Текст книги "Вот и я, Люба! (СИ)"
Автор книги: Мара Евгеника
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)
Глава 15
После ухода Степана обзваниваю всех своих детей. Картина происходящего для меня странна и непонятна. Оба моих сына, их жены и даже моя кроха – Анюта впадают в полную несознанку.
– Мамуль, ну, секрет есть секрет! Особенно, если он приятный! Чего ты нервничаешь на пустом месте? Здорово же, что этот год у нас начинается с таких приятных приключений.
Слушая дочь по телефону, просто вижу, как она пожимает своими плечиками, как собирает губочки в куриную гузку, приподнимает бровки домиком и морщит носик в жесте непонимания моей, по ее мнению совершенно глупой, озадаченности.
Не дав мне даже и слова сказать, Анна продолжает строчить, как из пулемёта.
– Я даже и не припомню, мам, такого, чтобы отец хоть раз нам предложил куда-то поехать и где-то семейно провести время или встретить праздник. Помнишь, когда мы все завелись с поездкой на Байкал? Ну, помнишь же, чем все закончилось. Сначала папаша фыркал и психовал, а в последний момент, вообще, отказался ехать, – хмыкая, говорит Анечка.
Дальнейшие слова дочери просто выбивают почву из-под моих ног. Я её слушаю, не веря собственным ушам.
– Степан – он вот совсем другой. Все придумал сам, всем нам задания раздал, все проконтролировал. Меня за торт и конкурсы похвалил. Парни наши тоже в восторге от его идеи и предложения. Мам, он нам, вообще, нравится. Мы видим и чувствуем отношение Степана к тебе и к нам. Даже Женя мой отметил это. Поверь ему есть что и с чем сравнить. Кстати, мой крайне неприятный разговор с отцом 30 декабря состоялся при Евгении. Ну тогда, когда папаша сыпал в твой адрес бранными словами. Так что, мама, мы все на твоей стороне…
Разговаривая с дочерью, с некоторым облегчением думаю о том, что хоть с детьми мне в этой непростой ситуации повезло. Димка, Мишка, невестки и Аня, в принципе, всегда и во всем меня поддерживают.
Несколько особняком от меня стоит моя старшая дочь Катя. Именно она пошла и внешностью и характером в линию мужа.
После скандала с беременностью вокалистки ансамбля дома культуры, когда я самый первый раз задумалась о разводе, именно Катя встала на сторону отца.
Детям я не рассказывала об очередном адьюльтере Анатолия. У меня, вообще, не было привычки чернить отца в глазах детей, в отличие от Толика, который поносил меня и при детях, и при посторонних людях.
Поливать помоями всех и вся у Тольки черта семейная. Его мать с отцом как ярые представители «критического реализма» никогда не гнушались посплетничать, перемыть кости, дать оценку и вынести свой вердикт абсолютно о любом человеке, которого они знали. Все это всегда делалось под маской «правдорубцев», которые говорят все только с позиции честной и объективной критики.
Об очередных похождения своего отца дети мои могли бы не узнать никогда, если бы пузатое известие само не пришло в наш дом вместе со своей мамашей, которая устроила мне вселенский скандал, будто это я лично обрюхатила ее дочь.
По какому-то роковому стечению обстоятельств эти две скандалистки притащились в наш дом именно в день 25-летнего юбилея Дмитрия, который мы отмечали традиционно самостоятельно без Анатолия.
Юбилей Дмитрия, что меня несказанно порадовало, не пропустила наша Екатерина. За последние семь лет моя старшая дочь впервые приехала к нам в гости из Праги.
Выслушав все претензии и требования непрошенных гостей, мы все же собираемся с духом и весело отмечаем праздник Мити.
Я, несмотря на желчь в моем желудке, веду себя так, будто ничего экстраординарного в моей жизни не случилось.
Разговор состоялся на следующий день за завтраком. Первым заговорил Дмитрий.
– Мам, извини, что я лезут не в свое дело, но сколько ты будешь ещё терпеть папашины леваки. На сколько я понимаю по бухгалтерским документам этот ребёнок станет уже третьим, которому ты будешь платить алименты, – сразу с места в карьер берет Дима.
Я сижу, опустив глаза в стол, словно не Тольку, а меня поймали на измене.
