Текст книги "Неизвестные трагедии Первой мировой. Пленные. Дезертиры. Беженцы"

Автор книги: Максим Оськин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 27 страниц)

– уклонение от службы;

– дезертирство (при условии добровольной явки до 1 мая);

– нарушение воинского чинопочитания и принципов подчинения;

– освобождение из разряда штрафных;

– смягчение наказаний за тяжкие преступления. [349]349
  Власть и реформы. От самодержавной к Советской России. М., 2006, с. 598.


[Закрыть]Следует заметить, что громадную роль в амнистировании заключенных военнослужащих сыграли Советы. Армейские массы сознавали, что Советы солдатских депутатов, вероятнее всего, станут на их сторону, если будут выполнены определенные требования, которые способствовали бы погашению собственно самого проступка. Поэтому соглашение между Временным правительством и Петроградским Советом в отношении солдатских масс явилось делом обыденным. А если вспомнить историю Приказа № 1, то очевидно, что Совет зачастую играл первую скрипку в стихийно сложившейся системе двоевластия русской системы управления в 1917 году.

Реакция на постановления властей стала незамедлительной. Казалось, уклонисты только и ждали данного документа, чтобы вернуть себе статус, если можно так выразиться, верноподданного гражданина. Например, письмо от 14 марта 1917 года в Петроградский Совет гласило: «Господину Председателю Совета солдатских и рабочих депутатов. Мы, группа дезертиров города Петрограда, просим вас сделать внеочередной доклад в Совет солдатских и рабочих депутатов, по поводу нашего положения. Находясь на военной службе и видя несправедливость старого правительства, мы бежали из рядов армии с тем, чтобы умереть здесь за свободу народа, а не подчиняться старому режиму. Теперь, когда старый режим пал, настала народная свобода, мы готовы служить Временному правительству и Совету солдатских и рабочих депутатов, но в настоящее время о нас совсем забыли, и мы не знаем, куда обратиться, чтобы служить на пользу свободной России». [350]350
  Солдатские письма 1917 года. М.—Л., 1927, с. 23.


[Закрыть]

Это письмо говорит о многом. Во-первых, вся вина за дезертирство возлагается на царский режим, якобы «несправедливый» по отношению к солдатским массам. Во-вторых, тяга к «воле» была реализована, и настали суровые будни, заключавшиеся в том, что беглецы все равно подлежали репрессалиям со стороны военного законодательства. Объявление своеобразной амнистии давало дезертирам шанс вернуться в состав законопослушного населения. Если помнить, что основная масса дезертиров бежала из Вооруженных сил не под влиянием антивоенных настроений, а скорее, в связи с невыносимыми тяготами военного времени для крестьянина, как о том пишет А. Б. Асташов, то ясно, что многие из них согласились бы вернуться в войска.

В-третьих, легализация и натурализация дезертира все равно первоначально проходили бы в тылу; фронт был не только пока еще далек, но и неочевиден. Ведь и послушно сидевшие в казармах солдаты тыловых гарнизонов отказывались от отправки на передовую. Статус же дезертира не позволял участвовать в переделе земли, так как 1-й Всероссийский съезд Советов крестьянских депутатов поддержал ранее обозначившуюся тенденцию крестьянских организаций на местах, установив, что дезертиры лишаются прирезки к земельному наделу.

Взять даже самих авторов письма – петроградские дезертиры с высочайшей долей вероятности были бы отправлены в состав частей Петроградского гарнизона, а тому за активное участие в Февральской революции власть гарантировала невывод в состав Действующей армии. Так чем же особенно рисковали эти дезертиры? И действительно, в 1917 году, согласно распоряжениям Верховного командования, из беглых солдат-дезертиров, добровольно являющихся и (или) задерживаемых в военных округах, на месте формировались маршевые роты, которые отправлялись в тыловые этапы фронтов. [351]351
  РГВИА, ф. 391, оп. 2, д. 72, л. 104.


