, не знаю куда улетают души невинных животных, но пусть мои пятачки попадут в свиной рай,"– произношу мысленно, начиная всхлипывать вслух.
– Мам, ты как? Давай водички принесу и таблетку какую, вдруг поможет? – тихо с надеждой в голосе произносит Димка. Моего плеча касается теплая рука. – Ты совсем холодная. Может в дом пойдём?
Ничего не отвечаю сыну. Только тяжело вздыхаю и снова плачу. Он понимает, тоже ничего мне не говорит, уходит. Слышу это по его удаляющимся шагам.
Спустя несколько минут Дима возвращается, накидывает на мои плечи ватник, протягивает большую чашку горячего чая и какие-то таблетки.
Со вздохом беру все в руки, но пить не тороплюсь. Сил у меня нет ни на что.
В полном изнеможении кладу голову на плечо сына и снова начинаю плакать.
– Любовь Петровна, нашим пожарным расчётом все мероприятия завершены. Пожар ликвидирован: горение прекращено и приняты меры по предотвращению возобновления горения. Угрозы жизни людей и животных нет, – рапортует мне начальник пожарной части, лично сам прибывший на мою ферму. – Люба, то, что это поджог можно даже к бабке не ходить. Мы обнаружили несколько бутылок с зажигательной смесью. Их закинули в разбитые окна. Эксперты приедут чуть позже. Документы для страховой мы все подготовим. Поспи хоть немного. На тебе лица нет. Да, до экспертов ничего не трогайте в свинарниках.
– Спасибо, Пётр Семёнович, за труд ваш и моральную поддержку, – отвечаю я, стараясь не разрыдаться публично.
Рыдать, если честно мне есть от чего. Помимо того, что моя душа разрывается о безвинно погибших тварях живых, финансовый убыток нашего свинокомплекса теперь исчисляется огромной цифрой с шестью нулями.
В результате поджога в нашем свиноводческом хозяйстве сгорели два свинарника, один для холостых маток на 600-т голов и второй для супоросных на 120-ть. Хорошо, что для супоросных у нас несколько боксов по породам. Сегодня погибла часть "рожениц" чешских пржезлетицких чёрно-пегих, английской гэмпширской и датской породы ландрас.
– Идём в дом, мам, – предлагает Дима. – Тебе на самом деле поспать хоть немного нужно.
– Дим, да какой сон?! Не до сна мне совсем, – произношу на выдохе, сначала начиная поскуливать, а потом рыдать в голос. – Господи, ну за что, за что нам это все? Ну ведь живём честно. Все по закону только. Людям помогаем. Церковь не обижаем.
– Мам, ты реально до сих пор не понимаешь откуда ноги у этого пожара растут? – удивленно спрашивает меня сын. – Я так на тысячу процентов уверен, что это все случилось с подачи, а вернее по инициативе папаши нашего. Денег с нас он и его семейка получить не могут. С проверками у них ничего не получилось. Решили действовать так.
– Сыночек, не хочу так думать. Анатолий, конечно, далеко не подарок, но не верится мне, что он мог опуститься до такой низости и подлости. Не могу поверить, что он мог из-за денег загубить безвинные души, – рыдая, роняю голову в ладони, сложенные на коленях.
Сколько рыдаю не знаю. Димка меня не трогает, дает слезами излить мою боль. Через всхлипывания слышу сигнал автомобиля. Удивляюсь, потому что Миша с полицией, экспертами и страховщиками приедет позже, а больше в принципе нам ждать некого.
Дима идёт к воротам, открыть их. На территорию въезжает большая чёрная тойота, из которой выходит мужчина в военной форме. Понимаю, что где-то видела его, но ни имени, ни фамилии припомнить не могу.
– Здравствуйте, Любовь Петровна! – мягким баритоном произносит мужчина.
– Доброе утро, – отвечаю очень тихим и потерянным голосом.
– Позвольте ещё раз представиться – полковник Николай Иванович Игнатьев. Для Вас просто Николай, а лучше Коля. Мы с вами познакомились на торжественном собрании 23 февраля, где Вы были вместе с генералом Степаном Григорьевичем Германом. Вспомнили, Любушка?
