Текст книги "Неизвестные трагедии Первой мировой. Пленные. Дезертиры. Беженцы"

Автор книги: Максим Оськин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 27 страниц)

Старшие должны были обеспечить, во-первых, выживание вверенных им людей, так как и в лагере оставалась иерархия чинопочитания; именно они несли свою долю ответственности за пленных. Согласно международным договоренностям, военнопленные не могли носить в концлагерях погоны, петлицы, кокарды. В России это устанавливала статья 69 «Положения о военнопленных» от 7 октября 1914 года. Такой подход возмущал всех пленных по обе линии фронта, поэтому 10 октября 1915 года удалось договориться, и пленные воюющих держав вновь получили право ношения погон. Данный факт повысил формальный престиж унтер-офицерского корпуса в лагерях.

Во-вторых (на что особенно негодует К. Левин) старшие должны были обеспечивать дисциплину в лагере, так как коллективные репрессалии по итогам той или иной «провинности» отдельно взятого пленного (прежде всего – за побег) существовали всегда, ибо администрация стремилась запугать людей принципом круговой поруки. Простой пример. Коменданты концлагерей получали русские газеты, где говорилось что-либо о тяжелом положении русских военнопленных. Чаще всего такая информация просачивалась в печать после возвращения в Россию очередной партии инвалидов или отчетов сестер милосердия миссий Международного Красного Креста. Эта информация и служила поводом для новой вспышки наказаний всему контингенту военнопленных. Кто должен был по мере возможности смягчать такие «вспышки»? Опять-таки старшие. О положительных действиях таких «старших» в русском плену рассказывает Э. Двингер, повествуя о периоде эпидемии тифа в Тоцком лагере. Без старших, пытавшихся воздействовать на хладнокровно взиравшую на распространение болезни лагерную администрацию, умерших было бы гораздо больше. В австро-германских лагерях ситуация была аналогичной.

Наконец, в-третьих, старшие должны были обеспечивать лояльность военнопленных к своему правительству и стране. Прежде всего следовало бороться с антиправительственной пропагандой, которая не просто допускалась противником в лагерях для военнопленных, но и прямо поощрялась. Среди военнопленных распространялись как антивоенная литература, так и австро-германские газеты, выпускавшиеся на оккупированных территориях. В этих газетах с врагами иногда сотрудничали и военнопленные, [249]249
  Волховский Н. Л.История информационных войн. СПб., 2003, ч. 2, с. 91.


[Закрыть]которых, кстати говоря, К. Левин не осуждает, так как их деятельность, бесспорно, шла на пользу российской революции.

О подборе литературы сообщает инспектировавшая германские лагеря сестра милосердия: «…заглянув в небольшую библиотеку для пленных, я убедилась, что книги были исключительно революционного характера, был и сборник анекдотов на императора Николая II». [250]250
  Казем-Бек П.Поездка по Германии во время войны русской сестры милосердия. Пг, 1916, с. 16.


[Закрыть]Самой распространенной литературой для русских военнопленных, конечно, была социалистическая. Немцы довольно рано сделали ставку на русскую революцию как важнейшее условие победы в Первой мировой войне, по меньшей мере не позднее лета 1915 года, когда стало ясно, что Россия устояла и продолжит борьбу.

Наиболее популярной была газета «На чужбине» под редакцией В. М. Чернова – одного из лидеров партии социалистов-революционеров (эсеров), которые, как известно, в качестве приоритетной формы борьбы с царизмом считали террор. Гибель случайных людей в терактах не рассматривалась эсерами как негатив, так как даже и это шло на пользу революции (обычно примером служит эпизод со взрывом дачи П. А. Столыпина, когда погибли и были ранены десятки людей, в том числе и дети самого премьер-министра, а сам он остался невредим).

От эсеров старались не отставать и другие социалистические партии, намереваясь воспользоваться бедственным положением русских военнопленных в своих целях. Так, в 1915 году лидером партии большевиков В. И. Лениным в швейцарском Берне была создана комиссия помощи русским военнопленным. Однако помощь выражалась отнюдь не в отправке в лагеря продовольственных или вещевых посылок, а в наводнении концлагерей революционной литературой. Супруга В. И. Ленина впоследствии вспоминала: «Материальная помощь, конечно, не могла быть очень велика, но мы помогали, чем могли, писали им письма, посылали литературу». [251]251
  Крупская Н. К.Воспоминания о Ленине. М, 1957, с. 276.