– Реально, мам, сколько ещё это будет продолжаться? Отец совсем не видит берегов, – говорит Михаил.
– Мама, мы очень переживаем за тебя. Ты вкалываешь, как семижильная, а Анатолий Юрьевич только тратит деньги, причем иной раз совершенно бездумно, на сплошные свои развлечения и хобби, – вступает в разговор Алёна жена Дмитрия, которая очень хорошо владеет ситуацией движения наших денежных средств.
– Отец совсем не уважает ни тебя, ни нас, – снова говорит Дима. – Теперь в посёлке только ленивый в нас пальцем тыкать не станет.
– Ага, вот сейчас эта очередная обрюхаченная получит квартиру и алименты, так от новых будет не отбиться. Я предлагаю, пусть девушка идёт в суд и в установленном законом порядке, – предлагает Маша как юрист, – подаёт на установление отцовства и на алименты. Сколько там у Анатолия Юрьевича зарплата, тысяч 50-т есть? Вот пусть и платит с них.
– Все верно. Правильно Мария говорит, – поддерживает жену Михаил.
И тут неожиданно раздается голос Екатерины. Он звенит, как натянутая струна.
– Как вам не стыдно. Ладно Алена и Мария – невестки, им простительно. А вы – Дмитрий и Михаил? Вам должно быть стыдно. Вы о своём отце говорите. Мама, ты чего молчишь?! Тебе самой не противно слушать, как твои дети своего отца поносят.
– Кать, ты чего на маму нападаешь, – почти шепотом произносит Анечка. – Ты с нами давно не живёшь, поэтому ничего и не знаешь. Хотя ты и раньше всегда жила в розовых очках. И всегда папочку своего возносила, хотя все, что у тебя есть, только мамина заслуга…
– Не тебе, малышка, меня поучать, – обрывает на полу слове младшую сестру Екатерина. – Зря я все же такой путь из Праги проделала. Не приехала бы, не упала бы лицом в эту грязь. Вам обычным, земным, отца не понять. Он – личность творческая, для него любовь – это стимул, допинг, полет. Ой, да, чего я распинаюсь! Короче, мама, если ты с отцом разведешь, я больше никогда не приеду.
После такого ультимативного заявления моей любимой Катюши мы не перестали с ней общаться, но все наши разговоры теперь касаются погоды, природы, её концертных выступлений и денег, которые каждый месяц ей переводит наш бухгалтер. Чаще всего наша дочь звонит своему отцу. Темы их разговора нам неизвестны.
Вспоминая наш давнишний разговор с Екатериной, набираю дочери. На мой звонок приходит сообщение:"Занята, репетиция. С Рождеством. Всем привет".
Как всегда все лаконично и просто.
Из всех моих детей именно Кате моя бабуля больше всех уделяла внимание. Она считала Катюню одаренной, старалась развивать свою любимую внучку во всех направлениях. Водила её на всевозможные развивающие занятия, в музыкальную и языковую школы. Только для Кати бабуля открыла накопительный счёт, на который переводила деньги с каждой своей пенсии.
На момент совершеннолетия Екатерины грянул очередной кризис. Накопленная сумма оказалась равна пшику. Я не стала ничего такого говорить Катерине.
Сходила к заведующей отделением сбербанка, отнесла ей презент за договорённость, выдать Кате сумму, которую я сама положила на счёт, открытый для нее моей бабулей 18-ть лет назад.
Из мыслей в реальность меня возвращает автомобильный сигнал.
Степан к моему дому подъезжает ровно в обозначенное им время. Открыв ворота, вместо мерседеса вижу здоровую тойоту.
Зайдя в дом, Степан без зазрения совести прижимает меня к стене, и проходится своими загребущими ручищами по всему моему телу.
Меня начинает пробирать озноб, а по коже разбегаются в разные стороны гусиные пупырки.
– Эх, жалко времени нет! Люди ждут. Так бы я тебя, Любушка, облизал бы всю с ног до головы. Да, именно с ног и начал бы. Но, увы мне, увы мне, только могу пока ревизионно руками пожмакать, – выдыхая со стоном, произносит мужчина и целует меня в губы.
