Текст книги "Неизвестные трагедии Первой мировой. Пленные. Дезертиры. Беженцы"

Автор книги: Максим Оськин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 27 страниц)

Таким образом, Верховный главнокомандующий, не стеснявшийся проливать русскую кровь за чужие интересы, а также не задумывавшийся о цене побед и поражений, вследствие собственного военно-стратегического неумения поспешил свалить свои грехи на военного министра ген. В. А. Сухомлинова. При этом великого князя Николая Николаевича в этом вопросе активно поддержала либеральная оппозиция, которую генерал Сухомлинов всегда третировал, а теперь, с началом войны не спешил давать буржуазии военные заказы. А ведь военные заказы – это громадные деньги.

Бесспорно, вина военного министра в неудачном положении дел на фронте также была велика: заверяя императора в 1914 году в готовности Российской империи к войне, он явно преувеличивал эту готовность, вольно или невольно дезинформируя политическое руководство государства. После начала военных действий ген. В. А. Сухомлинов также не спешил с мобилизацией усилий страны на войну. Однако непосредственно войсками он не руководил и за оперативно-стратегические промахи, жертвами которых становились сотни тысяч русских солдат и офицеров, в отличие от Ставки полной ответственности нести не мог. Тем не менее 13 июня 1915 года ген. В. А. Сухомлинов был отставлен с поста военного министра, а 15 июля было начато следствие по обвинению в «противозаконном бездействии, превышении власти, служебных подлогах, лихоимстве и государственной измене»(выделено. – Авт.). Также – по обвинению в «заведомом благоприятствовании Германии в ее военных против России операциях» и сознательном «парализовании русской обороны».

В конце апреля 1916 года бывший военный министр будет заключен в Трубецкой бастион Петропавловской крепости. Ученый так объясняет сложившуюся в результате данных интриг ситуацию: «Это была реакция массового сознания на внезапную опасность, чувство страха, направленность которого обусловливала официальная антинемецкая пропаганда… Такое понятие, как измена, объясняло все, от поражений во второй Восточно-Прусской {Августовской. – Прим. авт.} операции до неожиданного отступления русской армии, стоявшей на пороге Венгерской равнины. В сложившейся ситуации необходима была жертва общественному мнению, которая стала бы ответственной за отсутствие снарядов и „потерю успехов“ Великого князя Главнокомандующего. Последний сумел довести до конца начатую кампанию против своего старого противника {военного министра ген. В. А. Сухомлинова. – Прим. авт.}» [373]373
  Айрапетов О. Р.Генералы, либералы и предприниматели: работа на фронт и на революцию. 1907–1917. М., 2003, с. 82.


[Закрыть]

Развязав кампанию «шпиономании» и начав ее с удара по военному министру, великий князь Николай Николаевич отвел обвинения от себя самого. А между тем, стоит напомнить, что именно великий князь Николай Николаевич являлся ярым апологетом франко-русского военного союза и вытекающего отсюда военного планирования. Именно великий князь являлся лидером «военной партии» при дворе и в армии и неформальным лидером всей российской военной машины. Во многом именно поэтому, кстати говоря, великий князь Николай Николаевич и был назначен в начале войны Верховным главнокомандующим – другого имени армия не знала. Именно великий князь, курировавший перед войной русскую кавалерию, воспитал ее в отсталой тактике девятнадцатого века, после чего конница, великолепно дравшаяся в конных строях, не могла использоваться в современной войне в непосредственном и тесном взаимодействии с прочими родами войск – пехотой и артиллерией. [374]374
  Подробнее см.: Оськин М. В.Крах конного блицкрига. Кавалерия в Первой мировой войне. М., 2009.


[Закрыть]

«Мясоедовская» история, отставка генерала Сухомлинова с поста военного министра, повсеместный поиск «предателей», восприятие личности Верховного главнокомандующего как «заступника» от «плохих» генералов дали возможность Ставке обелить себя за поражения в глазах общества и народа. Великий князь Николай Николаевич смог свести личные счеты с военным министром, которого обвиняли в сознательном и нарочитом подрыве обороноспособности армии даже высокопоставленные деятели. [375]375
  См. напр.: Данилов Ю. Н.На пути к крушению. М., 2000, с. 125–126; Катков Г. М.Февральская революция. М., 1997, с. 140–143; Палеолог М.Царская Россия во время Мировой войны. М.,1991, с. 186–187 и др.