[Закрыть]

Сколько проходило времени между формированием маршевой роты и ее отправкой на фронт? Была ли разница в юридическом статусе добровольно явившегося дезертира и дезертира пойманного? И тот, и другой равно отправлялись в окопы. Так надо ли было вообще торопиться с явкой о повинной?

Начало «черного передела» в русской деревне потребовало присутствия домохозяев дома. Фактор аграрной революции накладывался на продовольственные затруднения, что побуждало Временное правительство не только порой закрывать глаза на более-менее «законное» уклонение от окопов, но и принимать меры, которые были немыслимы при царском режиме. Пример – образование рабочих сельскохозяйственных команд из солдат тыловых гарнизонов, роспуск части таких солдат по домам, демобилизация солдат старших сроков службы (40–43 года включительно) – все это было проведено при Временном правительстве. Таким образом, в 1917 году солдаты часто пытались уклоняться от несения службы и сравнительно законными путями. Так, 19 мая начальник гарнизона Костромы докладывал в штаб Московского военного округа, что «…солдаты, рассчитывая на послабления {медицинской комиссии}… усиленно заявляли о болезнях, требуя, чтобы их уволили если не вовсе от службы, то в продолжительный отпуск. Причина тому главным образом, в желании поддержать сельское хозяйство». [352]352
  РГВИА, ф. 1606, оп. 1, д. 472, л. 3.


[Закрыть]

Обратим внимание – хотя бы и в «продолжительный отпуск». Фронт стал представляться второстепенным делом по сравнению с тем, что происходило в деревне. Солдаты старались получить возможность уладить все домашние дела, прежде чем снова попасть в Действующую армию. Присутствие фронтовиков на селе подразумевало не просто захват частновладельческой земли, но и силовое отстаивание этого захвата от властей. Результат прост: «Дезертирство с фронта является типично крестьянской формой пассивной борьбы против непосильной войны… появление массы дезертиров в деревнях России меняло политическую атмосферу на селе и объективно превращало многих солдат, покинувших фронт, в активный фактор аграрного брожения». [353]353
  Френкин М.Русская армия и революция 1917–1918. Мюнхен, 1978, с. 25.


[Закрыть]

Также развитие революционного процесса отчетливо показывало, что Россия в любой подходящий момент могла прекратить войну. Налицо было доказательство – фактическое прекращение боевых действий, прерванное на полтора месяца лишь Июньским наступлением. Так что было делать в окопах, раз сражения как таковые отсутствовали? Война в глазах крестьянства теряла свой смысл. Также, объявление «мира без аннексий и контрибуций» принципиально обессмысливало продолжение боевых действий.

Теперь уже не отдельно взятый солдат ничего не получал от войны, но и вся страна в целом. Кроме усиления экономической зависимости от союзников, Россия не могла более ничего не получить. А вот отдельно взятый солдат-крестьянин теперь мог. А именно – землю, полученную в результате «черного передела». Но для этого домохозяину требовалось прибыть домой хотя бы на время. Вот и всплеск дезертирства, как обычного правонарушительного плана, так и «законного», чтобы не оказаться в стороне от процесса земельного дележа.

Поэтому революционная власть, пытаясь воздействовать на дезертиров тыла с помощью агитационных мер амнистирующего характера, не забывала о задаче прекращения дезертирства в Действующей армии в принципе. Весной 1917 года для поимки и возвращения дезертиров на фронт в ближайшем войсковом тылу, а также на узловых станциях железных дорог в ближайших к фронту губерниях располагались кавалерийские части. Сохранившая существенную часть кадрового состава конница (как и артиллерия) была наиболее надежным звеном в общей цепи контроля высшей власти над Вооруженными силами.