Все сумки, собранные мной, я заранее составила в коридоре. Степан, подхватив сразу несколько, собирается выходить. Увидев, что я тоже беру в руку сумку, мужчина кидает на меня взгляд, что тут же опускаю свою поклажу на пол.
– Ты, Любаша, давай прихорашивайся и одевайся. Сумки таскать, кроме клатча, дело мужское.
Услышав очередной шедевр от Степана, мне просто разреветься хочется. Кто бы знал, сколько тонн мной перетаскано за 27 лет семейной жизни.
Мой муж тяжелее ручки никогда ничего в руки не брал даже в молодости. Вечно только орал, что кому нужно тот и таскает.
Поставив все в багажник, кроме небольшой сумки, которую я беру с собой, Степан открывает мне переднюю пассажирскую дверь.
Садясь в салон, вижу на заднем сидении молодую женщину и мальчика. Подавив стеснение, тихо здороваюсь.
Степан, заняв свое место, представляет нас.
– Девочки и мальчик, знакомимся. Это моя Любушка! А это, Люба, мои дети. Невестка Маришка и внучек Пашка. Они представители моей младшей ветви – сына Аркадия. Аркаша у нас нынче в командировке. Остальное они сами о себе расскажут. Социопатов в нашей семье нет. Все адекватные и разговорчивые. Да, Павел Аркадьевич?
– Ага, Степан Григорьевич! Мне, Любушка, уже четыре года, а маме – двадцать пять. Мамуля у нас врач, только учится ещё. Мам, как эта твоя школа называется? Забыл что-то его, ну это сложное название…
– Ординатура, Павлик! Приятно познакомиться, Люба. Если сейчас не скажу, Пашка слова не даст вставить пока все секреты не выдаст, – смеясь, произносит женщина.
– Люба, если я сам всё не расскажу, то тебе никто ничего и не расскажет. Да, деда?
– Да, Пашка, ты как будущий разведчик точно должен знать, что говорить, а что нет. Помнишь, о чем я?
– Ага, деда, я тебя не подведу. Честно, честно! Про маму же можно? – получив утвердительный кивок от деда, мальчик продолжает нас веселить. – Мама будет сердечным врачом. Мам, ну как он называется?
– Кардиолог, Павлик, – помогает сыну Марина.
– Ага, как бабуля. Ой, нет прабабуля. Я везу прабабуле подарок.
Видно парень все же выдаёт секрет, потому что Степан качает головой и резюмирует.
– Эх, Павлик, все же твоя фамилия Морозов. Разведчик из тебя худой.
– Ой, дед, извини, проболтался, – говорит Павлик, зажимая руками рот, оценив ситуацию, мальчишка выдаёт фразу, от которой мы покатываемся. – И чего тут такого? Люба же своя. Ты же сам мне так сказал. Ой, опять проговорился…
Я смеюсь вместе со всеми. Боковым зрением вижу, что Степа на меня поглядывает. Не смотря на то, что виду не показываю, на самом деле начинаю очень переживать, потому как до меня дошло, куда мы едем и кто там будет.
– Любаша, тебе что плохо?
Из переживаний меня вырывает голос Степана, который успел сдать на обочину и остановить машину.
– Ты чего, Степан Григорьевич? – отвечаю тихо, чтобы не напугать мальчишку.
– Извини, я просто испугался. Ты резко замолчала. Лицо вон пятнами пошло. Дай пульс изменю. Вон части как, – поглаживая меня по руке, говорит мужчина.
– Пап, поехали. Ты сам панику не наводи. Вы с Пашкой точно два сапога пара. Нормально все, – тихо произносит Маришка. – Любушка, возьмите бутылку, выпейте воды. Легче станет. Дед, в салоне жарко очень.
Я пью воду, на самом деле стараясь успокоиться. Невестка Степана, приложив руку в моей шее, считает пульс.
– Немного выше нормы, но ничего, сейчас пройдёт. Вы, Люба, не переживайте напрасно. Раз Пашка все равно уже сдал уже все пароли и явки, скажу, семья у нас большая и очень хорошая, так что волноваться совершенно не о чем. Прабабуля и прадедуля у нас мировые. А у Вас есть внуки?
– Нет, но у старшего сына будет пополнение, – отвечаю я.
– Ой, у нас тоже скоро будет братик или сестричка, – тут же вставляет пять копеек Пашка.