– Ах, Николай Иванович, здравствуйте. Лгать не буду, сразу и не вспомнила. Вы от Степана Григорьевича? Где он? Как он? Здоров ли? Я переживаю очень. Уже два месяца прошло, а он все еще не вернулся, хотя обещал, – смущаясь своего внешнего вида и зареванного лица, говорю с волнением в голосе. – Сначала он хоть позвонил и сообщения присылал, а вот уже неделю как ничего не было.
– Переживать повода нет. Я вот и приехал, чтобы Вы могли со Степаном переговорить. Сейчас ему наберу, а потом мы с Вами пообщаемся по данной ситуации, – мужчина произносит, указывая рукой на сгоревший свинарник.
После своих слов Игнатьев достает из портфеля телефонную трубку идентичную той, по которой я разговаривала в январе в доме Степана, что-то набирает на странных кнопках.
Я и Дима, как завороженные, смотрим на его манипуляции.
– Гера, Полковник Игнатьев. Так точно, на месте. Передаю, – сказав несколько предложений, Николай отдает мне трубку.
– Любушка, говорить буду коротко.
– Степушка – милый мой! – выдыхаю в трубку, боясь расплакаться, в горле ком застрял и слезы душат.
– Милая моя, все знаю. Не отчаивайся. Николай тебе поможет. Ремонт останови. Пусти всё на восстановление хозяйства. Не хватит, Николай разберётся. Поняла меня, любимая? – слушаю Степана, не перебивая. Не делаю этого, потому что для меня сейчас его голос, как подорожник, как музыка для снятия стресса.
Пока Степа говорит мне ещё про какую-то охрану, а я все же успеваю глоток чая сделать, чтобы горло освободить и начать говорить.
– Степушка, у тебя все нормально? Ты здоров, милый мой? За меня не переживай, мы разберёмся. Я жду тебя очень! Очень сильно жду, Степушка. Слышишь меня? Люблю тебя, сильно люблю! – дальше говорить у меня не получается, потому что начинаю рыдать, как белуга.
– Я тоже тебя очень люблю, милая моя! Не плачь, родная, скоро приеду. Целую, любимая. Дай Диме трубку, – говорит Степан.
Передаю сыну трубку. Разговора их не понимаю, потому как Димка только произносит отрывочные слова – "да", "понял", "конечно", "хорошо", "сделаю", "успокою".
Дима, завершив разговор, передаёт трубку Николаю. Рассказывает Игнатьеву, что в районе 24 часов сработала сигнализация в одном из свинарников, о чем нас уведомил сторож.
– Мы пока собрались и приехали, полыхали уже два отделения свинарника, – объясняет Дмитрий. – Сторож часть супоросных маток успел выгнать. До холостых самок уже не успел добраться. Когда приехала пожарная машина, их бокс полыхал и до животных было не добраться.
Дальше сообщает, что пожарные на месте обнаружили четыре бутылки с зажигательной смесью. Все они оставлены там, где их нашли. Все зафиксировано на фото– и видео. Сегодня чуть позже подъедут эксперты, полицейские и представители страховой компании.
– У нас по периметру размещены видеокамеры. Одна их них заблаговременно была испорчена, но есть запись с другой, – поясняет мой сын Николаю. – Запись мы уже перенесли на флешку, но из-за темноты все равно видно плохо, и изображение размытое. К тому же люди были одеты в чёрные одежды, поэтому познать кидающих бутылки вряд-ли будет возможно.
С Игнатьевым мы беседуем внутри дома. Я, взяв себя в руки, накрываю чай с плюшками и мясными деликатесами нашего производства.
Николай Иванович слушает Дмитрия молча, когда сын завершает свой рассказ, мужчина начинает объяснять задачу, которую теперь ним поставил Степан.
– Любовь Петровна, Дмитрий, где-то часа через два к вам приедут люди. Они проведут осмотр всех строений, внутреннего двора и внешнего периметра комплекса, – ровным голосом поясняет Николай. – Это нужно для монтажа системы видеонаблюдения. Рядом с воротами будет установлен вагончик охраны и новые ворота. Думаю на это уйдёт дня два, но охрана у вас будет уже сегодня. Завтра подъедет прораб по ремонту сгоревших строений. После визитов разных структур, как я понимаю, нужно же будет вывезти и утилизировать трупы животных. Правильно?
