Текст книги "Прибежище из серы и тьмы (ЛП)"

Автор книги: Люсинда Дарк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 27 страниц)

– Никогда не думал, что увижу тебя за игрой в сваху. – Поворачиваясь при звуке веселого тона Теоса, я чувствую, как мои плечи опускаются.

– Кто-то должен найти что-то хорошее в этой ситуации, – говорю я. – И это будем не мы.

– Эй… что? – Теос хватает меня за руку, прежде чем я успеваю проскользнуть мимо него и вернуться в спальню Руэна. – Что ты хочешь этим сказать?

– Это значит, что я не вижу, как мы выиграем эту войну. – Поднимая на него взгляд, я позволяю ему увидеть убежденность в моих глазах. – И даже если – несмотря на все шансы против нас – мы это сделаем, я не вижу, чтобы кто-нибудь из нас вышел невредимым.

– На войне нет победителей, только выжившие. – Мы с Теосом оба резко оборачиваемся при этих словах.

– Руэн! – Я ныряю вперед, вырываясь из хватки Теоса, когда замечаю покрытого шрамами Даркхейвена, прислонившегося к открытому дверному проему своей комнаты. Его грудь обнажена из-за его раны в плече, но легкие брюки, которые дали ему Македония и Данаи, низко сидят на бедрах, подчеркивая глубокие линии, образующие букву «v», указывающую на его пах.

Схватив его за талию, я вкладываю весь свой вес, чтобы втолкнуть его обратно в комнату. – Тебе не следовало вставать, – огрызаюсь я, подталкивая его назад.

– Уф. – Руэн стонет, когда его рука покидает дверной косяк, и мы оба чуть не падаем, когда он пытается сделать шаг назад. Теос оказывается рядом в одно мгновение, подхватывая своего брата, и нам вдвоем удается помочь ему вернуться на кровать.

– Как ты себя чувствуешь? – Спрашивает Теос, пока я торопливо натягиваю простыни и одеяла на ноги Руэна. Учитывая, насколько отвлекают впадины и рельефы мышц Руэна, я бы хотела накинуть и на него тунику, но затем мой взгляд останавливается на почерневшей отметине на его теле.

– Как будто кто-то выстрелил в меня отравленной стрелой. – Руэн невозмутим.

– В следующий раз не стой просто так, – насмехается Теос.

Руэн кряхтит, поворачиваясь, а затем поднимает руку жестом, который я слишком хорошо знаю.

– Ладно, хватит, – рявкаю я, хватаю Руэна за руку и опускаю ее обратно на матрас. – Серьезно ответь на вопрос Теоса. Как ты себя чувствуешь? Ты чувствуешь головокружение? Тебе больно?

– Я думаю, можно с уверенностью сказать, что он хорошо восстанавливается, – говорит Теос, указывая рукой на бедра Руэна.

Я опускаю взгляд и тут же сажусь. – Ты, блядь, серьезно? – Я свирепо смотрю на Руэна, когда он хватает оставленную Мейрин подушку и прижимает ее к своим бедрам, повторяя предыдущее движение рукой с еще большим рвением.

– Я просто чертовски устал, вот что со мной, – ворчит Руэн, опуская руку и прислоняясь к спинке кровати, – и я делаю это не нарочно. – Он кивает на свои бедра, и я закатываю глаза.

– Ну так прекрати это.

Две пары глаз – одни золотисто-закатного цвета, другие темно-синего – останавливаются на мне. – У мужчин это работает не так, Деа, – говорит Теос.

– Я знаю, как это работает у мужчин, – огрызаюсь я в ответ.

– Ты, точно знаешь, как я работаю, маленькая воришка.

Я поворачиваюсь, когда Каликс входит в комнату и закрывает за собой дверь.

– Где ты был? – Спрашивает Теос.

Не поворачивая головы, Каликс смотрит на Теоса и приподнимает бровь. – Я разговаривал с нашими новыми союзниками.

– Они нам не союзники, – шиплю я. В ответ на этот комментарий наступает тишина, и я усмехаюсь, скрещивая руки на груди. – Это не так.