– Маришка, не понял? – басит дед Степан. – Почему я об этом узнаю вот так про между прочим?
– Потому что некоторым мальчикам надо язычок подрезать, – отвечает Марина, щелкая Павлика по затылку. – Не хотела никому говорить, пока Аркадий об этом не узнает. Вот утром сегодня разговаривали, я и сказала мужу о приятном известии, а этот юный разведчик под ногами крутился. Теперь все, Павел Аркадьевич, во время моих разговоров с отцом ты будешь находиться в своей комнате. Ясно?!
Пашка сидит, нахмурив брови и шмыгая носом.
– Не реви, – говорит дед внуку.
– Я и не реву, – вытирая слезы отвечает малыш.
– Сам виноват. Сколько раз мы с отцом тебе объясняли: первое правило разведчика – рот на замке.
– Да ну вас, взрослых! Вы все время разное говорите. Мама – одно, ты – другое, папа – третье. Он мне всегда внушает, что своим можно и нужно все рассказывать, чтобы в случае…Ой, слово забыл. Короче, чтобы знали, куда бежать, где искать, от чего спасать…
Слушаю Павлика и детей своих вспоминаю маленькими. Такие они чудесные были. Жаль, что быстро выросли. Я могла ещё одного родить, пятого, но надорвалась тяжестями и скинула. Толик тогда так сильно возрадовался, что мне захотелось ему прямо по мордасам надавать. Я долго переживала и плакала. Жалко мне было кровинушку свою неродившуюся.
За разговорами и своими печальными воспоминаниями, обращаю внимание, что Степан набирает кого-то. По приветствию понимаю, что сына моего.
– Митя, ещё раз привет! А вы где едете? Уже, свернули? Ну, ты – шумахер, однако! Хорошо. Да, отворотка слева. Нет, ждать нас не надо. После поворота будет ещё один налево, его пропусти. Да, ещё нужно будет немного проехать. Увидишь дом, паркуйся. Вас там встретят. До встречи.
Завершив разговор, Степа снова набирает вызов, и снова моему сыну.
– Миша, здорова! Вы где? Уже на повороте ждёте Диму. Хорошо. Да, нас не надо ждать. По лесной дороге прямо, не сворачивая. Припаркуетесь около дома. Вас там ждут.
"Все же Степа – человек хороший. Как ему быстро удалось детей моих на свою сторону переманить. Общается с ними, будто всю жизнь это делает," – думаю я слушая их разговоры.
За беседой очень быстро долетам до места. Около дома вижу прямо целый автопарк. Только успеваем выйти из машины, как нам навстречу из дома выходят два колоритных, крупных взрослых человека в белых тулупчиках.
Первыми к ним несётся Пашка и подходит Марина. Мальчуган виснет на стариках, обоих, целует, что-то шепчет на ухо и улетает в дом. Марина, поприветствовав родню, тоже уходит.
Я стою смотрю, как Степан обнимает родителей, жду пока очередь дойдёт и до меня.
Степа подходит ко мне, обнимает за плечи, аккуратно поглаживая.
– Любаша, позволь тебе представить моих родителей. Это прекрасная женщина – моя мама Сима Иосифовна, а этот седовласый викинг – мой отец Григорий Аркадьевич. Эта замечательная семейная пара состоит в браке уже 56 лет.
Родители Степана смотрят на меня мягким, искрящимися добротой глазами. Григорий Аркадьевич на самом деле похож на викинга. Степа нисколько не ошибся в сравнении. Внешний вид Симы Иосифовны, меня искренне радует тем, что мы с ней по росту, фигуре и комплекции очень похожи.
Я всю дорогу мучилась ужасными переживаниями, что буду самой здоровой из присутствующих женщин. "Ну, вот уже легче", – с этой мыслью выдыхаю я.
– Мама, папа, это моя Любаша! – со щемящей нежностью в голосе произносит Степан, сильнее прижимая к себе.
Викинг смотрит на меня, хитро прищурившись, протягивает руку, мягко пожимая мою. Мама, как истинная женщина на эмоциях не экономит.