Мы с Димой киваем головами. Я постоянно вздыхаю, пытаюсь даже "некнуть", дескать, не нужно, сами справимся, но Николай и Дмитрий одновременно так выразительно на меня смотрят, что мне приходится замолчать.
Обсудив все вопросы, Николай прощается с нами. Еле удаётся заставить взять его пакет с нашими фирменным мясными продуктами.
– Мам, прекрати просыпать голову пеплом, – парирует мои слова сын.
Оставшись одни с сыном мы снова возвращаемся к обсуждению причинно-следственных связей ночного происшествия.
– Что значит лучше отдать папаше хоть какую-то часть денег? А ты, вообще, в курсе о ситуации с недвижимостью Екатерины? Она ему прислала генеральную доверенность на свою квартиру, и он её тут же продал, – раздраженно и зло выдает неизвестную мне информацию Дима. – Сделка купли продажи была проведена месяц назад. Я разговаривал с Катей. Она папаше отдала свою квартиру с условием, что он оставит нас всех в покое. Он с бабкой к тебе в лингву приходил уже после этого. Ему не нужна часть, он хочет жить как прежде. И будет стараться до победного тянуть деньги их из нас.
При известии о поступке Катюши у меня аж сердце замирает. Пока привожу себя в некоторый порядок и переодеваюсь, все время думаю о своей старшей дочери.
"Бедная моя девочка уступила свое, лишь бы остальных не трогали, – снова мысленно просыпаюсь свою голову пеплом. – умница моя, славная моя, поверила этому пауку и его старой паучихе, пошла у обоих на поводу, а у них как всегда, не оказалось ни стыда, ни совести, чтобы сдержать свое обещание…"
Мои размышления останавливает очередной сигнал автомобиля. Выйдя на улицу, вижу Михаила с людьми. Сын представляет нам представителей полиции, экспертизы и страховой компании и еще каких-то мужчин. Последние оказываются сотрудниками частного охранного агентства, которые делают все то, о чем нас предупреждал друг Степана.
На осмотр территории, опрос свидетелей, фотографирование объектов и составление разных протоколов уходит практически целый весь день.
Когда все разъезжаются, понимаю, что сил у меня не осталось ни на что.
– Мам, собирайся, поедем домой, – говорит мне Дима. – Алёна ужин приготовила, посидим, ещё раз обо всем переговорим.
– Поехали, мам, – вступает в разговор Миша. – Я сегодня у Димки останусь. У меня завтра встреча в полиции и страховой.
– Нет, ребята, вы езжайте. Я здесь останусь. Мне надо побыть одной. Нужно самой привести мысли в порядок.
– Ты уверена? – практически одновременно задают вопрос мне сыновья.
– Да, совершенно уверена. Вы ужинайте и отдыхайте. Завтра утром, когда приедете сюда, на свежую голову все и обсудим. Дим, занеси, пожалуйста, мужчине в домик охраны пакет с нашими продуктами. Вдруг человеку есть нечего, – прошу прощаясь с сыновьями.
Проводив детей и переговорив с сотрудником охраны, иду по комплексу. Проверяю помещения, осматриваю кормушки, поилки, посещаю "ясли-сад" для поросят-откормышей и два бокса супоросных маток. В сгоревшие свинарники не захожу, боюсь расплакаться, нет у меня сил ни на какие эмоции.
Во время своего традиционного комиссионного осмотра делаю пометки в блокноте: провести обеззараживание всех помещений, запланировать ремонт в амбулатории и изоляторе карантирования свиней, заказать отгрузку навоза на полигон, закупить дополнительные корма, отобрать сто свиней на мясо и поросят на продажу.
"Да, все же придётся часть поголовья пустить на продажу, – думая, наблюдая за молодняком, почесываю хрюкающие пятачки, – иначе не сдюжить нам с остальным. Надо сказать Диме с Алёной, что всех взрослых маток, тех что уже по-четвертому разу опоросились, будем отправлять под нож…"
Из мыслей моих насущных меня выдергивает звонок, на экране имя "Сима". Несмотря на то, что сегодня ни с кем не хочу разговаривать, матери Степана во внимании отказать не могу. Принимаю вызов.