[Закрыть]Ясно, «чем могли» – антиправительственной пропагандой.

Тот же самый подход практиковался всеми революционными партиями, чьи лидеры или ведущие деятели находились в эмиграции. Даже странно, что в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. «лучший ученик» В. И. Ленина, И. В. Сталин отрицательно относился к попыткам антисоветских сил перевербовать советских военнопленных – ради справедливости вспомнил бы практику своего «учителя». Можно упомянуть и такой своеобразный, даже экзотический способ революционной пропаганды: по лагерям в австрийской военной форме разъезжал бывший «потемкинец» – участник восстания на броненосце «Князь Потемкин-Таврический» в 1905 году. [252]252
  Дмитриев Д.Доброволец. М.—Л., 1929, с. 38–39.


[Закрыть]

В отличие от Второй мировой войны использование военнопленных в качестве антивоенной силы, не говоря уже о переманивании их на сторону противника, в период Первой мировой войны было явлением достаточно редким. Тем не менее такие факты были, и русские, можно сказать, лидировали в данном отношении. Если австро-германцы пытались составлять антирусские воинские формирования из поляков, прибалтов, тюркских народностей, но особенных результатов не добились, то в Российской империи дело с привлечением на русскую военную службу неприятельских военнопленных обстояло совсем иначе.

В частности, в России сумели составить сорокатысячный чехословацкий легион (впоследствии особенно отличившийся в Гражданской войне в России в 1918–1920 гг.). Уже в начале декабря 1914 года Верховный главнокомандующий разрешил поступление в первую «Чешскую дружину» военнопленных-чехов, но только добровольцев. По словам приказа великого князя Николая Николаевича, «такой прием признается возможным допустить тотчас по взятии в плен». [253]253
  Драгомирецкий B. C.Чехословаки в России 1914–1920. Париж – Прага, 1928, с. 209.


[Закрыть]

Свою роль в формировании чешских частей сыграло и командование Юго-Западного фронта, чьи армии, собственно говоря, и брали в плен чехов. Так, ген. М. Д. Бонч-Бруевич говорит, что чехословацкий корпус вообще был сформирован по инициативе ген. М. В. Алексеева, который в 1914 году занимал пост начальника штаба Юго-Западного фронта. По словам Бонч-Бруевича, «Алексеев полагал, что охотно сдавшиеся русским в плен чехи и словаки – солдаты австро-венгерской армии, могут быть использованы для военных действий против германских войск. В лагерях для военнопленных началась вербовка. Чехов и словаков, пожелавших переменить трудное положение военнопленного на выгоды и преимущества свободного солдата, сразу же освобождали и направляли во вновь формируемый корпус. Предполагалось, что корпус этот будет использован на французском театре военных действий». [254]254
  Бонч-Бруевич М. Д.Вся власть Советам. М., 1956, с. 291.


[Закрыть]Причина перспективы использования проста. Если солдат переходил на сторону противника, то он считался изменником и не подлежал защите норм международного права, но, напротив, при попадании в плен должен был быть подвергнут расстрелу. Использование чехословаков в борьбе с немцами, а не австрийцами при том национальном конгломерате, что дрался во Франции (англичане, французы, бельгийцы, русские, канадцы, австралийцы и новозеландцы, португальцы, солдаты многочисленных колоний), должно было, по идее, снизить риск применения крайних мер со стороны противника.