Не надо забывать, что и во Франции, где в апреле-мае начались массовые солдатские бунты, вызванные провалом «наступления Нивелля» и втянувшие в себя десятки пехотных дивизий, опорой властей оказалась кавалерия, с помощью которой бунты были подавлены, а Франция осталась в войне. Но в революционной России из этого, по существу, мало что вышло. В. Звегинцов вспоминал: «Несмотря на безупречную работу частей, стоявших на охране железных дорог, все меры, вернее – полумеры, предпринимаемые Временным правительством для прекращения дезертирства, не достигали намеченных целей. Пойманные и возвращенные с таким трудом дезертиры, если им не удавалось под тем или иным предлогом опять покинуть Армию, являлись постоянным разлагающим элементом для своих частей, развращающе действующим на остальную солдатскую массу». [354]354
  Кавалеристы в мемуарах современников. 1900–1920. М., 2001, вып. 2, с. 100.


[Закрыть]

Вдобавок опыт беглецов не пропадал даром. Фактически в условиях всеобщего революционного хаоса конница могла контролировать только ключевую инфраструктуру. Очень скоро дезертиры принялись либо обходить охраняемые железнодорожные узлы своим ходом, пересаживаясь из эшелона в эшелон, либо силой вырывать у своих комитетов и командиров на фронте более-менее «законные» удостоверения, разрешавшие им следовать в тыл. Участники войны в один голос говорят, что по разрешениям комитетов в тыл отправлялись сотни тысяч человек, в том числе и члены этих самых комитетов. И такое убытие из Действующей армии являлось как нельзя более законным и разрешенным.

Кроме того, особенно удобными местами для проведения пораженческих мыслей стали пункты расположения запасных частей, станции железных дорог. Зачастую тем заслонам, что выставляло командование на пути дезертиров, ничего и не удавалось предпринять. Брат известного террориста-эсера и комиссара революционной власти, В. В. Савинков так вспоминает о реалиях 1917 года: «бегство с фронта, в пехоте, во всяком случае, приняло повальный характер. Из-за того, что добровольно возвращавшиеся дезертиры не несли никаких наказаний, возникла особая профессия, появились так называемые летчики… по железнодорожным путям России в это время разъезжали множество солдат, распродававших казенное обмундирование и проедавших зря казенные деньги». [355]355
  Военно-исторический журнал, 2006, № 6, с. 59.


[Закрыть]Вспомним, что «летчиками» называли солдат, бежавших из неприятельского плена. Теперь этот термин распространяется и на дезертиров.

Основная масса добровольно явившихся и свежепойманных дезертиров была отправлена на фронт в ходе подготовки Июньского наступления. Как известно, это наступление не было надлежащим образом организовано. Оно не требовало своего немедленного и непременного проведения, так как Западный фронт во Франции после разгрома немцами атаки генерала Нивелля в апрел, замер в ожидании и союзники усмиряли собственные войска. Июньское наступление явилось результатом отдачи долга революционной власти своим союзникам, помогавшим оппозиции вырвать государственную власть из рук монархического режима.

Неудивительно, что наступление окончилось провалом, ибо солдатские массы двинулись вперед только после уговоров, а не приказа. Северный и Западный фронты не двинулись с места. На Румынском фронте атаковали почти одни только румыны, не поддававшиеся процессу разложения. Юго-Западный фронт, после первых успехов остановился, а потом и побежал под контрударами противника.

Соответственно, наметился рост дезертирства, который вскоре перехлестнул все предшествовавшие показатели. Солдатам стало ясно, что войну продолжать незачем, и, главное, что власть бессильна навести порядок. Однако страх возможного наказания пока еще брал верх, тем более что заверения нового Верховного главнокомандующего ген. Л. Г. Корнилова относительно введения смертной казни повлияли на многих. Так что в ходе наступления 1917 года, когда войска остановились, масса солдат стали являться на эвакуационные пункты ранеными. Ген. А. И. Деникин пишет: «Процентное соотношение родов ранения показательно: десять процентов тяжело раненных, тридцать процентов – в пальцы и кисть руки, сорок процентов прочих легко раненных, с которых повязок на пунктах не снимали (вероятно, много симулянтов), и двадцать процентов контуженных и больных». [356]356
  Деникин А. И.Очерки русской смуты: Крушение власти и армии. Февраль – сентябрь 1917. Мн., 2003, с. 394.