– Ой, ну, слава небесам! Любушка, я так Вам рада. Хотя давай, деточка, сразу обойдёмся без глупых расшаркиваний и "выканий", – несколько басовитым голосом говорит мама Сима и заключает меня в объятия. – Да, с детьми твоими мы с дедом уже познакомились. Они все нам понравились. Мы их уже облобызали, обняли и приняли в свою семью. Проходи, дочка, проходи. Будь, как дома! И никогда не думай, что ты в гостях…
Глава 16
– Мерзавка, гадина, тварь, – кричит, брызгая слюной во все стороны, мать Анатолия, ворвавшаяся ко мне как торнадо. – Мой сын, твой муж, попал в беду! Звонит тебе уже два дня, а ты не соизволила даже ему ответить. Гадина – ты мерзкая, Любка, вот же ж пригрели шалапутную девку на своей груди на свою погибель. Дрянь распутная, я только в посёлок приехала, как тут же со всех сторон понеслись слухи, что жена моего сыночка шалава. Только Толечка поехал нервы свои подлечить, как ты– мразина бомжа какого-то в дом семейный привела. Тьфу, тьфу, на тебя, блядина конченная!
– Анна Васильевна, зачем Вы так грязно ругаетесь? Не пристало Вам, учителю русского языка и литературы, так некрасиво выражаться! – стараюсь говорить более спокойно и примирительно.
Бороться с этим высокопрофессиональным педагогом энд директором школы, прекрасной женой и матерью моего мужа Анатолия у меня в настоящее время нет никаких сил.
– Да, заткнись ты, шаболда! Ни тебе меня учить. Ты после вуза в школе ни дня не отработала. Белоручка и лентяйка. Сразу на кафедру пристроилась. Видно тогда уже знала, каким местом нужно дорогу себе пробивать. Шалавой – ты, Любка, была, шалавой и помрешь! Вот говорила же я Толечке, чтобы осмотрительнее был с тобой – шалавой. Ты специально под сына моего легла, залетела и женила его на себе. И, вообще, неизвестно его ли это дети, которых ты нарожала.
– Побойтесь Бога, Анна Васильевна! Наша Катюша – ваша копия! – спорить с Толькиной матерью у меня нет желания.
– Ну, может, только Катька и есть дочь Толички, такая же отзывчивая и талантливая, как папа её. Она единственная с отцом то и общается, а остальные как дать байстрюки. Вечно с отцом через губу разговаривают. Анька твоя тоже шалавой выросла. Девятнадцать лет, а уже под мужика легла. Замуж засобиралась она, тоже видно уже забрюхатилась, – без стыда и совести продолжает нести околесицу мать мужа моего.
– Как не стыдно Вам на внучку свою наговаривать. Аня с Женей только заявление подали в ЗАГС. Она ещё чиста и невинна, – стараюсь образумить родственницу.
– От меня у дочери твоей только имя. И то, отлично знаю, что только благодаря Толичкиной настойчивости ты согласилась дочь Анной назвать. Сыночек рассказал мне, какой ты скандал и истерику учинила ему, – выливает на меня очередной ушат Толькиной лжи его мамаша.
– Вы же забываете, что наш старший сын назван в честь вашего мужа, – напоминаю я.
– Ой, вот только не надо мне врать, Любка! Ты сына так назвала, потому что он родился в день святого Дмитрия. И вообще, все твои беременности у меня всегда вызывали сомнения. Да, и у Толички моего тоже. Сын, вообще, удивлялся откуда у тебя дети берутся, если он с тобой фактически не спит.
Да, уж точно, яблоко от яблоньки далеко не падает. Муж мой всю жизнь со мной словами своей матери разговаривает.
Каждая моя беременность воспринималась моим мужем, как кара небесная.
Нет сначала Анатолий всегда, как честный человек, сильно удивлялся, как такое могло произойти.
После начинался спектакль одного иррационального актера, в первом акте которого шел монолог о полной амнезии. Дескать, да, вот не помню я о нашем последнем супружеском сексе, и хоть тресни. Если не помню, значит, и не было ничего.
Во втором акте Толькиного спектакля традиционно шли заламывания рук и претензии, что я во всем виновата, потому как должна и обязана предохраняться.