– Добрый вечер, Сима Иосифович, рада Вас слышать. Как ваше драгоценное здоровье? Как Григорий Аркадьевич?
– Любонька, здравствуй, мы с Гришей только что из новостей узнали об ужасной трагедии с твоими хрюшками. Прими наши соболезнования. Нам очень жаль пятаков твоих, – голосом Раневской басит в трубку Сима. – Да, милая, свиночек жалко, но для нас главное, что с тобой и детьми твоими все нормально. Любаша, ты не переживай и не убивайся. Все проблемы решаемы, если рядом есть люди, которым ты небезразлична и, которые готовы прийти на помощь. Если нужна помощь, то обращайся. Мы чем можем, обязательно поможем. Да, и скоро Степка вернётся, можешь быть уверена, он, как это говорит молодёжь, все разрулит. И я не шучу, деточка моя! Ты сыну моему можешь верить на весь мульон процентов. Степкино слово надёжнее всех этих хваленых швейцарских банков и этого пресловутого Форт-Нокса. Степану я верю так же как Григорию.
Глава 28
– Мамочка, у тебя точно все нормально? Ты на самом деле хорошо себя чувствуешь? – утром за завтраком взволнованно интересуется у меня беременная Алена. – Мам, нам с Димой реально не нравится твоё состояние. Ты слишком сильно похудела, лицо бледное, подглазины синие, взгляд поникший.
Смотрю на Аленку и не могу налюбоваться своим пузырьком на ножках. Невестке чуть меньше месяца осталось до родов.
Моя чуйка подсказывает, что мальчуган наш может и подзадержаться в мамкином животике.
Не хочу пугать Аленку разговорами о своем здоровье и своими подозрениями, а они у меня есть, потому пытаюсь отвлечь ее шутками-прибаутками.
– Эх, колобочек наш славный, катился, катился и докатился, – произношу, обнимая невестушку и нежно поглаживая её животик. – Как там наш пузырек-богатырек? Снова маме спать всю ночь не давал, желудок и желчный топтал, да? Бабуля все знает и видит, мамочка твоя с самого утра уже средства от изжоги пьёт.
– Вы нам зубы не заговаривайте, Любуля-бабуля, – зеркаля мой тон, отвечает Алёна, – Мам, мне и сыну твоему уже мочи нет смотреть, как ты таешь на глазах.
– Доча, прекрати истерировать. Тебе вредно, потому что это отражается на нашем малыше, – отвечаю, обнимая невестку. – Сама же, Алёна, в курсе, что забот у нас полон рот. Хорошо, удалось дом наш продать по нормальной цене. Теперь на эти деньги спокойно все доделаем на ферме, и начну снова толстеть. Хотя знаешь, милая, я себе нравлюсь похудевшей. Да, и мне реально легче двигаться стало. Так что давай без паники, тем более повода для неё нет совершенно.
Пытаясь успокоить невестку, я на самом деле сильно лукавлю, потому что чувствую себя совершенно отвратительно.
Со времени отъезда Степана в командировку, это с конца марта, за четыре месяца я похудела на 15-ть килограмм.
У меня совсем нет аппетита. Во рту постоянная горечь. Желудок периодически печёт так, что сил терпеть нет. Спасают только средства от изжоги. Сплю плохо. Мучают бессонница и панические атаки.
Ещё уже месяц организм мой изводит постоянный ночной падеж в пучину страсти с моим Степушкой. И это не сны, а совершенно реальные ощущения. Я просто физически чувствую его близость рядом со мной и во мне. Каждая наша фантомная близость завершается моей бурной разрядкой и слезами. Повод для последнего мне понятен – от Степушки нет никаких известий уже два месяца.
Друг его Николай Игнатьев, который носится с моими проблемами как с писанной торбой, все время отвечает только одно:"Всё нормально. Такое бывает. Ситуация – штатная. Повода без беспокойства нет."
Слушая объяснения друга Степана, стараюсь держаться, но потом оставшись одна рыдаю и вою в голос.
Плюсом к моему плохому самочувствию у меня в последнее время совсем рассшаталсь нервна система: то нахожусь в состоянии полного оцепенения, то хожу с глупой улыбочкой, то рыдаю до исступления.
На днях во время разговора с одной из свинарок, которая пришла на работу со свежим перегаром, я, будто со стороны, услышала свой собственный истошный крик.