– Они спасли Руэну жизнь и сняли заклятие с Мейрин, – говорит Теос спокойным тоном. – Как бы ты это назвала?

Я сжимаю челюсть и отказываюсь отвечать. Что еще я могу сказать?

Каликс подается вперед и поворачивается, откидываясь на край кровати за ногами Руэна под одеялом и приподнимаясь. – Хочешь ты, чтобы они были нашими союзниками или нет, – говорит Каликс, – они были полезны в последние несколько дней.

– Ты отправил Регису записку, которую я написала? – Спрашиваю я, игнорируя его комментарий.

Он ухмыляется, полностью откидываясь назад и складывая руки за головой. – Я так и сделал, – говорит он. – Также, я кое-что еще провернул, маленькая лгунья.

Мой взгляд прикован к нему – как и его братьев. – Каликс. – Тон Руэна похож на низкое рычание. – Что ты сделал?

Улыбка Каликса не угасает. На самом деле, она становится шире. – Я отправил предупреждение, – вот и все, что он говорит.

– Ты не можешь просто послать предупреждение Богам, – говорю я.

Он качает головой, длинные иссиня-черные пряди его волос скользят взад-вперед по простыням. – Я не посылал им предупреждения, – уверяет он меня.

– Тогда кому…

– Нубо и Залике, – догадывается Теос.

Каликс указывает на него и кивает. – Ты не такой тупой, как все о тебе говорят, брат.

Теос обнажает зубы, но в остальном никак не реагирует на насмешку Каликса.

– Какого рода предупреждение ты отправил? – Спрашивает Руэн. – И у этого предупреждения есть клыки?

Каликс поднимает ладонь и прижимает свой указательный палец к губам. – Зачем же мне раскрывать все свои секреты? – он спрашивает. – Что в этом было бы забавного?

Я отпускаю руки и поднимаю их к лицу, проводя ими по своим усталым чертам. – Они собираются убить нас, – бормочу я.

– Нет, – резко говорит Руэн, и я опускаю руки, чтобы встретиться с ним взглядом. – Если бы они хотели нашей смерти, мы бы были уже мертвы.

– Мы сегодня чуть не погибли, – замечаю я. – Ты и Мейрин…

– Мы с Мейрин – да, – перебивает он. – Но не ты. Ты – нечестная игра. Иначе зачем бы Трифону воздерживаться от убийства тебя, даже зная, кто ты? У него есть подозрения. – Македония почти намекнула на этот факт, поэтому я молчу, пока он продолжает. – Но он также не поднимал вопрос о твоей церемонии крови с тех пор, как мы прибыли сюда, не так ли?

Мои губы приоткрываются, и я откидываюсь назад. – Нет… он этого не делал. – Я почти забыла об этом. Церемония, проведенная Советом Богов в Ривьере, не привела к окончательным доказательствам моего Божественного родителя, и теперь я знаю, что это произошло из-за влияния Кэдмона и, вероятно, Данаи и Македонии.

– Боги – это ничто иное, как тщательность. Если Трифон хочет быть уверен в том, кто ты на самом деле, то он все равно проведет церемонию, – заканчивает Руэн.

– Хотя мы почти подошли к их третьему ритуалу, – говорю я, качая головой. – Трифон отсутствовал большую часть нашего пребывания здесь. Я не видела его ни на Охоте, ни в залах для собраний. Он не говорил мне ни слова и не посылал никого с вестями, что бы напомнить мне, что он и Совет Богов призовут меня определить, кто мой Божественный родитель. – Хотя мы уже знаем.

– Последний раз, когда мы видели его, было на Очищение… – Слова Теоса замолкают, когда он проводит рукой по макушке своих волос. – Я думаю, боги, я до сих пор не могу вспомнить большую часть той ночи.

– Это из-за украденной силы, – предполагаю я.

Руэн выражает свое согласие резким движением подбородка, прежде чем снова переключить внимание на Каликса. – Твое предупреждение не будет иметь никакого отношения к церемонии крови Кайры, не так ли?