[Закрыть]Но каковы же были результаты?

Настроения тыла направлялись не на наращивание военных усилий в тяжелейшей борьбе, а в сторону поиска «стрелочников». А Верховный главнокомандующий, получил карт-бланш на проведение новых напрасных гекатомб (в частности, история с эвакуацией Варшавы, которая повлекла за собой падение крепости Новогеоргиевск). Это явление доказывает как общее нарастание дряблости верховной государственной власти империи, так и обострение кризиса управления внутри самого правящего режима.

Но несомненно, что зато буржуазно-либеральная оппозиция получила в руки мощный рычаг влияния на массы, на формирование нужных настроений и, следовательно, возможность продолжения активной борьбы за власть в дальнейшем. Подготовка нации к тому, что верховная власть должна перейти из рук царя в руки олигархов, – дело нелегкое, и его требуется подготовить. Кампания шпиономании как нельзя более способствовала такой подготовке. Как совершенно верно говорит жандармский генерал А. И. Спиридович, оппозиционно настроенные буржуа во главе с А. И. Гучковым «мясоедовским делом» «выиграли первую и очень большую карту». [376]376
  Спиридович А. И.Великая война и февральская революция: Воспоминания. Мн., 2004, с. 84.


[Закрыть]

Конечно, дело не ограничилось да и не могло ограничиться «замятней в верхах». Широкие солдатские массы, в свою очередь, оказались заражены настроениями недоверия к командованию и правительству; подозрениями, что «господа», точно, сговорились с немцами истребить как можно больше народа, захватить Россию и отнять у крестьянства землю. Данные настроения через солдат проникали в тыл, где широкие слои населения, и без того подзуживаемые печатными изданиями оппозиционного толка, еще более уверялись в бессмысленности работы на оборону, раз армией руководят «изменники», а внутри страны правят те же «немцы». Так, 19 июня из Воронежской губернии в Министерство внутренних дел докладывали: «Из волнующих народ слухов за последнее время следует отметить упорно распространяемые, особенно среди сельских жителей, слухи об изменах командного состава в армии, причем указывалось даже, что офицеры покушались на Верховного главнокомандующего… источник этих слухов – разговоры приезжающих домой для побывки нижних чинов и письма из армии и лазаретов». [377]377
  ГАРФ, ф. 102, 4-е делопроизводство, оп. 1915, д. 108, ч. 14, л. 5.


[Закрыть]

Вырастая в ходе войны, такие умозаключения подводили солдат к мысли, что война будет продолжаться до бесконечности, до уничтожения возможного максимума людей, и неизбежности поражения России. А раз так, то дожидаться заключения мира бессмысленно и надо «кончать войну» самим. Конечно, эти настроения долго не были господствующими, но уже к исходу 1916 года массы ожидали только вспышки, чтобы на деле проявить все те изменения негативного плана, что привнесли в ментальные структуры сознания события, связанные с войной. Отвлечение внимания на поиск «внутреннего врага» стало первым шагом к разложению армии и тыла. Явление поиска «измены», пущенное в жизнь именно Ставкой, дабы отмести от себя обвинения в постоянных неудачах, упало не просто на «благодарную» почву в массах.

Еще в 1910 году в статье «Желтая опасность» выдающийся отечественный военный ученый А. А. Свечин писал: «Надо опасаться легенд о шпионах – они разъедают то доверие друг к другу, которым сильно государство… Сеется страх перед шпионами; создается какая-то тяжелая атмосфера общего предательства; в народной массе ежедневно тщательно культивируется тупая боязнь; а страх измены – нехороший страх;все это свидетельствует прежде всего о растущей неуверенности в своих силах… Ум человеческий отказывается искать простых объяснений грозным явлениям. Серьезные неудачи порождают всегда и большие суеверия. В числе таковых, тесно связанных с поражением, наиболее видное место занимают суеверия о шпионах. Нет трусов, которые не кричали бы „нас предали“; нет упавших духом, которым не грезились бы повсюду Азефы. Жертвы нужны – человеческие жертвы – объятому страхом людскому стаду. Нужны были средневековые костры, на которых сжигались безобидные старухи после вспышки эпидемий». [378]378
  Постижение военного искусства: Идейное наследие А. Свечина. М., 2000, с. 574.