Осознав произошедшее и захлопнув свой рот, увидела, что на всех, кто стоял рядом со мной, напала оторопь. Свинарка хлопая глазами и пролепетав:"Такого больше не повторится!" – мгновенно помчалась убирать навоз.
Димка долго смотрел на меня молча, потом только и смог покачать головой и вымолвить:"Да, мать, все же укатали тебя крутые горки!"
Под крутыми горками мой сын подразумевает все события последнего времени. Сейчас меня уже радует хоть то, что мой развод все же состоялся. Гибель моих элитных пятачков стала веским поводом для Толькиного согласия на развод без всякого раздела имущества.
Мы с детьми совершенно не надеялись на то, что на основании записи камеры видеонаблюдения полиции удастся установить круг лиц, причастных к поджогу нашего комплекса, который привёл к гибели значительной части племенного поголовья свиней.
Между тем реальность оказалась иной. Полиции все же удалось установить одного из числа участников. Подельников своих он не сдал, сказав, что видел их уже в масках.
Не знаю уж каким образом, но следователи смогли докопаться и найти заказчика. По номеру телефону, с которого велись переговоры, удалось установить это лицо. Им оказалась моя свекровь Анна Васильевна Гаврик.
Как следует из протокола, который мне дали на ознакомление, мать Анатолия сама нашла людей, объяснила задачу, оплатила им аванс и уже после пожара произвела окончательный расчёт.
Предусмотрительно переговоры и расчёт она вела с каждым исполнителем отдельно. Имена, кроме установленного следователями, отказалась сообщать. Этим своим поступком свекровь очень сильно меня удивила, никогда не наблюдала в ней порядочности и человечности.
В свете вновь открывшихся обстоятельств свекрови, не смотря на её возраст, грозит пусть и небольшой, но все же срок. На время проведения процессуальных мероприятий Анне Васильевне Гаврик как обвиняемой, судом было вынесено постановление в применении меры пресечения в виде заключения под домашний арест.
Информация о поджоге нашего свиноводческого комплекса, о следствии по данному факту, об предполагаемых исполнителях и заказчике муссировалась во всех СМИ. От имени нашей семьи все комментарии давает Михаил.
Все дни немало звонков любопыствующих, искренне и неискренне сопереживающих поступало и поступает на мой телефон. Я отвечаю только очень близким людям. В их числе семья Степана и моя подруга Светлана, разговоры с которой хоть отчасти, но поднимают градус моего настроения.
– Привет, Любаша! – слышу в трубке оптимистичный Светкин голос. – Ты как, дорогая?
– Привет, Светуль, – в отличие от подруги отвечаю без особого оптимизма. – Все нормально насколько это возможно.
– Не поняла что-то, Любонька? Твою свекровь, эту пиздоблядскую мудоебину, арестовали все же, а в твоем голосе вселенская тоска, будто умер кто-то. У тебя же завтра, насколько помню твоё расписание, занятия в лингве? – не меняя тона голоса выстреливает рядом вопросов Светулек.
– Да, утром поеду на занятия, – отвечаю подруге, роня себя на стул от слабости.
– Ага, хорошо, друг мой альцгеймер ещё все же не начал развлекаться играми разума с моим мозгом. Так вот, пока я при полной памяти, предлагаю встретиться после твоих занятий в кафешулЕ и отпраздновать факт ареста Фурии Гарпии кофе и сладостями. Хотя в отличие от тебя я все же бахну соточку коньячишки, – смеясь, говорит мне подруга.
– Хорошо, милая, давай пока договоримся, но я не уверена, что получится. Мне ещё надо на квартиру к Степану заехать, проверить ход ремонта. Да, и сама знаешь, в моей жизни сейчас совсем как-то нестабильно. Все может измениться в любой момент.
На следующий день нам с подругой так и не удаётся встретиться.
Соблюдая требования своего адвокат, который строго настрого запретил мне вступать в какие бы то ни было переговоры с семьёй Гаврик, я старательно избегаю всяких пересечений с отцом Анатолия и моим бывшим мужем.
После многократных и бесплодных попыток связаться со мной по телефону и встретиться, эти два крайне неприятных персонажа все нашли меня, нагрянули по мою душу и умудрились вывернуть её наизнанку.