– Возможно, я забыл об этом, – ворчит Каликс, не совсем отвечая на вопрос.

– Каликс. – Тело Руэна напрягается, когда он сердито смотрит на брата на своей кровати.

Каликс убирает руки из-за головы и вскидывает их в воздух, когда садится. – Тебе не нужно беспокоиться о моем предупреждении, брат, – отвечает он. – Что тебе нужно сделать, так это быстрее исцелится, а затем нам нужно решить, что делать с их Пиршеством.

– Пиршеством? – Я хмурюсь. – Что еще за пиршество?

– Третья церемония, – тихо отвечает Теос. – Македония и Данаи сообщили нам, что это произойдет завтра вечером.

– Завтра? – Я качаю головой. – Разве это не должно было произойти незадолго до Весеннего Равноденствия? Не прошло и двух недель… – Пока мои слова затихают, я вспоминаю прошлое, считая дни. Скольких мы потеряли между церемониями? Охота длилась больше дня? Без сомнения, но Пустота могла исказить время. – Я вздрагиваю при воспоминании об этом месте, поднимая руки вверх, когда холодок пробегает по моей спине.

– Да, – подтверждает Каликс. – Пир состоится завтра, и ожидается, что на нем будут присутствовать все.

От его слов у меня внутри все сжимается, а сердце уходит куда-то в низ живота. День. У нас есть день. – Одного дня недостаточно, чтобы придумать план, – бормочу я.

Боги – особенно Трифон – играют в эту игру гораздо дольше. Он продумал каждую деталь, использовал тех, кого счёл нужным, и избавлялся от них по своему желанию. Протягивая руку, я провожу подушечкой большого пальца взад-вперед по нижней губе, размышляя.

– Что… – Я колеблюсь, слова застревают у меня в горле, но теперь, когда мысль обрела голос, остановить ее невозможно. Я чувствую на себе их взгляды, хотя не могу сосредоточиться на них, могу смотреть только на изножье кровати и завитушки, вырезанные на деревянной раме. – Что, если я пойду к Трифону и расскажу ему правду?

Когда не раздается немедленного взрыва проклятий и сердитых звуков, я поднимаю глаза и обнаруживаю, что все трое братьев Даркхейвенов смотрят на меня в ожидании.

– Трифон не может знать того, что знаем мы, – говорю я, опуская руки по швам, когда мой голос набирает силу. – Нет, если только Данаи, Македония или Кэдмон не предали нас.

– Если бы они предали нас, тогда мы были бы мертвы, – соглашается Теос, кивая.

– И что ты бы сделала, приблизившись к нему? – Спрашивает Руэн, его лицо напряжено, рука вцепилась в подушку так, что костяшки побелели.

– Македония кое-что мне рассказала, – признаю я, снова отворачиваясь от них и переводя взгляд на изножье кровати. – Она сказала, что Ариадна была одной из немногих, кто мог встретиться с Трифоном лицом к лицу и бросить ему вызов. Все остальные, кто выступал против него на протяжении веков, исчезали, но не она.

– Она его дочь, – говорит Руэн, – было бы разумно, если бы у нее было больше защиты от его гнева.

Этого недостаточно, учитывая, что она гниет в тайной темнице под великой горой из серы на острове Ортус.

– Очевидно, что отношения между Данаи и Трифоном натянутые, – говорю я. – Вероятно, из-за моей матери. – Я сглатываю, ощущая вкус пепла на языке. – Что, если… Я предложу занять ее место?

– Занять ее место? – Теос подходит ко мне и хватает за руку, поворачивая лицом к себе. – Что ты предлагаешь, Деа? – Его золотые брови хмурятся, а губы поджимаются от напряжения.