[Закрыть]Но что было до этих предостережений скомпрометировавшей себя Ставке? Главное – отвести шквал обвинений от себя, что Верховному главнокомандующему прекрасно удалось. А то, что данным подходом готовилась революция – уже дело десятое.

Именно эти слухи, «объясняющие» поражения на фронте, стали обоснованием не только «ненужности» войны в антивоенных настроениях солдат, но главное – бессмысленности пребывания в окопах и невозможности достижения победы. Участник войны впоследствии вспоминал: «Шпиономания растет параллельно с усталостью войск и командного состава… Все неудачи на фронте принято сваливать на шпионов». [379]379
  Арамилев В.В дыму войны. Л., 1930, с. 200.


[Закрыть]Солдаты были убеждены в своей способности одолеть противника, но без оружия и надлежащего командования сделать это было невозможно. Объяснение – «измена»: нам страшны не немцы, а наши генералы, которые «солдат посылают на верную смерть». Перенос ненависти и ожесточения с «врага внешнего» на «врага внутреннего» означал, что первопричину войны и тех бед, которые она породила, теперь будут искать не в борьбе с врагом, а внутри страны. [380]380
  См.: Поршнева О. С.Менталитет и социальное поведение рабочих, крестьян и солдат России в период Первой мировой войны (1914—март 1918 г.). Екатеринбург, 2000, с. 265.


[Закрыть]

Солдаты писали домой: «Чем же мы виноваты, что не приготовили снарядов», «нет ни одного полка, чтобы не было немцев начальником». [381]381
  ГАРФ, ф. 1807, оп. 1,д. ЗИ. лл. 139–140; д. 353, л.53.


[Закрыть]Причины и этого явления в солдатской массе искали в «измене» своих командиров и государственных чиновников вообще. Казалось бы, при чем здесь «немцы»? А при том, что кампания шпиономании, развертываясь в глубь и вширь, напрямую затронула высшие чины фронта и тыла, многие из которых являлись обрусевшими немцами или просто носили иностранные фамилии.

Одними из первых жертв антинемецкой кампании на фронте стали командарм-1 ген. П. К. Ренненкампф и командарм-2 ген. С. М. Шейдеман, о чем уже говорилось. При этом карьера первого из них закончилась в начале 1915 года, так как Верховный главнокомандующий, поддержав почин бесталанного главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта ген. Н. В. Рузского, поспешил найти «стрелочника» за в целом неудачный исход боев в левобережной Польше в ходе Лодзинской оборонительной операции. Генерал Шейдеман оказался просто пониженным в должности – до командира корпуса.

Воинствующий национализм с самого начала военных действий сделался средством государственной политики. Жертвами его должно было стать все то, что было связано с противником. Характерным примером может служить развязанная Министерством внутренних дел кампания о переименовании населенных пунктов, носящих немецкие названия. В самом начале войны, 18 августа, поддавшись националистическому угару, уже был переименован Санкт-Петербург: город Святого Петра, небесного покровителя первого российского императора Петра I Великого, стал просто городом Петра – Петроградом. В октябре 1914 года МВД рассылает на места циркуляры с требованием к земским начальникам разобраться с иностранными наименованиями. Так, в Тульской губернии хутор Фогельский, названный по имени владельца, был переименован в Соловьеве А относительно двух деревень с названием Карлино понадобилось поднимать архивы, чтобы выяснить, что названия происходят от слова «карлик», а не от немецкого имени Карл. [382]382
  Шевелева О. В.«Немецкий вопрос» в годы Первой мировой войны (по материалам Тульской губернии) // Сборник материалов V региональной научно-практической конференции… Тула, 2009, с. 266–267.


[Закрыть]

Как можно охарактеризовать такое безумие? Наверное, больше заняться на местах было нечем. Разве удивительным после этого предстанет хаос внутриимперскои организации в период хлебозаготовок зимы 1916–1917 гг.? Если власти обязывались переименовывать все «подозрительные» своим названием местечки? И сам факт ярко высвечивает как ту степень шпиономании, что обуяла российское общество, так и роль высших государственных структур в раздувании этой проблемы.