Завершаю последний урок в достаточно хорошем настроении. Несмотря на постоянную изжогу, боль в желудке и тошноту, сегодня чувствуя себя более сносно, успела заскочить на квартиру Степана ещё до занятий. О чем уже сообщила Светке, оставив место и время нашей встречи без изменений.
После урока в Анютин кабинет захожу с намерением одеться и сразу выдвинуться в кафешку, где меня должна ждать подруга.
Открыв дверь и увидев отца и сына Гаврик, моё настроение падает на нулевую отметку.
– Чем обязана? – произношу без приветствия, тяжело вздыхая и ощущая неприятное жжение в межреберной области и горечь во рту.
– Люба, добрый день, – мягко обращается ко мне Дмитрий Юрьевич, в то время как Анатолий зло зыркает на меня глазами. – Хотим с тобой мирно поговорить. Мы же, Люба, ещё все же семья, почему бы нам не попытаться решить все вопросы по-семейному, мирным путем.
Пока свекр сообщает о цели визита, я набираю эсэмэс Михаилу и Светлане. Обоим сообщаю, что у меня в кабинете Гаврики. Мишу прошу срочно приехать, а подругу – меня не ждать.
Отправив сообщения, поднимаю глаза на сидящих.
– Что Вы, Дмитрий Юрьевич, имеете ввиду? И что нужно от меня? – задаю вопрос, ковыряясь в своей сумке в поисках гастала. Если сейчас не разжую таблетку, то задохнусь от горечи во рту.
– Люба, мы хотим, чтобы ты забрала свое заявление из полиции, и чтобы дело на Анну закрыли, – свекр произносит без тени сомнения слова, от которых у меня глаза лезут на лоб. – Ты же понимаешь, Анна уже не молодая, ей в колонию никак нельзя. Она там погибнет.
На последние слова свекра меня так и подмывает сказать, что может именно в колонию АнВасе надо, пусть попытается там установить свои порядки. По фени, думаю, у неё ботать отлично получится.
– Не могу Вам ничем помочь. Я никакого заявления не писала, потому что не имею никакого отношения к данному объекту, – отвечаю коротко.
– Вероятно, я неправильно выразился, – как можно более примирительно старается говорить отец Анатолия. – Ты же все прекрасно понимаешь, и мы тоже. Дмитрий ваш общий с Анатолием сын и наш внук. Значит, это все же наше личное внутрисемейное дело. Ну, неужели мы не сможем сами во всем разобраться?
Смотрю на свекра и мне его искренне жаль становится. По сути своей он не такой уж и плохой человек. Их пара со свекровью мне всегда напоминала героев сказки Пушкина «Сказ о рыбаке и рыбке». Анна Васильевна всю жизнь лезла вон из кожи, чтобы быть Владычицей морской. Муж жене своей не перечил, мочаливо поддакивал, работал и домашние дела ещё тащил, потому как владычица его не считала нужным марать свои рученьки.
Пожалев старика мысленно, вслух говорю то, что должно, поставить точку в нашем разговоре.
– Я правильно понимаю, Вы считаете, что организация группы лиц для поджога частной собственности и нанесение ущерба бизнесу частного лица – это личное дело? – произношу, недобро хмыкая и похохатывая.
– За чем ты, Люба, так оскорбительно говоришь и ещё смеёшься над нами, – насупив брови, запальчиво говорит Дмитрий Юрьевич.
– Говорю, как есть, уважаемый свекр, больше мне добавить нечего, кроме того, – стараюсь быть совершенно спокойной. – что каждый должен отвечать за свои дела и поступки.
– Заговорила она как, – вступает в разговор Анатолий. – Про дела и поступки нам тут морали читать решила. Да, это ты, с-с-с-...зараза, во всем винота. Из-за тебя меня и мать уволили. И если бы ты, Любка, не была такой жадной паучихой, то ничего бы и не произошло. Отдала бы мне половину, и разошлись, как в море корабли. А ты…
– Так, Анатолий, остановись уже на сказанном тобой. Первое, на свои должности ты и твоя мать попали и столько лет продержались только благодаря мне и моему умению ладить с людьми. Из своих кресел вы вылетели по собственной глупости. Ты – из-за жадности. Анна Васильевна по причине неуемной жажды власти, распущенного поведения с подчиненными и не желания вести себя корректно с коллегами по цеху, – стараюсь объяснить человеку, который, как и его мамаша, слушать и слышать не привык никого кроме себя драгоценного.