Нельзя забыть и про две югославянские дивизии (приняли участие в Румынской кампании 1916 года), которыми командовали прибывшие из-под Салоник сербские офицеры. Причем в перспективе русское руководство намеревалось придать войне характер борьбы славянства с германизмом, в чем существенную роль должны были сыграть австрийские пленные славянских народностей. Эта идея провалилась, как всегда в России, из-за тупоголовости чиновничества, в данном случае – военного. А. Р. Трушнович, кадет австрийской армии, добровольно сдавшийся русским в плен в июне 1915 года, так писал о лагере военнопленных под Киевом: «Я нашел много земляков, все были рады, что попали в плен. Большинство желало русским победы, но снова брать в руки оружие хотели немногие. Не все были уверены, что русские победят. Русские же не позаботились о создании организации, которая могла бы сплотить попавших в плен славян, а в случае неудачного исхода войны гарантировать русское подданство и надел земли в России. Одни боялись за судьбу оставшихся в Австрии родственников. Другие были просто рады, что война для них закончилась». [255]255
  Трушнович А. Р.Воспоминания корниловца: 1914–1934. М. – Франкфурт, 2004, с. 32.


[Закрыть]Поэтому и не была создана Славянская армия, как хотели бы в России, а только – Сербская, в которую вошли югославяне. Точно поэтому же в России славянские военнопленные были первыми привлечены к работам в народном хозяйстве, так как считались «благонадежными». [256]256
  Виноградов С. А.Югославянские военнопленные австро-венгерской армии в России в 1914–1918 гг. // Новый часовой, 1998, № 6–7, с. 75.


[Закрыть]

Лишь после Февральской революции, когда положение военнопленных было улучшено и они стали в материальном отношении приравнены к русским рабочим, было решено приступить к юридическому оформлению российского гражданства. Об улучшении положения неприятельских пленных, часть из которых участвовали даже в собственно февральских событиях в Петрограде, говорят резолюции митингов, на которых пленные обращались к своим правительствам с требованием улучшить положение русских военнопленных. [257]257
  Венгерские интернационалисты в Октябрьской революции и гражданской войне в СССР. Сборник документов. М., 1968, т. 1, с. 16–17.


[Закрыть]Постановление Временного правительства от 17 июня 1917 года о приеме «в подданство России неприятельских военнопленных, состоящих в рядах русской армии или в добровольческих воинских частях», стало «реальным шагом властей по улучшению положения военнопленных». Для получения гражданского правового статуса на срок до окончания войны требовались: «Подача личного ходатайства желающим, наличие отличной рекомендации от начальника его части, поручительство солидной славянской организации (если он славянин), благоприятный отзыв местных властей в случае, когда это возможно».

Лишь в период подготовки Июньского наступления и подавления выступления большевиков 3–4 июля режим в лагерях пленных был ужесточен. Активных участников антиправительственных митингов отправляли в тюрьмы и штрафные лагеря. Однако подавление корниловского выступления остановило процесс возвращения к статус-кво, так как масса военнопленных переходили на позиции большевизма, впоследствии активно участвуя в русской Гражданской войне 1918–1922 гг. Стоит вспомнить, что такими пленными были не только венгр Бела Кун или хорват Иосип Броз Тито, но и чех Ярослав Гашек. С. А. Солнцева подытоживает: «Таким образом, постепенно понятие „плен“ применительно к находившимся в стране неприятельским военнопленным все более размывалось, пока не исчерпало себя полностью. А тысячи пленных, ставшие экономически и отчасти политически составляющими русского социума, обрели многие права русских граждан де-факто (военнопленные славяне получили их даже де-юре)». [258]258
  Солнцева С. А.Военнопленные в России в 1917 г. (март – октябрь) // Вопросы истории, 2002, № 1, с. 146–148.


[Закрыть]

Суть проблемы заключалась в том, что в Германии и Австро-Венгрии русские пленные распределялись в лагеря по национальностям (равно как и неприятельские пленные в России). Поляки, грузины, мусульмане, украинцы, прибалты – многие из них находились в специальных лагерях. Даже офицеры-поляки переводились в специальные польские лагеря. Например, такие лагеря для украинцев – Раштадт и Зальцведель в Германии, Фрайштадт в Австро-Венгрии.