[Закрыть]Такое явление, как «пальчики», переживало второе рождение.

Бегство войсковых масс армий Юго-Западного фронта от наступавшего противника, показало всю глубину разложения Вооруженных сил Российской империи, еще накануне Февральской революции стоявших в преддверии победы в Первой мировой войне. Парадоксально, но, убедив самих себя и обманутую нацию, что царизм якобы не способен выиграть войну, либеральная оппозиция убедила в этом и многих участников Гражданской войны, и последующую историографию. До сих пор предпочитают опираться на доводы П. Н. Милюкова, а не, скажем, С. С. Ольденбурга. И если в советскую эпоху это было понятно, так как Февраль рассматривался прежде всего как пролог к Октябрю, то в наши дни данный подход, доказывающий неспособность режима императора Николая II выйти победителем из войны, не просто странен, но и регрессивен для науки.

Поражение русской армии в Июньском наступлении обозначило очередной всплеск уклонения от военной службы. Требования генерала Корнилова действовали исключительно в войсковой зоне ответственности, не распространяясь на всю страну, да и то локализуясь при любом удобном случае. Чуть ли не единственным исключением, благоприятным в отношении применения такой меры, как смертная казнь, стал сам период отступления русского Юго-Западного фронта из Галиции.

Впоследствии действия Верховного главнокомандующего сдерживались комиссарами и лично А. Ф. Керенским, не заинтересованным в усилении соперника у высшей власти. Подавление бунта в 46-й пехотной дивизии в июле месяце, где все приговоренные к смертной казни были помилованы, тому очевидное подтверждение. Как же тогда было возможно останавливать дезертирство, если миловались даже бунтовщики? Публицист И. Наживин превосходно описывает состояние Действующей армии летом 1917 года: «И нужно было продолжать уже явно непосильную войну с Германией, то есть прежде всего бороться и победить страшное разложение русских армий, жизнь которых превратилась уже в один сплошной небывалый кошмар: перед самыми окопами противника русские полки митинговали, избивали иногда своих офицеров, распродавали за бутылку коньяку пушки, лошадей, продовольствие, госпитали – все, что попали под руку, и тысячами самовольно неслись домой. Было совершенно ясно, что армии, в сущности, больше уже нет, что если не вся она бросает оружие и бежит, то только потому, что к месту приковывает ее темное сознание, что в таком массовом бегстве миллионов все они погибнут». [357]357
  Литература русского зарубежья: Антология, М, 1990, т. 1, кн. 1, с. 140.


[Закрыть]

Последствия корниловского выступления оказались гибельны для Вооруженных сил. Армия стала стихийно демобилизовываться, командование не пользовалось авторитетом, влияние Временного правительства упало почти до нуля. Никакая Директория, форму которой приняло правительство А. Ф. Керенского, ни объявление России республикой – ничто не могло помочь. В борьбе за власть неизбежно побеждал тот, кто прекращал войну.

Но пока власти обсуждали эту проблему, выпущенные в конце августа из тюрем большевики вели дело к новому государственному перевороту. Иного, впрочем, нельзя было ожидать. К этому времени дезертирство из маршевых эшелонов составляло от пятидесяти до девяноста процентов личного состава маршевых подразделений. В результате «приобретшее катастрофические масштабы дезертирство по пути следования на фронт сводило на нет все усилия по пополнению полевых дивизий. По данным на 25 августа 1917 года, некомплект на всех фронтах возрос в общей сложности до 674 000 человек». [358]358
  Безугольный А. Ю.Военно-окружная система в России в период Первой мировой войны и революционных событий 1917 года // Военно-исторический журнал, 2008, № 11, с. 11.