– Ты ху-ху-у…ерунду мне не говори. Она, видите ли, меня и мать устроила на должности. Кто ты такая, чтобы нас устраивать? Кто мы с моей мамой, и кто – ты? Ты – замухрышка,...– Анатолий традиционно начинает очень быстро заводиться, теряя ощущение дна и берегов.
Даже не успеваю сформулировать мысль, как с шумом открывается дверь, в её проёме появляется Михаил и представитель полиции. Они оба объясняют нашим бывшим родственникам порядок обсуждения вопросов, которые касаются гражданского дела супругов Гаврик и уголовного дела, открытого в отношении Анны Васильевны Гаврик.
Чувствую себя настолько себя вымотанной, что просто беру свои вещи и выхожу из кабинета. Оказавшись на улице, иду туда, куда меня несут ноги.
В себя прихожу на скамейке в парке. Вернее, в чувства меня приводит детский голосок.
– Теть, а теть, тебя обидели? – услышав такие простые слова, поднимаю голову и вижу перед собой мальчонку лет трех-четырёх. – Тебя некому зафитить, да? А хочефь я тебя буду зафифать? Ну, буду твоим зафитником, а?
Слушая юного защитника, начинаю улыбаться. Мальчишка мне тоже лыбится, ручонками своими вытирая с моих щек слезы.
– Степушка, – слышу женский голос в далеке. – Степка-постреленок, где ты?
– Степушка, тебя мама ищет, – говорю мягко и нежно, улыбаясь шире.
– Ага, ифет, – отвечает он мне. – Её тоже надо зафитить. А у тебя то есть зафитник?
– Есть и его тоже Степушка зовут, – произношу, поглаживая головушку мальчонки.
После очередной попытки семьи Гаврик надавить на меня Дима, Миша и Аня принимают решение на время заменить меня другим специалистом.
С этого дня я практически безвылазно нахожусь днем на ферме, а вечером вместе с Димой еду к ним домой, где провожу ночи и выходные.
Основную часть времени своего отдыха лежу в спальне, потому как состояние моего здоровья даже меня саму все меньше радует, а если сказать честнее, то больше огорчает и напрягает.
Уже в тысячный раз говорю себе и даю слово, что в ближайшее время схожу к врачу, но пока этот поход все оттягиваю.
Сегодня вечером, когда перед сном спускаюсь в кухню выпить воды, мне становится совсем плохо.
Поняв, что в туалет бежать сил у меня нет, начинаю прямо в мойку освобождать содержимое желудка.
В этот момент неожиданно в кухню заходит Димка. Увидев мое полуобморочное состояние, сын подхватывает меня под руки.
– Алена, иди в кухню, – закричит Дмитрий. – Мать, да ты совсем рехнулась, в содержимом твоего желудка кровь. У тебя желудочное кровотечение.
– Дима, Господи, что случилось, – как сквозь вату раздался голос невестки. – Стой там, Алёна. Звони в скорую. Скажи, что срочно нужна экстренная помощь, реанимация, пациентка с кровоточащей язвой желудка.
Пока приехала бригада скорой помощи, меня ещё не раз рвет кровью. Димка отправляет Алёну в спальню и велит не выходить.
Я все время умоляю сына никому ничего не сообщать, чтобы никого не пугать.
– Димочка, очень тебя прошу никого не беспокоить моим здоровьем. Завтра мне станет лучше, все только напрасно переполощаться. Да, ни в крем случае не звони родственникам Степана. И так все на нервах, что его до сих пор нет. Ой, не забудь завтра Пашку отвезти к Маришке в роддом. Только сначала узнай, вдруг она родила уже. Боже, сыночек, я же упустила из вида, Герда должна опороситься, вдруг случится завтра, то сообщи мне…
Не знаю на каком-то из наставлений сознание начинант покидать меня. В момент ускользающего света думаю и молюсь только о своем Степушке, что бы вернулся домой живым и здоровым. Да, уже бы просто живым.