– Любка, не пойму я, когда такое могло и случиться. У нас секс с тобой по пальцам можно перечесть. Ну не мог я такого события позабыть. Это же, как праздник Первомай, – зло язвит Толька, стараясь, как можно сильнее унизить меня и побольнее ударить по моему самолюбию. – Не, ну, не мог я возжелать тебя ебать. К тебе же и пристроиться тяжело. Впереди у тебя брюхо, а сзади жопа, как Дом советов, не подберессься. Блять, вот видно я все же нажрался, так нажрался, коли аж умудрился извернуться и залезть на БЕЛАЗ. Любка, ты то как сподобилась залететь? Вроде, предохраняешься. Или пиздишь мне, гадина? Специально, чтобы удержать около себя.
О том, что надо предохраняться я подумала сразу после первой беременности и родов. Сразу же начала пить таблетки, вместе с приёмом которых родился сын Дмитрий. Через три года появился сын Михаил. Его зачатию не помешала спираль. Беременность Анечкой наступила в результате соскочившего презерватива. Пятый, потерянный мной ребёнок получился в результате прерванного полового акта.
Последние годы я пользовалась противозачаточными инъекциями с прогестином. Два года назад на основании анализов врач порекомендовала мне отказаться от контрацепции. Дескать, необходимости в этом нет.
Необходимости и на самом деле не было, потому как последний раз за два прошедших года Толька возжелал залезть на БЕЛАЗ за две недели до того, как я его застала в гараже позади шклявой соски.
-Любка,ты меня совсем не слушаешь что-ли, – выдергивает меня голос свекрови. – Ты давай мне морды не корчи. Толичке помощь нужна. Собственно говоря мне плевать, где ты была и с кем терлась своим причинным местом. Как говорится, лоханка не лужа…Толяше твоё это место, не медом мазанное, даром не нужно. Ты давай думай, как мужу помочь. Мы же тебе когда-то давно помогли, грех твой прикрыли, в семью свою тебя приняли.
Ой, лучше бы Анна Васильевна не произносила эти слова, потому как, вспоминая её радушный приём в их семью, в молодости я слезами умывалась, а сейчас просто вздрагиваю.
На фоне радушия моей свекрови "не так смотришь, не то говоришь, не так ешь, не то готовишь, руки твои дырявые, башка тупая, сама – корова, ребятишки – бараны", приём оказанный мне и моим детям семьей Степана Григорьевича – это настоящее счастье.
– Дорогая моя, называть нас с дедом можешь как тебе угодно, но сразу подскажу, что ко мне вся семья обращается Сима, а к Грише – Аркадьич. Так нас все демократично называют. Мы твоим детям это уже объяснили. Всех устроило, – провожая меня в дом, вводит в курс дела Сима.
Пока Степа помогает мне раздеться и разуться я наблюдаю за картиной общесемейного единения.
Вижу, как мои три грации вместе с Маришкой и еще какой-то дюймовочкой неопределенного возраста с шутками и прибаутками накрывают на стол.
От увиденного у меня складывается впечатление, что люди, находящиеся в данный момент в доме, не сегодня познакомились, а знаю друг друга всю жизнь.
– Сима! Ой, мамуль, привет, – окликает бабушку моя Анечка и подбегает к нам, меня целует. – Сима, а куда мне положить музыкальные инструменты и костюмы, которые я привезла для театральной постановки?
Сима обнимает Аннушку, и они уходят. Степан бережно берет меня за руку, приобнимает за плечи и заводит в гостиную.
– Так, Любаша, в принципе ты уже всех знаешь, кроме двух человек. С ними я тебя сейчас и познакомлю, – говорит мужчина и подводит к своему практически двойнику. – Любушка, прошу любить и жаловать моего братца-кролика по имени Тимофей.
Передо мной на самом стоит практически полная копия Степы, только немного меньшего размера и в очках.
Вспоминая слова Степана, что у брата его была родовая травма, с которой долго пришлось бороться всей семьей, понимаю их некоторую разницу в фактуре.
Тимофей очень доброжелательно со мной здоровается и обнимает брата своего.
– Тимка, а где мой Верунчик? Ты куда, злодей, Веру мою подевал? А вот вижу, конечно же, она среди молодёжи затесалась. Вера, Веруня, Верунчик, дуй сюда, я тебя с Любовью моей познакомлю! – громко произносит Степан, и я вижу как в нашу сторону от стола начинает движение улыбающаяся женщина-дюймовочка.