[Закрыть]

Падение объемов снабжения фронта продовольствием и фуражом, обозначившаяся перспектива новой окопной зимы, вероятный голод в тылу побудили армию заниматься самоснабжением. Нельзя забывать, что продовольственные неурядицы в тылу также стали одной из причин увеличения объемов дезертирства: в ситуации, когда государственная власть не могла накормить своих граждан, граждане вставали на путь самовыживания. Для солдатских семей зачастую единственным кормильцем оставался фронтовик, который, видя развал страны и государства, самовольно отправлялся домой, чтобы спасти свою собственную семью.

Данное явление нормально для страны, находящейся в глубоком внутреннем кризисе, когда власть не может и/или не хочет заботиться о людях. Например, к ноябрю 1918 года в Австро-Венгрии числились около четверти миллиона дезертиров: в преддверии военной катастрофы, которая отчетливо осознавалась всеми военнослужащими, солдаты уходили по домам, где их ждали семьи, терпевшие нужду уже в течение длительного времени. В. В. Миронов указывает: «Анализ мотивов дезертирства показывает, что большинство военнослужащих нарушали присягу, руководствуясь сложившимися семейными обстоятельствами. Системный кризис габсбургской монархии, проявившийся не столько в усилении центробежных тенденций, сколько в болезненно переживавшемся гражданским населением нормировании продуктов питания, превращал военнослужащих в заложников положения своих семей». [359]359
  Человек и война в XX веке. М., 2007, с. 61.


[Закрыть]

Таким образом, люди переходили к самоснабжению как в тылу, так и на фронте. В последнем случае во главе явления самоснабжения встали, разумеется, тоже дезертиры. Причем это были уже не отдельные люди, а целые группы, порой соединявшиеся с войсковыми подразделениями ближайшего тыла и ведшие их за собой. Именно дезертиры в 1917 году стали бичом прифронтовой полосы, испытавшей на себе «прелести» развала многомиллионной армии. Так, телеграмма лифляндского губернатора в Министерство внутренних дел 17 октября показывала: «…доношу вам, господин министр, что грабежи, захваты чужого имущества и прочего насилия в Лифляндской губернии производятся главным образом шайками дезертиров и отдельными войсковыми частями, борьба с которыми со стороны гражданских властей крайне трудна. На мои неоднократные просьбы, обращенные к штабам фронта и армий, только теперь последовало распоряжение командующего 12-й армией о размещении по губернии войск для борьбы с бесчинствами солдат». Но предпринять реальные шаги к урегулированию ситуации такие войска не могли. Вероятнее, они присоединились бы к бесчинствовавшим военнослужащим. Потому-то командарм-12 ген. Я. Д. Юзефович до последнего момента тянул с вопросом отправки в тылы сравнительно надежных частей. Здесь они разложились бы куда быстрее, нежели на позициях, особенно после неудачных августовских боев под оставленной немцам Ригой, которая защищалась как раз 12-й армией.

Действующая армия, чем дальше, тем больше, превращалась в громадный базар. Германцы, уже широко предпринимавшие переброски лучших соединений во Францию и даже Италию, выжидали, пока Восточный фронт рухнет сам собой. Директория намеревалась поставить вопрос о выходе России из войны, что приурочивалось к созыву общесоюзной конференции в Париже. Лишь Октябрь помешал А. Ф. Керенскому нарушить обязательства перед союзниками. Такая ситуация есть неминуемое следствие того государственного переворота, что был предпринят либеральной оппозицией в феврале-марте 1917 года.

Ослепление крупного капитала жаждой власти превзошло все разумные рамки. Недаром Маркс и Энгельс говорили, что во имя перспективы стопроцентной прибыли капитал не остановится ни перед чем. А здесь в руки переходила бы громадная страна – какие уж тут сто процентов? Наш современник может получить примерное представление о том, что ждало бы Россию после 1917 года, опираясь на собственный опыт девяностых годов двадцатого века с межнациональными конфликтами, мгновенным обнищанием львиной доли трудящегося населения, вымиранием десятков тысяч, не сумевших перенести тягот нового режима людей, владычеством криминала и переходом большей части национального богатства в руки узкой группы приближенных к «всенародно избранному президенту» воротил, получивших условное наименование «олигархов». На этом фоне призывы верховной власти к строительству гражданского общества и закреплению в Конституции принципа правового государства являются насмешкой над гражданами нашей страны.