Здесь военнопленных ждало привилегированное положение: лучшая еда, газеты на национальных языках, обучение по образцу Центральных держав (для поляков – принципы германской Познани или австрийской Краковщины, для украинцев – австрийской Галиции, для прибалтов – германской Восточной Пруссии, для тюрок – Турции). О пленных российских мусульманах исследователь пишет так: «Стремясь сформировать из военнопленных боеспособные части, которые предполагалось отправить в турецкую армию, и надеясь вызвать среди мусульман прогерманские настроения, немецкие власти всячески подчеркивали свое уважение к исламу. Помимо общения с муллой, пленные мусульмане, переведенные в агитационный лагерь Вайнберг под Берлином, получили возможность посещать специально выстроенную мечеть, пользоваться школой и библиотекой». [259]259
  Нагорная О. С.Религиозная жизнь российских военнопленных в немецких лагерях в годы Первой мировой войны // Отечественная история, 2008, № 5, с. 158.


[Закрыть]

Однако сотрудничать с немцами соглашалось исключительно малое количество русских военнопленных, даже и малых народностей Российской империи. Например, австро-венграм удалось сформировать лишь отдельную стрелецкую бригаду «Сич», численностью около семи тысяч человек, причем многие сичевики происходили из австрийской Галиции и никогда не имели российского подданства. Ничего не дали усилия немцев и турок. Этот факт резко отличает мировые войны друг от друга: «Таким образом, усилия противника по созданию добровольческих формирований из военнопленных в годы Первой и Второй мировых войн дали противоположный эффект. Здесь уместно подчеркнуть, что в двадцатом веке принципиально изменился характер войн, на который стали влиять глобальные общественные процессы, отражавшиеся на морально-политическом и психологическом состоянии армий противоборствующих сторон». [260]260
  Александров К. М.Армия генерала Власова 1944–1945. М, 2006, с. 12.


[Закрыть]Стоит напомнить, что взятого в плен в составе неприятельских войск своего гражданина, как правило, ждал расстрел. В частности, русское Положение о военнопленных от 7 октября 1914 года прямо указывало, что «русские подданные, находившиеся в неприятельских армиях или флотах, не признаются военнопленными. По взятии их с ними поступают по общим законам империи».

Старших военнопленных в неприятельских лагерях обыкновенно называли просто и доходчиво – «шкуры». Именно «шкуры» подтягивали дисциплину: старые фельдфебеля и в лагере считали, что пленные есть солдаты действительной службы, и пытались усилить дисциплину, подавая порой лагерному начальству прошения о необходимости проведения строевых занятий с русскими пленными. Понятно, что это вызывало недовольство голодных, изверившихся людей, но были ли иные способы удержать военнопленных в лояльности? Считалось, что «шкуры» составляли списки тех, кто выражал недовольство властями, дабы подвергнуть их репрессиям после войны, но это уже кажется преувеличением. Да и вообще…

Повествуя о «шкурах», К. Левин не жалеет эпитетов, но ведь его воспоминания вышли в 1936 году в Советском Союзе. Рассказывая о плене во времена монархии, мемуарист не мог не учитывать внутриполитическую обстановку, что в этот момент существовала в СССР. И не только мемуарист, но и издатель: с одной стороны, пленение представлялось борьбой с царским режимом, но с другой – нельзя было давать образец для подражания. Совершенно справедливо замечание, что «русские военнопленные представляли собой достаточно многочисленную (около 2,5 млн солдат и офицеров) и в силу своего опыта совершенно особую группу русского общества в период Первой мировой войны. Даже после масштабного освещения в прессе нечеловеческих унижений, которым пленные подвергались в лагерях Центральных держав, в государственных и некоторых общественных структурах они продолжали восприниматься как подозрительные элементы, не выполнившие своего долга перед родиной. Поэтому публикация мемуаров и встраивание в транслируемые существующим режимом образцы толкования представляли этой маргинальной группе возможность избавиться от стигмы предателей». [261]261
  Россия и война в XX столетии. Взгляд из удаляющейся перспективы. М, 2005, с. 52.


[Закрыть]Именно с этих позиций публиковались мемуары в 1916–1917 гг. А затем и позже, в иной стране.