В Российской империи сразу же стала проводиться так называемая «ликвидационная политика», предполагавшая чрезвычайное умаление в правах всех тех людей, что могли быть подозреваемы в связи с неприятельскими государствами, а также – лишение их в том числе и имущественных прав. При этом в ходе антигерманской кампании часто ряд статей в центральной и местной прессе был инспирирован русскими конкурентами германских фирм. Идя на поводу у отечественного капитала, власти предпринимали против немцев репрессалии, невзирая ни на их экономическое значение, ни на то, что родственники владельцев и сотрудников таких фирм вполне могли честно служить в русской армии даже и офицерами. Например, в Москве, где, по данным на 1913 год, доля иностранных предприятий составляла около семи процентов, «в ноябре 1914 года Московское купеческое общество выступило инициатором борьбы с „немецким засильем“ в области торговли и промышленности, создав для этого специальную комиссию». [383]383
  «Наши» и «чужие» в российском историческом сознании. СПб., 2001, с. 170–172; Деннингхаус В.Немцы в общественной жизни Москвы: симбиоз и конфликт (1494–1941., М., 2004, с. 400.


[Закрыть]

В начале 1915 года императору пришлось одобрить законопроект Совета министров, запрещавший лицензирование фирм, принадлежавшим иностранным подданным, а также лицам, с ними связанным. В результате за время войны существенная доля иностранных предприятий перешла в руки отечественных капиталистов, сумевших добиться своего если не экономической конкуренцией, так доносительством. Правда, это не спасло российский капитализм от крушения в октябре 1917 года.

Местные власти старались перещеголять Центр в своем упрямом усердии одним махом решить все проблемы. Так, подданные Германии и Австро-Венгрии, а затем – Турции и Болгарии (по мере их вступления в войну на стороне Центральных держав) выселялись в глубь страны, как правило, не ближе преддверия Урала, а их имущество подлежало конфискации. Заводы и фабрики, мастерские и тому подобные объекты переходили под казенное управление, а земли немецких колонистов стали рассматриваться в качестве того фонда, что мог быть передан в распоряжение наиболее отличившихся категорий фронтовиков. Ученый справедливо отмечает: «Волна шпиономании была во многом поднята и спровоцирована позицией Ставки, с первых месяцев войны приступившей к борьбе с немецкими шпионами на российской территории. И именно в Ставку представители национально-патриотических кругов обращались с предложениями ужесточить политику в отношении немецких колонистов, чтобы положить конец их шпионской деятельности в пользу Германии». [384]384
  Бахтурина А. Ю.Окраины Российской империи: государственное управление и национальная политика в годы Первой мировой войны (1914–1917 гг.). М., 2004, с. 100.


[Закрыть]

Конечно, такая политика проводилась не одноактно, а постепенно, шаг за шагом, но свой наибольший размах она приобрела в 1915 году, когда к пока еще не последовательным действиям со стороны государственной власти империи активно присоединилась Ставка, переведя «борьбу с немецким засильем» на фронт. Именно поэтому, например, командир 3-го Кавказского корпуса, одного из лучшиз корпусных подразделений в Первой мировой войне, герой Русско-японской войны и давным-давно обрусевший немец ген. В. А. Ирман был вынужден писаться Ирмановым. Даже премьер-министр Б. В. Штюрмер в 1916 году будет вынужден взять фамилию Панин, дабы не раздражать распоясавшийся шовинизм. Таких примеров было много, хотя многие офицеры и генералы продолжали носить иностранные фамилии, что многим из них «аукнулось» после Февраля 1917 года. Именно поэтому секретные предписания Ставки рекомендовали переводить офицеров с немецкими фамилиями на Кавказский фронт, где по определению не могло быть «немецких шпионов».

«Ликвидационная политика» распространялась не просто на иностранных подданных, чьи страны воевали с Россией, но и на тех из них, что незадолго перед войной приняли российское подданство. Это напрямую и без исключения касалось рядового состава (офицеров император запретил трогать). Даже тех солдат, что, будучи по происхождению вчерашними немцами, австрийцами или болгарами, выдергивали из армии и отправляли в ссылку. Перевод же в русское подданство на время войны был совсем запрещен. [385]385
  Редигер А. Ф.История моей жизни. Воспоминания военного министра. М., 1999, т. 2, с. 410.