Подойдя к нам, после нашего представления, она самым нежнейшим образом обнимает меня и Степана и целует Тимофея.
– Любушка, я искренне рада, что в нашем женском полку такое милое пополнение. Познакомилась с твоими замечательными девочками. Не страшно, я что я сразу к тебе на ты? – щебечет женщина. – Если честно, в нашей большой семье всегда все общаются по-простому. Так что привыкай. Дети твои к нашей демократии сразу отнеслись позитивно.
– Вера, ты куда пропала? – слышим мы детский голос и видим, что к нам вместе с Пашкой несётся парнишка.
– Егор, поздоровайся, пожалуйста, это Люба, – говорит мальчику Вера. – Любаша, это наш младший внук.
– Егорка – беспризорка, – тут же дразнит мальчишку бойкий Пашка. – Ты, Егорка, губы не дуй. Люба – она своя, так дед Степа сказал. Все мы побежали.
– Девчонки, у нас пополнение, – подмигивая говорит Вера, когда мы с ней подходим к столу.
Мои девчонки, Алёна и Маша, сразу же вешаются мне на шею и обе шепотом произносят, что им все ужасно нравится, все клёвые, добрые, весёлые открытые.
Все два дня семейного отдыха проходят весело и непринуждённо и подтверждают первое мнение моих детей, которые в чужой им семье чувствуют себя, как рыбки в воде.
Я не могу нарадоваться тому, что вижу и как сама себя ощущаю.
В рождественскую ночь, возвращаясь с церковной службы, мама Сима простецки берет меня под руку, пока на Степане висят Егор и Пашка.
– Любушка, я так рада, что ты у Степана появилась. Он просто светится от радости. А что еще матери нужно кроме счастья детей, – тихо говорит мне женщина, глаза которой искрятся добротой и счастьем.
– Любка, ты что оглохла что-ли? – зло цедит мать Анатолия, выдергивая меня из приятных воспоминаний. – Чего сидишь, как ни рыба, ни мясо? Слышишь меня или нет? Еще раз повторяю, давай думай, как мужу помочь.
– Анна Васильевна, я бы подумала, только Вы мне до сих пор так и не рассказали, что у него случилось и что нужно от меня, – устало отвечаю я.
– Надо было трубку брать, когда тебе и парням твоим эта дурочка из турагентства звонила. Как я поняла, Толик, вроде, опоздал на самолёт. Билет сам купить не может, у него украли деньги с карты. Из отеля его выселили, потому как путёвка закончилась. Ещё в отеле ему счёт выставили за какую-то ерунду. Он его оплатить не смог, поэтому эти отельные бестии сдали его в полицию. Теперь он в полиции сидит. Тебе надо все заплатить и купить ему билет на самолёт. Любка, ты давай не сиди с такой рожей, будто тебя пыльным мешком по башке треснули. Меня твои проблемы собственно не интересуют…
– Да уж, на самом деле за чем Вам, Анна Васильевна, о моих проблемах думать. Вам всегда было и на меня, и на детей моих почихать. Вы, вообще, знаете, что я с вашим Анатолием развожусь?
– Ты мне, Люба, ерунды не говори. Разводиться она собралась. Плевать я хотела на твои финты, мне о сыночке думать надо. Вы пока в браке состоите. Толик муж твой, тебе его и спасать. Да, и не забудь, что 50-ят процентов всего что у тебя есть Анатолию моему принадлежит. Так что не корчи тут из себя не весть что.
"Как все же страшно жить, когда рядом с тобой те, кого волнует только их собственный эгоизм…И все же здорово, что есть другие люди, которые могут искренне переживать и за тебя," – думаю я, вспоминая Симу и Аркадьича.
Наши прекрасные рождественские праздники в один момент прерывает звонок, который раздается в телефоне Дмитрия в момент нашего весёлого домашнего концерта вечером седьмого января.
Когда Дима просит меня выйти с ним, понимаю, произошло что-то крайне серьезное. Однако пока не услышала, даже и подумать не могла, что пришедшее известие будет настолько неприятным. Сложившаяся ситуация для меня и моей семье может иметь просто фатальные последствия.