– Это было бы не по-настоящему, – уверяю я его, протягивая руку и накрывая его ладонь своей. – Но если он подумает, что может получит от меня ту любовь, которую хотел бы от своей дочери…

– Кэдмон планирует использовать тебя, чтобы убить его, – говорит Руэн. – Это не…

– Конечно же, он этого не знает, – настаиваю я, отстраняясь от Теоса, чтобы подойти к краю кровати. Мои пальцы цепляются за резное дерево и обвиваются вокруг верхней части, когда я наклоняюсь к раме. – Он не знает меня – кто я. На что я была бы готова пойти, или то, чего я бы не стала делать. Если мы предположим, что Трифон не так хорошо осведомлен о моем прошлом – о секретах, которые Македония, Данаи, Кэдмон и даже моя мать скрывали от него, – тогда это объясняет, почему он до сих пор не пытался убить меня. Это объясняет, почему он привел нас сюда, чтобы лишить всех Смертных Богов их магии.

– Божественности, – почти рассеянно поправляет Теос.

Я машу ему рукой. – Нет, это магия, – повторяю я. – Боги – это не Боги, это Атланты. Подвид Фейри, согласно словам Македонии. То, что у нас есть, не является Божественностью. Это магия.

Руэн проводит рукой по лицу и отбрасывает подушку в сторону. – Кайра, это безумие. Ты хочешь, чтобы мы позволили тебе пойти к Царю Богов и признаться, что ты знаешь, что ты его внучка? – Он хмуро смотрит на меня, мускул на его челюсти дергается под поверхностью. – Нет. Никогда. Он убьет тебя на месте.

– Тогда что ты предлагаешь? – Рявкаю я, обводя жестом комнату. – Потому что у нас нет времени, Руэн. У нас ограниченный выбор и множество жизней, которые мы можем либо спасти, либо позволить им погибнуть.

Руэн ударяет кулаком по матрасу. – Ты проклятый Богами ассасин! – вопит он. – Позволить этим ублюдкам умереть не должно быть для тебя проблемой.

У меня сжимается грудь, и я отпускаю изножье кровати, делая осторожный шаг назад.

– Черт. – Теос тянется ко мне, даже когда Каликс встает с кровати.

– Я не это имел в виду, – говорит Руэн, его губы приоткрываются, как будто он тоже потрясен бессердечием собственных слов.

– Кайра. – Я уворачиваюсь от хватки Теоса и делаю еще один шаг назад.

– Если это то, что ты думаешь обо мне, – тихо говорю я, мой голос опускается почти до шепота, поскольку я пытаюсь не кричать… или плакать. – Если ты думаешь, что время, проведенное в качестве ассасина, до смерти притупило мои чувства и что я зашла так далеко, что готова пожертвовать сотнями, если не тысячами, чтобы спасти свою шкуру… – Я перевожу взгляд на Руэна, не заботясь о том, что его недавно восстановленный румянец снова исчез. – Тогда Трифон не единственный, кто, черт возьми, не знает, кто я такая.

Не дожидаясь ответа Руэна, я поворачиваюсь и выхожу из комнаты, проходя мимо всех дверей в наши спальни, пока не оказываюсь подальше от жилого здания. Я продолжаю идти, пока не ощущаю привкус соли на языке и ледяной ветер, обжигающий щеки.

Только когда я останавливаюсь на парапете между двумя зданиями, а надо мной висит полная и тяжелая луна, наполовину закрытая облаками, я понимаю, что плачу.

Глава 37

Каликс

Дождь с грохотом обрушивается на остров, когда я пробираюсь по коридорам Ортуса. Змеи тянутся, чтобы коснуться краев моего сознания, но никогда не осмеливаются проникнуть глубже, если я их не приглашу. Я отсылаю их прочь, с несколькими небольшими приказами, которые они должны выполнить с головами некоторых Терр Нубо и Залики, которых они использовали в качестве своих собственных слуг.

Несмотря на то, что они называют себя верховными Терра в Ортусе, мои братья и я – а также Кайра – знаем что это не так. Обнаружения отрубленных голов двух смертных на их кроватях должно быть достаточно, чтобы заставить их задуматься – на время. Я не испытываю сожаления по поводу отделения черепов этих людей от их тел. В конце концов, они мертвы уже давно. Кажется, больше никто этого не чувствует.