Для многих солдат нахождение их в тылах фронта оказалось более выгодным, нежели немедленное возвращение в родные деревни. В октябре 1917 года ген. А. П. Будберг писал в своем дневнике: «Многие солдаты старых сроков службы, получившие от Керенского право вернуться домой, отказались от пользования этим правом и предпочли остаться на фронте, продолжать получать жалованье, продовольствие и разные недоеды и недодачи. И в то же время ничего не делать, ничем не рисковать и заниматься торговлей, сейчас очень выгодной. Петроград, Москва, Киев, Одесса и главные города тыла переполнены старыми „дядьями“ и молодыми подсосками, торгующими на улицах едой, папиросами, одеждой, награбленным имуществом и т. п.». [360]360
  Архив русской революции. М., 1991, тт.11–12, т. 12, с. 221, 226.


[Закрыть]Но факт пребывания в составе армии был не просто так. Весь смысл этих действий заключался в том, что старые солдаты, продолжая числиться в Вооруженных силах, оставили сами окопы, не подвергая лично себя опасности.

Объединение всех тех юридически продолжавших служить в армии солдат, что намеренно оставили фронт, не имея на то права, и очевидных дезертиров, по мнению современников, является вполне приемлемым. И те, и другие не могли принести никакой пользы агонизировавшим Вооруженным силам. Возможно даже, что те солдаты, о которых сообщает генерал Будберг, легли на государство более тяжелой нагрузкой, нежели солдаты, окончательно оставившие фронт.

Оценивая характер дезертирства в ходе революции, ген. Н. Н. Головин считает: «Мы будем близки к истине, если скажем, что к 1 ноября 1917 года число явных и „скрытых“ дезертиров должно исчисляться цифрой более чем в два миллиона. Таким образом, к концу войны на каждые три чина Действующей армии приходилось не менее одного дезертира». [361]361
  Головин Н. Н.Военные усилия России в Мировой войне. М., 2001, с. 187.


[Закрыть]Представляется, что данные цифры еще минимальны.

Правда, официальные данные Ставки говорят о ста семидесяти тысячах дезертиров после революции, но эта цифра – лишь те сведения, что вообще дошли до Верховного главнокомандования. Кроме того, сюда, очевидно, не входят данные за осень, практически переставшие поступать в высшие штабы. Действительно, перепись 25 октября 1917 года показала, что фронт еще считает в себе миллионы штыков (вернее – «едоков»). Но вот велика ли была их реальная боевая ценность? События февраля 1918 года, когда русские дивизии бежали от немецких рот, показывают, что война для России была к середине осени уже окончена.

Размах дезертирства, наряду с нежеланием тех солдат, что еще оставались в окопах, воевать, и бессилием власти изменить ситуацию каким-либо иным путем, помимо немедленного выхода России из войны, стали одной из важнейших причин падения режима Временного правительства. Совокупный эффект таких обыденных форм сопротивления как дезертирство солдат с фронта, отказ деревни передать государству продовольствие, забастовки в городах и на транспорте, придал параличу власти необратимое движение. Временное правительство своей политикой за восемь месяцев приблизило собственный крах, равно как и крах страны.

Октябрьский переворот большевиков был поддержан страной практически без сопротивления, что подтверждает оппозиционность населения существующему режиму. Говорить о том, что страна всецело поддерживала большевиков – неверно, что и показали выборы конца 1917 года в Учредительное собрание, когда большинство голосов было отдано эсерам. Страна не поддерживала Временное правительство. Деяния обыденного сопротивления, по меркам военного времени вполне могущие быть квалифицированные как «мятежные», «не представляли собой восстания, они никем не организовывались и не координировались, тем не менее их кумулятивный эффект был настолько убийствен, что в другой обстановке просто недостижим никаким подстрекательством и организацией». [362]362
  Скотт Дж.Оружие слабых: обыденные формы сопротивления крестьян // Крестьяноведение. Теория. История. Современность. Ежегодник 1996. М., 1996, с. 38.