[Закрыть]Известны случаи, когда болгар рядовых, доблестно сражавшихся с врагом в рядах русской армии в течение более года, после вступления Болгарии в войну на стороне Германии (а это все-таки октябрь 1915 года) отправляли в Сибирь.

Впрочем, схожим образом действовал и противник: так, австрийцы в 1915–1916 гг. отправляли в специальные лагеря уже воевавших солдат, происходивших из «ненадежных» национальностей Австро-Венгрии – например, карпатских русинов. Опять-таки, подчеркиваем сходство. Многонациональность двух империй, их существенная аграрная составляющая, масса крестьянства в войсках, отставание в капиталистическом развитии от ведущих держав. Зачем России и Австро-Венгрии было нужно вообще встревать в англо-германский конфликт? А ведь лезли, и лезли упорно, наивно и неоправданно предполагая, что война спасет империю, в то время как она, напротив, разрушила и империи, и правившие ими монархии. А кто стоял во главе военной партии в России? Великий князь Николай Николаевич!

Бесспорно, нельзя было всех стричь под одну гребенку, иначе вполне можно было лишиться массы кадров, особенно в командном составе. Достаточно назвать несколько высших фамилий иностранного (немецкого) происхождения:

– командарм-1 ген. П.К. фон Ренненкампф,

– командарм-2 ген. С. М. Шейдеман;

– командарм-3 ген. Р. Д. Радко-Дмитриев (болгарин);

– командарм-4 ген. А. Е. Эверт;

– командарм-5 ген. П. А. Плеве;

– командарм-6 ген. К. П. Фан-дер-Флит;

– командарм-10 ген. В.Е. фон Флуг;

– командующий флотом Балтийского моря адмирал Н.О. фон Эссен;

– командующий флотом Черного моря адмирал А. А. Эбергард.

Как это позабыли об адмирале А. В. Колчаке, чьим предком был военнопленный, турецкий подданный восемнадцатого столетия? Как это его могли назначить командующим Черноморским флотом, действующим против Турции? Как это думцы (ну, сплошь «патриоты», жировавшие на военных заказах и щедро выделяемых государственной казной кредитах для организаций Земгора) прошляпили, что линейный корабль «Императрица Мария» погиб именно при Колчаке? Уж не сам ли главком пронес на борт линкора «адскую машину»? Вот такие рассуждения были характерны для оппозиционеров, не стеснявшихся лжи, клеветы и отвратительных инсинуаций, чтобы добиться главной цели – падения режима императора Николая II, упорно не соглашавшегося передать верховную власть крупной буржуазии.

Существует и статистика. Командиры русских Вооруженных сил с «немецкими» фамилиями в 1914 году: 48 полных генералов (28,4 %), 73 генерал-лейтенанта (19,7 %), 196 генерал-майоров из 1574 генералов (19 %). 1038 штаб-офицеров – 11,6  %,до тридцати процентов в гвардии. В армии «немцы» генералы командовали десятью армейскими корпусами, 13 пехотными дивизиями, 6 кавалерийскими дивизиями, 39 пехотными полками, 12 кавалерийскими полками, 52 батареями. [386]386
  Марков О. Д.Русская армия 1914–1917 гг. СПб., 2001, с. 15.


[Закрыть]В сумме «сугубо механическое сложение процентов немцев – генералов и штаб-офицеров (20,1 и 11,6) показывает, что не менее 15 % носивших погоны пяти высших чинов российской армии, являлись немцами (то есть каждый шестой-седьмой военачальник). Так было в стране, в которой немцы составляли 1,2 % от всего населения» Меленберг А. А.Немцы в российской армии накануне Первой мировой войны // Вопросы истории, 1998, № 10, с. 127.]. Как можно было отказаться от этих кадров? Поэтому существовали и ограничения.