Представить себе на минуту: а как бы К. Левин описывал тех бравших на себя в фашистских концлагерях лидерство советских сержантов, укрывшихся во имя подпольной борьбы от регистрации коммунистов, не скрывавшихся советских офицеров в смешанных лагерях, которые в фашистских концлагерях всю Великую Отечественную войну стремились к поддержанию патриотизма, невзирая на то, что советское правительство открыто декларировало, что пленные есть «предатели родины», в то время как царское правительство всего лишь не старалось помогать своим пленным? Наверное, пришлось бы играть в принятую в СССР игру об «антинародной власти» царизма и «социалистическом отечестве»? Но и так, и так Родина всегда остается Родиной и русские люди – русскими людьми, вне зависимости от того, кто стоял у кормила управления страной, – император Николай II или генеральный секретарь ЦК КПСС И. В. Сталин. Наверное, К. Левин и сам лично противодействовал бы попыткам вербовки советских военнопленных в РОА ген. А. А. Власова, спасал бы людей от газовой камеры и расстрела по «разнарядке». Для таких людей периода Первой мировой войны у него, к сожалению, не нашлось добрых слов, но только – «шкуры», что, наверное, зависело не только от личных предпочтений автора, но и от цензуры, которой в СССР якобы не существовало.

Еще что касается «шкур», то по международному праву они обладали некоторым привилегированным статусом. Для унтер-офицеров и прапорщиков существовали и отдельные лагеря, как, например, лагерь Мешеде 17-го Франкфуртского корпуса в Германии, но они могли содержаться и в общих лагерях. Большая их часть находилась именно в общих лагерях, где они прежде прочих подвергались издевательствам со стороны лагерной администрации: «Положение унтер-офицеров в плену очень тяжелое, по соглашению они работать не обязаны, а могут идти на работу только добровольно, и вот этого-то „добровольного“ согласия всякими способами добиваются немцы». Способы применялись разнообразные: принудительная гимнастика по десять часов в день, аресты, издевательства, избиения. Согласно международным соглашениям, унтер-офицеры не могли привлекаться к работам. Но в отношении русских, румынских и сербских унтеров это не действовало. Из русских в лагерях оставались только фельдфебели как наиболее высший неофицерский чин. И вот эти-то люди заботились о том, чтобы после войны домой вернулись не революционеры, а патриоты, пусть и испытавшие на себе негативные превратности войны.

Еще К. Левин пишет, что больше всего побегами были недовольны те, кто хорошо устроился в лагере, потому что они боялись репрессий и ухудшения своего положения. Но это относится, скорее, к вышеописанным «кулакам». Воспоминания современников указывают, что в процентном соотношении больше всего бежали из плена именно унтер-офицеры и вольноопределяющиеся. То есть и в активном сопротивлении врагу те люди, что относились к статусной категории старших, находились впереди основной массы военнопленных. Ну, а исключения всегда были и будут. Были и реальные «шкуры», равно как и отчаянные патриоты своего Отечества, вне зависимости от политического режима в государстве. Все-таки Родина и государство – это не одно и то же, а зачастую и не синонимы.

Поэтому в неприятельском плену старшие прилагали разнообразные усилия, чтобы удержать военнопленных, озлобленных на собственное правительство, не оказывавшее им надлежащей помощи, от опрометчивого шага измены Родине. Справедливо утверждение, что основная масса пленных сознавала, что воевать не за что, что здесь живут такие же бедные крестьяне, как же можно отобрать у них землю? Свои ростки пускала и ненависть к монархическому режиму, присылавшему лишь иконки да иногда черные сухари, так как такая помощь рассматривалась в сопоставлении с пленными союзных держав. Вдобавок с поощрения администрации лагерными библиотеками заведовали, как правило, пленные, склонные к социализму.

Сам же К. Левин пишет, что к 1917 году «армия военнопленных разложилась гораздо раньше, чем армия на фронте, и стала огромным сборищем отчаявшихся и озлобленных людей. Среди них было бы смешно вести какую-нибудь патриотическую пропаганду. Они со скукой и презрением относились ко всему тому, что не касалось их собственной участи. Они медленно вымирали и видели, что царское правительство бросило их на произвол судьбы, как только они стали ему не нужны. Лишь редкие письма и иногда холщовые мешочки с черными сухарями приходили с далекой родины». [262]262
  Левин К.Записки из плена. М., 1936, с. 215.