[Закрыть]Но неудивительно, что большевиков поддержал именно фронт.

Дезертирство – это одна из наиболее активных форм обыденного сопротивления «слабых» государственному давлению, куда более мощной общественной силе, нежели крестьянство, – воспринимаемому как категорически несправедливое. Горе тому воюющему государству, где такая опасная и неправильная вещь, как дезертирство, воспринимается народными массами в качестве рациональной формы протеста. Достаточно сравнить. В начальный период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. поражения на фронте были гораздо более тяжелыми, нежели в 1914–1917 гг., государственное давление – куда более жестоким, а военный труд – до предела изматывающим. Тем не менее дезертирство исчислялось существенно меньшими цифрами, что говорит о доверии народа режиму, и своей готовности к несению жертв для победы в войне над фашизмом.

Что касается цифр генерала Головина, то двадцать пять процентов от общего количества воинов, что составили, по его данным, дезертиры – это нереальная даже для потенциального уклонения цифра. По крайней мере с точки зрения социологии.

Так, В. В. Серебрянников считает, что воины по призванию составляют три – пять процентов от общего количества населения. Именно люди этой категории составляют шестьдесят – семьдесят процентов кадровых офицеров. Добровольцы, являющиеся в армию при нападении агрессора, – от восьми до двенадцати процентов, призывники – до пятидесяти процентов от общего числа, причем как раз эти люди составляют около восьмидесяти процентов годных к воинской службе. [363]363
  Серебрянников В. В.Человек и война в зеркале социологии // Военно-историческая антропология. Ежегодник. М., 2002, с. 33.


[Закрыть]Таким образом, лишь пять, много – девять процентов военнослужащих являются потенциальными дезертирами или отказниками.

Эти данные свидетельствуют, что русское дезертирство 1917 года – это социокультурное явление, напрямую зависевшее от тех политических процессов, что происходили внутри страны. Поэтому правомерны оценки современников о том, что российские Вооруженные силы развалились именно в революционное время. То обстоятельство, что более семи миллионов солдат к моменту большевистского переворота еще находились в окопах, не меняет общей картины, ибо вести вооруженную борьбу с противником эти миллионы были не в состоянии. И не столько ввиду объективных факторов, сколько в силу общей морально-психологической дезориентации страны, потерявшей все национальные ориентиры, которые худо-бедно, но были очерчиваемы монархическим режимом.

Для усиления восприятия значения дезертирства периода Первой мировой войны можно сравнить эти цифры (двести тысяч при царе и два миллиона при Временном правительстве) с официально зарегистрированным количеством дезертиров в Великую Отечественную войну 1941–1945 гг. При этом надо помнить, что в РККА были призваны почти ровно вдвое больше людей, нежели в русскую армию периода Первой мировой войны. Итак: 1941 г. – 30 782 чел., 1942 г. – 111 994, 1943 г. – 82 733, 1944 г. – 32 723, 1945 г. – 6872 человека. Итого – 265 104 чел. Это – не более одного процента. Даже если учитывать, что, несомненно, существовало и скрытое дезертирство, то в любом случае цифры дезертирства при царизме и в период Великой Отечественной войны не превысят тех процентов потенциальных дезертиров и отказников, что приводятся В. В. Серебрянниковым.

Возможно, что «скрытое» дезертирство в 1941 году было велико, но оно сводится на нет последующими годами, когда усилиями государства удалось сбить волну уклонения от военной службы, вызванную потрясениями начального периода войны. А вот цифра дезертиров, относящаяся к 1917 году, – четкий показатель разрушения государственности и всех ее атрибутов, одним из которых являются Вооруженные силы. Причина тому – Февральская революция, совершенная безответственными непрофессионалами, для которых сам факт получения власти и передачи ее крупному капиталу стоял несравнимо выше интересов страны и нации.