Правила по «ликвидационной политике» не касались тех людей, кто сам (либо предки) жил в России до 1880 года, а также семей, где были офицеры. Потому прежде всего мероприятия практики «шпиономании» затронули Прибалтику, где основную часть помещиков и дворянства вообще, составляли немцы по происхождению. Тем не менее замечает Н. С. Андреева, «прибалтийские немцы в основной массе сохранили лояльность к Российской империи вплоть до Октябрьской революции. Даже суровые испытания Первой мировой войны не поколебали вассальной верности прибалтийско-немецкого дворянства к правящей династии». [387]387
  Вопросы истории, 2008, № 10, с. 164.


[Закрыть]

Чем дальше, тем больше государственный организм страны захлестывался ненормальными проявлениями. Постепенно стало не только удобно, но и привычно объяснять неудачи фронта и тыла происками мифических врагов. Зачем немцам в 1914–1915 гг. был нужен шпионаж, если русские высшие штабы отдавали сверхсекретные приказы открытым текстом по радио? Применяемые русскими шифры до 1916 года были примитивны и расшифровывались австро-германцами в короткие сроки. Противник узнавал о русской перегруппировке или сосредоточении раньше большинства русских же подчиненных командиров. Где же здесь шпионы? Достаточно сказать, что русское командование связывалось со своими военными атташе через швейцарский Берн, наводненный опытнейшими немецкими контрразведчиками.

Однако же чем дальше, тем больше звеньев российской государственной системы втягивалось в деятельность поиска шпионов. Как говорит исследователь, «возведение кампании по борьбе с „немецким засильем“ в ранг государственной политики вынудило самодержавие подключить к ее проведению всю российскую бюрократическую машину. На протяжении 1914–1917 гг. к осуществлению ликвидационной политики царизма в этом вопросе было привлечено в той или иной форме большинство из функционировавших в то время государственных учреждений, в том числе не имевшие к нему, казалось бы, прямого отношения военное и морское ведомства, министерства иностранных дел и народного просвещения и даже такие специфические структуры, как Сенат и Синод». [388]388
  Соболев И. Г.Борьба с «немецким засильем» в России в годы Первой мировой войны. СПб., 2004, с. 45.


[Закрыть]Верховная власть покорно плелась в фарватере политики Ставки, тем самым готовя собственное падение.

Любое мероприятие, проводимое вразрез с объективными условиями жизни, в любой момент грозит выйти из-под контроля не только исполнителей и масс, но и самих же властных органов и структур, что вызвали данные мероприятия к жизни. В их числе можно назвать и переход прибалтийских немцев на сторону Германии, так как государственная власть Российской империи покровительствовала латышам и эстонцам; это и финские добровольцы в германской армии; это и восстание в Средней Азии в 1916 году. Наконец, это готовность к революционным переменам не только со стороны солдат (вчерашних крестьян, жаждавших разделить между собой помещичьи и казенные земли), но и офицеров, дезориентированных антигосударственной пропагандой и как будто бы действовавшей с этой пропагандой в унисон самой же государственной властью России.

Ярким проявлением того факта, что ситуация выходит из-под контроля, стал антигерманский погром в Москве 8–11 июня. Три дня вторая, старинная столица находилась в руках бесчинствующей толпы. Пострадали масса разнообразных коммерческих предприятий и учреждений, а также частных квартир и домов – у 113 подданных Австро-Венгрии и Германии, 489 русских подданных с иностранными фамилиями, 90 русских подданных с русскими фамилиями. Ясное дело, что ограничиться официозом было никак нельзя. А потому усердно распространялись слухи об измене внутри императорской фамилии, особенно – со стороны императрицы Александры Федоровны (и это при том, что часто болевшая императрица работала сестрой милосердия в офицерском госпитале, а вовсе не вела праздной жизни, подобно многим прочим представителям императорской фамилии).

Сведения о происходившем намеренно скрывались. Только через два дня о происходящих в Москве событиях узнал министр внутренних дел Н. А. Маклаков, так как московские власти сдерживали распространение информации и лишь на третий день войска применили оружие, ибо бунт грозил захлестнуть Москву. Власти в лице градоначальника князя Ф. Ф. Юсупова (отец убийцы Г. Е. Распутина – Ф. Ф. Юсупова-Сумарокова-Эльстона) своим нарочитым бездействием только поощряли беспорядки, пока дело не зашло слишком далеко. Вдобавок ко всему «массовое бездействие полицейских чинов привело к широкому распространению слухов, будто немецкие погромы были организованы самой полицией или по крайней мере с ее ведома». [389]389
  Деннингхаус В.Немцы в общественной жизни Москвы: симбиоз и конфликт (1494–1941). М., 2004, с. 360.