[Закрыть]Честно говоря, даже интересно, что он написал бы о периоде Великой Отечественной войны? Тогда приказ № 270 от 16 августа 1941 года полагал всех пленных считать дезертирами, а их семьи подлежали аресту, как семьи нарушивших присягу и предавших Родину. Стоит ли удивляться мизерному коллаборационизму в 1914–1917 гг. в сравнении с сотнями тысяч коллаборационистов в 1941–1945 гг.?

Духовной опорой сопротивления такому «презрению» становилась религия, поддерживаемая унтер-офицерами и старшими по лагерю. Именно они наряду с прочими элементами быта (библиотеки, театры, хоры, оркестры, спортивные кружки – футбол и теннис) устраивали церкви. Недаром австро-германское руководство настойчиво противилось допущению в лагеря священников. Поэтому «религиозные представления военнопленных не раз вызывали конфликты. Так, русские сестры милосердия передали в военное министерство Пруссии жалобу пленных солдат: после неудачной попытки побега их возмущал не перевод в штрафные команды на особо тяжелые работы, а распоряжение нашить для опознания на заднюю часть брюк перекрещивающиеся желтые полосы, что воспринималось как оскорбление религиозных чувств». [263]263
  Нагорная О. С.Религиозная жизнь российских военнопленных в немецких лагерях в годы Первой мировой войны // Отечественная история, 2008, № 5, с. 161.


[Закрыть]Действительно, на одежде пойманных беглецов вышивались кресты из желтого коленкора – на спине, рукавах, ногах и седалище. [264]264
  Казем-Бек П.Поездка по Германии во время войны русской сестры милосердия. Пг, 1916, с. 29.


[Закрыть]Между тем Гаагская конвенция о законах и обычаях сухопутной войны от 18 октября 1907 года в статье 18 устанавливала, что «военнопленным предоставляется полная свобода отправления религиозных обрядов, не исключая и присутствия на церковных, по их обрядам, богослужениях, под единственным условием соблюдения предписанных военной властью мер порядка и безопасности».

«Добыл» немцев

Австрийские и германские военнопленные, взятые в плен в 1914 году

Коллаж: из иллюстрированного журнала времен Первой мировой войны, иллюстрирующий

отношение русских солдат к германским пленным

Пленные австрийские офицеры

Пленные австрийцы на московской улице

Пленные солдаты германского Ландвера

Привал пленных австрийцев

«Русский солдат утоляет жажду раненого австрийца»

«На стенах казармы во Львове изображены формы одежды австрийских войск.

Пленные австрийцы дают объяснения их русскому офицеру»

Пленные австрийские офицеры и нижние чины

Пленные немецкие пехотинцы

Крестьяне схватили переодетого немецкого шпиона

Пленные австрийцы в деревне. Г. Ельня, Смоленской губернии, с. Озеренск

Пленные германские солдаты на Невском проспекте

Допрос пленных германцев

«Немцев раненых нашли»

Пленные германские офицеры

Генералы Рузский и Бонч-Бруевич

Прибытие русских военнопленных в германский лагерь

Осмотр русских военнопленных германскими санитарами

Русские солдаты музицируют вместе с германским пленным

«Русские и французские солдаты в германском лагере пленных у Лангензальца. Закутанные в одеяла пленные ждут своей очереди после дезинфекции»

Германский лагерь пленных у Лангензальца

Старший унтер-офицер П. Панасюк, подвергшийся мучительной пытке в плену у немцев

Русские военнопленные на поверке

Солдаты охраняют группу беженцев

Беженцы на строительстве полевых укреплений

«Беженцы не унывают»

Австро-германцы отказывались допустить к русским военнопленным священников, хотя Синод даже подготовил добровольцев, готовых поехать в плен. Примечательно, что особенно этого – отправки священников – желала императрица Александра Федоровна, отлично понимавшая роль религии для человека, оторванного от родины. Очень многое зависело от администрации. Так, по итогам обследования германских лагерей военнопленных в 1916 году российскими сестрами милосердия отмечалось, что в 14-м, 17-м и Берлинском корпусах не было священников в солдатских лагерях. Во 2-м корпусе – в каждом лагере свой священник. [265]265
  Шуберская Е. М.Доклад о положении военнопленных в Германии. Пп, 1917, с. 6–7.