Не медля ни секунды, быстро побросав вещи, мы срываемся с места фактически всей семье.
В доме родителей Степана оставляем только Аню с Женей, которых в Новосиб взялись доставить бабушка Сима и дед Григорий.
В связи с тем, что Степа, Дима и Миша выпивали, а я нет, то за руль огромной тойоты приходится сесть мне.
Степан, попытавшийся задать мне несколько вопросов, натолкнувшись о мой тяжелый взгляд, произнеся слово «понятно», молча занимает место в третьем ряду салона вместе с Михаилом.
Девчонки, Алёна, Маша и Мариша, с ними же и Павлик, сидят во втором ряду.
Лечу по трассе под 200 кэмэ во весь опор. Дима рядом со мной все время разговаривает по телефону, советуется с Алёной, делает заказ необходимого, вызывает своего друга на подмогу.
Влетаю чуть ли не на полной скорости на территорию своего хозяйства. Мы с Димкой практически одновременно выскакиваем из машины. Навстречу нам летит наш зоотехник Пётр Иванович.
– Любовь Петровна, такого падежа молодняка в зоне доращивания поголовья у нас никогда не было, – со слезами на глазах выкрикивает Иванович. – Ещё утром и днем было все хорошо. Все были бодры и весело хрюкали, а час назад десять немцев легли замертво.
– Погибли поросята в одном боксе или в разных, Иваныч? Вы другой молодняк все это время мониторили? – уточняю спокойно, хотя мне от слов зоотехника хочется рыдмя рыдать.
– Люба, все десять поросят из одного бокса. Остальные пока живы и здоровы, – тихо произносит Пётр.
– Что значит, пока живы и здоровы? Ты меня, Пётр, такими заявлениями без ножа ржёшь. Вы хоть в санитарную службу не додумались позвонить?
– Нет, ты что, Люба. Сразу тебе. У меня такое чувство, что это отравление, а не вирус.
Дима и Алёна убегают переодеваться. Маша, Миша, Марина и Степан стоят рядом.
– Вы можете пройти со мной в наш офис, – произношу на выдохе. – Правда, это все надолго. Могу попросить нашего водителя, он вас довезёт до дома.
– Любушка, извини, можно только один вопрос, – несколько неуверенно спрашивает Степан.
– Конечно, спрашивай, Степа.
– Это что твой свинокомплекс? Это ты специально для этого в Баварию за Степушкой летала?
– Да, Степан Григорьевич, это мой комплекс. Я занимаюсь разведением элитных пород свиней. И у меня сейчас большая проблема. Если мои животные больны вирусом, то мне согласно законодательству может поступить требование об отчуждении животных и их ликвидации.
– И большое у тебя хозяйство, Любушка?
– Нет, Степушка, всего 8 тысяч голов, но это такие головы, что я за них свою готова отдать, – произношу и начинаю плакать.
От истерики меня спасают тёплые и сильные руки Степана, который прижимает меня к себе, гладит по голове, целует в макушку и приговаривает, что все будет хорошо.
-Люба, возьми трубку, снова эта деваха из турагентства звонит, – слышу голос свекрови. – Давай, поговори с ней, она все лучше меня тебе объяснит.
Устав от присутствия свекрови и желая, как можно быстрее с ней распрощаться, беру трубку. Девушка из агентства мне поясняет, что Анатолий на момент вылета самолёта 7 января не явился на посадку. Из отеля его выселили и сдали в полицию за дебош и отказ оплачивать спиртное в баре. Ещё за ним числится долг в одном из борделей в квартале "Красных фонарей". Общий долг с учётом пребывания в полиции порядка 150-ти тыся рублей и ещё билет на самолёт.
– Пришлите, пожалуйста, мне на этот электронный адрес реквизиты для перечисления денежных средств с учётом билета на самолёт. В течение дня деньги будут переведены. Юрист нашей компании свяжется с вами в течение 30 минут, – прошу девушку и набираю Михаила.
Объясняю сыну коротко о ситуации и о том, что рядом со мной бабушка Анна Васильевна.
– Я с тобой Любка, не прощаюсь и благодарить мне тебя не за что. Это ты довела моего сына до такой жизни, – выплевывая по слову, свекровь выходит из моего кабинета, как тореадор, убивший быка.