[Закрыть]

В создавшейся обстановке уже никакие попытки восстановить контроль над ситуацией, не могли быть до конца успешными. Волна недовольства, спровоцированная Ставкой и властями всех уровней, пока загонялась в глубь, чтобы в самом скором времени вырваться наружу мощной революционной волной. Л. Гатаговой верно отмечается, что «сам факт допущения погромов в крупнейшем городе империи наглядно свидетельствовал о глубокой деградации системы власти и бессилии российского общества. Драматические события последующих лет (когда мощный погромный потенциал обернулся движущим фактором смуты уже общероссийского масштаба) лишь подтвердили правомерность этого вывода». [390]390
  Родина, 2002, № 10, с. 23.


[Закрыть]Теперь уже ни сверхпопулярный за счет рекламного популизма и клеветы Верховный главнокомандующий, ни сам император, не смогли бы вернуть ситуацию к статус-кво, даже и осознав, что на волю рвутся те силы, что ни в коем разе не должны получить свободы. Превосходным образчиком того обстоятельства, что «хотели, как лучше а получилось, как всегда», является следующий документ. 17 сентября 1915 года из Московской губернии в столицу сообщали: «Появившиеся… воззвания Верховного главнокомандующего, предлагающие населению строго отличать заведомых предателей от верных слуг Царю и Родине, хотя бы и носящих иностранные фамилии, возбудили в умах черни превратные толкования… что даже политика великого князя стала благожелательнее к немцам и что поэтому нужно ожидать, что командные должности на фронте опять займут немцы. При этом высказывалась уверенность, что войска сумеют вовремя расправиться с предателями даже среди начальствующих лиц». [391]391
  ГАРФ, ф. 102, 4-е делопроизводство, оп. 1915, д. 108, ч. 42, л. 14 об.


[Закрыть]

Понятно, что «предатель» чаще всего становится таковым не в силу реального свершения предательства, а в силу своего «назначения» свыше на эту должность. Точно так же, как великий князь Николай Николаевич «назначил» на эту должность Мясоедова, Ренненкампфа, Сухомлинова и прочих, весь высший слой государства (прежде всего дворянство) окажется в 1917 году «назначенным» на роль «предателей» никем иным, как российским народом. Посеявший ветер, непременно пожнет бурю. «Отношение к немцам определялось более всего проблемой мифического „немецкого засилья“, обсуждавшейся задолго до войны и необычайно обострившейся в связи с поисками „внутреннего врага“, ответственного за все – за неудачи на фронтах, неурядицы в тылу, развал хозяйства» Оболенская С. В.Германия и немцы глазами русских (XIXb.). M., 2000, с. 189.].

Начало этого явления проявилось в первую голову в Действующей армии. Непосредственной предпосылкой к тому, помимо пропаганды шпиономании, стал кризис вооружения. Без оружия организованное воинское подразделение превращается в толпу. Недостаток вооружения оплачивался человеческой кровью. Впервые солдаты были побуждены заговорить о том, что «господа» желают нарочно «извести» как можно больше простого народа, чтобы не давать ему землю.

Тем более солдат отчетливо видел, что у противника есть все, что русские полки сметаются тяжелой артиллерией немцев, что огромные потери есть следствие нераспорядительности командования. Гибель кадров и мобилизация в Вооруженные силы все новых сотен тысяч мужчин (кадровый состав Действующей армии был выбит к январю, а обученный запас был исчерпан к маю 1915 года) усугубляли ситуацию кажущейся безнадежности. Отсюда и массовые сдачи в плен – по двести тысяч в месяц летом.