[Закрыть]Хуже обстояло дело в рабочих лагерях, где удовлетворить религиозные потребности находящихся в рабочих командах военнопленных было невозможно. А ведь в таких командах единовременно располагались большинство пленных. Получается, что большая часть русских пленных оставались вне постоянного религиозного воздействия.

Что непосредственно касается правительственной помощи русским пленным, то бесспорно, что критики царского режима правы. Лишь осенью 1916 года пришел первый продовольственный «подарок» от императрицы. В посылки входило по четыре черствые ржаные галеты на человека. Качество галет было столь низким, что их можно было есть только после двух суток вымачивания в воде. Французы обменивали у своих русских товарищей галеты, чтобы иметь очередной сувенир на память о плене. Бесспорно, что такая «помощь» лишь усугубляла разницу в отношении к своим гражданам со стороны России и союзных государств, солдаты которой щедро снабжались своими правительствами. Галеты присылались вплоть до Февральской революции, получив прозвание «Сухари Александры Федоровны». [266]266
  Кирш Ю.Под сапогом Вильгельма. М.—Л., 1925, с. 69.


[Закрыть]

Конечно, одними галетами дело не ограничилось. Однако ресурсы для посылки пленным стали изыскиваться в обстановке нараставшего продовольственного кризиса, и потому даже императрица немногое могла сделать. Например, 19 декабря 1916 года Комитет по оказанию помощи русским военнопленным, находящимся во вражеских странах, наметил в плане своей деятельности ежемесячную отправку полутысячи пудов сахара пленным, так как их кормили все хуже и хуже. Комитет просил Особое совещание по продовольственному делу, в руках которого сконцентрировалось все продовольственное дело в империи, указать, «когда, где и по какой цене за пуд Комитет будет иметь возможность ежемесячно получать просимое вышеозначенное количество пудов сахара-рафинада». Лишь 18 января от исполняющего обязанности министра земледелия, гофмейстера А. А. Риттиха, как председателя Особого совещания по продовольственному делу, последовал ответ, где указывалось, что отпуск пятисот пудов сахара ежемесячно невозможен, так как запасов нет. В виде исключения Комитет может получить один вагон сахара единовременно, но затем сахар не будет отпускаться до ноября 1917 года. [267]267
  ГАРФ, ф. 6809, оп. 1, д. 49, лл. 19, 103.


[Закрыть]Таким образом, помощь в продовольствовании военнопленных была невозможна по объективным причинам. Бесспорно, сахара в России не хватало вообще. Однако сам ответ весьма характерен: один вагон сахара в год. Много ли помощи ожидали военнопленные в такой ситуации?

Надо отметить, что в своей политике помощи военнопленным власти были скованы антиправительственной пропагандой. Так, в начале 1917 года стало известно о намерении императрицы ассигновать 4,5–5 млн руб. на покупку хлеба для пересылки его русским военнопленным. Зимой 1916–1917 гг. ситуация с питанием русских пленных резко ухудшилась, следствием чего стало увеличение смертности в лагерях, так что эта мера, справедливо принимаемая как экстренная (отсюда и столь существенная сумма), была верной. Однако оппозиционная печать, служившая рупором для рвавшейся к власти либеральной буржуазии, не замедлила дать очередную клевету. В этот момент немцы якобы опубликовали официальное сообщение о воспрещении подачи продуктовых посылок для пленных, хотя пленные всегда получали продукты через Международный Красный Крест. В итоге по столице, тут же перекидываясь в провинцию, поползли слухи о том, что уже закупленные Комитетом помощи военнопленным восемьсот тысяч пудов хлеба «являются худо замаскированным средством помочь германской армии и питать ее русским хлебом». То есть «изменой» со стороны Александры Федоровны. В либеральной печати полагали, что премьер-министр князь Н. Д. Голицын – заведующий Комитетом Н. Д. Голицын стал последним председателем Совета министров, заняв этот пост 27 декабря 1916 года, – должен «уберечь» императрицу от такого шага. [268]268
  ГАРФ, ф. 579, оп. 3, д. 323, л. 1