Слухи, распространяемые в солдатской массе, были столь дикими, что лишь всеобщим озлобленным отупением от поражений и отступления лета-осени 1915 года можно объяснить их возникновение и существование. В своих письмах солдаты писали, например, что артиллерийские орудия непременно заряжались начальниками холостыми зарядами, что помогало немцам бить русских. И вновь, и вновь «офицеры по предписанию начальства передают обо всем этом солдатам». Последнее заявление особенно характерно: авторитет знания офицера бесспорен, а следовательно, и истинен. И рядом в письмах – строки о розгах, надоевшей бесконечной бойне, желательности скорейшей сдачи в плен, лишь бы остаться в живых, раз уж все продано и победы не будет. [392]392
  ГАРФ, ф. 102, 4-е делопроизводство, оп. 265, д. 990, л. 80


[Закрыть]

Склонность такого явления, как слухи (чьей характеристикой является принцип «самодвижения информации») к гипертрофированности, эволюционирует в убежденность сознания в «истинности» данных сведений. Вера и убеждение – родственные явления, поэтому принятые на веру данные укреплялись в сознании как несомненная правда. Причем, что наиболее важно, закрепление шло не столько на индивидуальном уровне, сколько коллективном, массовом. При этом, разумеется, солдаты более доверяли и воспринимали сведения, получаемые от таких же простых людей (так называемый солдатский вестник), нежели из официоза, который весьма и весьма вяло старался опровергать ложную информацию, зародившуюся под влиянием всеобщего настроя.

Тот факт, что масса офицеров разделяла эксцессы шпиономании, подливал масла в огонь, подтверждая в глазах нижних чинов «истинность» слухов. Это обстоятельство и давало ощущение истинности, постоянно подпитывая сознание каждого человека все новыми слухами, прочно наслаивавшимися на старые до той степени, когда человек уже перестает отличать явную и режущую слух неправду от истины. Например из Действующей армии сообщали: «Всем известно, что крепость Ковно продана Григорьевым (комендант крепости, трусливо бежавший в начале осады. – Авт.) германцам еще в начале войны… сам видел, как по приказу этого негодяя было сожжено шестьдесят тысяч винтовок, а между тем во второй линии окопов и самом городе солдаты были без винтовок, гибли, как мухи, от немецких „чемоданов“». И далее: «Начальство продавало землю целыми губерниями, набивая себе карманы», [393]393
  ГАРФ, ф. 1807, оп. 1, д. 270, л. 26; Революционное движение в армии в 1917 г. Сборник статей. М., 1981, с. 272–273.


[Закрыть]а выкупает – солдатской кровью.

Письма солдат, что и понятно, определенным образом влияли и на настроения тыла, и без того широко оповещаемого оппозиционными кругами о положении дел на фронте и неудачах вследствие «измены». Тыл, в свою очередь, потрясенный сведениями печати и пропаганды Ставки, еще сильнее воздействовал на фронт, усугубляя положение в умах. Так, к концу 1915 года слухи, переносимые солдатами в деревню, по донесениям с мест, «возбуждали население» и вызывали «недоверие к начальствующим лицам». Министр внутренних дел рассылал циркуляры, адресованные губернаторам, с указаниями о принятии мер по предотвращению данного явления, ибо крестьянство немедленно экстраполировало получаемую информацию на земельный вопрос. [394]394
  ГАТО, ф. 1300, оп. 1, д. 810, л. 1.


[Закрыть]Такая экстраполяция означала только одно – передачу земли «изменников» (а таким мог и должен был стать каждый помещик) в распоряжение крестьянства.

Армия верила тому, что адекватно выражало ее умонастроения. А потому следствием из феномена «измены» солдаты выводили сознательное намерение правящих кругов – «господ» – уничтожать крестьян, дабы присвоить землю, «ведь ясно, что все продано, а нас заставляют отбивать… для того, чтобы побить нас». Общая неприязнь крестьянства к помещикам побуждала и теперь обвинять их в неудачах. Отношение к «господам» было переработано массовым сознанием в военное время с углублением ненависти ввиду гибели людей: «До войны работали на помещика, а теперь по прихоти господ и за их „барскую жизнь“ погибаем». Солдаты верили, что защищают именно помещиков и их жизненные блага: «Прибалтийские бароны-патриоты, укрывающие лошадей от мобилизации, оказались и у нас в Новосильском уезде в лице земского начальника первого участка В. Ф. Навроцкого и потомственного дворянина И. Н. Шатилова». [395]395
  ГАТО, ф. 97, оп. 2, д. 1863, лл. 299–300.


[Закрыть]