[Закрыть]

Интересно, что немного раньше внутри страны проходила мысль о сборе «какого-то миллиона рублей» для того, чтобы переправить своим пленным продовольствие. Но это была инициатива Земгора, и потому сбор денег воспринимался положительно. Когда же аналогичные меры пыталась предпринять императрица, то ее обвинили в измене. Правомерен вопрос: так кто же затягивал дело помощи военнопленным? Не лучше было бы отлынивавшим от окопов земгусарам отказаться от пиршеств в ресторанах (только здесь законным порядком подавали спиртное) и пересылать сэкономленные яства русским пленным?

Почему-то иные «радетели», обвиняющие царский режим в том, что он «бросил на произвол судьбы» своих военнопленных, в отличие от союзников не приводят таких документов. Как можно было пересылать продовольственные посылки пленным, если оппозиция тут же истолковывала такой благотворительный и милосердный акт как «измену»? Буржуазия в своем стремлении добиться власти не брезговала ничем, спекулируя абсолютно на всем. А потом буржуа сами же в своей печати, обвиняя власти в бессердечии и отсутствии милосердия, писали о том, что голодающим русским военнопленным посылаются только иконки. Беззастенчивый цинизм и самая подлая ложь – эти средства были острейшим оружием в руках либеральной оппозиции в течение всей войны в борьбе за власть.

После Февральской революции, преподносимой, разумеется, в качестве «народной», ситуация не изменилась. Да и неудивительно: буржуазия «отыграла карту» и не намеревалась оказывать помощь. Впервые правовая и дипломатическая защита для русских военнопленных была предоставлена лишь советской властью. Бесспорно, что большевики рассчитывали перетянуть всех русских пленных на свою сторону, однако царская власть не была способна даже и на такое. С мая по ноябрь 1918 года в Германию было отправлено 107 вагонов с продовольствием для пленных; в Австро-Венгрию – 51. Также перечислялись деньги для закупки продовольствия на иностранных рынках. Но это происходило уже после выхода России из Первой мировой войны.

Таким образом, продовольствование русских пленных солдат в годы Первой мировой войны было чрезвычайно скудным и недостаточным. Если в Российской империи неприятельские военнопленные получали достаточно высокий продовольственный паек, то русские пленные уже с начала 1915 года недоедали, а затем и голодали. К 1917 году их положение резко ухудшилось. Однако действие международных норм военного права, худо-бедно соблюдавшегося воюющими сторонами, не привело к громадной смертности пленных.

Минимальный паек позволил сохранить жизни большинства плененных воинов. Мировая схватка еще не успела приобрести характер бескомпромиссной борьбы не на жизнь, а на смерть, как двадцатью годами спустя. Так, если в период Первой мировой войны в плену умерли 8,3 % русских пленных (в русском плену – 2,5 % пленных противника), то в период Второй мировой войны, по немецким же данным, в плену погибли 57,7 % советских пленных (около 3 300 000 чел. из 5 700 000 пленных красноармейцев). В советском плену из 3 155 000 немецких пленных погибли 37,5  %пленных немцев (1 185 000 чел.); из 232 000 солдат союзников в немецком плену погибли всего 8348 (3,5 %). [269]269
  Штрайт К.Советские военнопленные в Германии // Вторая мировая война: Взгляд из Германии: Сборник статей. М., 2005, с. 234.


[Закрыть]

Все познается в сравнении. Как видим, в австро-германском плену русских военнопленных погибло в четыре раза больше, нежели неприятельских солдат в русском плену. Погибло больше и военнослужащих союзных держав Антанты. В своей работе по военной статистике, подводя итоги расчетов смертности солдат всех воюющих стран в плену, Б. Ц. Урланис пишет: «Обращает на себя внимание тот факт, что почти три четверти всех умерших в плену были солдаты стран антигерманского блока. Этот факт объясняется тяжелыми условиями жизни военнопленных в Германии и Австрии». [270]270
  Урланис Б. Ц.История военных потерь. М. – СПб., 2001, с. 388.


[Закрыть]Главнейшим из этих условий явилась продовольственная ситуация в Центральных державах.