Белый луч прорезает полосу сквозь облака, освещая фигуру, сидящую на небольшой дорожке между двумя похожими на шпили башнями Академии Ортуса. Я считаю: раз… два… три… Прежде чем я дохожу до четвертой секунды, следует низкий раскат грома.

Я поворачиваю ручку и выхожу под дождь. Мои шаги по короткой дорожке звучат громко. Не может быть, чтобы она не услышала, как я приближаюсь. Тем не менее, она не поворачивается ко мне лицом, и только после того, как я останавливаюсь рядом с ней и сажусь, перекидывая ноги через выступ между открытыми участками перил, она заговаривает.

– Я удивлена, что они послали тебя найти меня, – бормочет она.

– Меня никто не посылал.

Я смотрю на нее, изучая линии ее профиля, когда она хватается за прутья перил и откидывается назад, подставляя лицо дождю. Подобно живому лунному свету, она – серебряное пятнышко на фоне блестящей ониксовой серы.

– Тогда почему ты здесь? – спрашивает она.

Мне трудно сказать, о чем она думает, и я задаюсь вопросом, могла ли она чувствовать себя так рядом со мной. Я не могу сказать, плакала ли она. Ее лицо слишком промокло от дождя, чтобы я мог понять, идет ли вода, прилипшая к ее ресницам, только с неба. Когда я не отвечаю ей и не высказываю никаких собственных намерений, пока мы сидим под проливным дождем, Кайра наконец садится и поворачивается, чтобы посмотреть на меня.

– Чего ты хочешь, Каликс?

Чего я хочу?

Этот вопрос пробуждает старое воспоминание, которое, как я думал, давно забыто. О другом вопросе, на который я изо всех сил пытался ответить.

8 лет…

– Ты любишь меня, Каликс?

Я смотрю на женщину, которая является моей матерью, когда она лежит ничком на диване в одной из многочисленных комнат отдыха Азаи. Ее лицо расслаблено, губы приоткрыты, когда она откидывается на спинку мебели, одна рука лениво свешивается с края дивана, а другая свисает до пола с почти пустой бутылкой в руке.

Когда я не отвечаю и продолжаю поглаживать змею у себя на коленях, позволяя существу привычными движениями обвиться вокруг моего предплечья, она поднимает голову.

– Каликс? – Ее тон становится плаксиво-раздражающим.

Я бросаю на нее взгляд из-под ресниц и игнорирую ее оклик.

Бутылка падает на пол, и воздух в комнате наполняется рыданиями. – Это не так, правда? – плачет она, закрывая лицо руками. – Никто меня не любит. Не Азаи… И даже не ты. – Ее плач становится громче, а моя рука все еще на чешуе змеи.

Словно почувствовав мое настроение, змея сжимается слишком сильно, и ответный трескэхом разносится в воздухе. На мгновение ярко вспыхивает боль, но ее слишком быстро сменяет ярость. Схватив существо за горло, я вырываю его из своей руки и ударяю головой об пол – раз, другой, к третьему разу я размозживаю ему череп. Я позволяю мертвой змее упасть на пол, когда смотрю на свое теперь уже сломанное запястье.

Все это время рыдания моей матери продолжают наполнять комнату. Если бы я только мог наказать ее так же, как я наказываю своих змей, это, возможно, наконец-то заставило бы ее перестать плакать. Но нет, так не пойдет. Азаи нравится эта женщина, и он по-прежнему достаточно часто приходит, чтобы развлечься с ней. Если я лишу Азаи развлечений, то в этом доме не останется никого, на кого стоило бы посмотреть.

Я прижимаю безвольное запястье к груди и поднимаюсь на ноги. Рана заживет достаточно быстро, так что боль исчезнет, но я должен, по крайней мере, найти экономку и убедиться, что кость вправлена должным образом. Я на полпути к двери, как раз проходя мимо того места, где на диване лежит женщина, все еще всхлипывающая, когда ее рука вырывается и хватает меня.

Пораженный внезапным движением, я замираю, когда ее лицо – глаза опухшие и с красными ободками, губы приоткрыты, показывая розовый язык и источая аромат бузинного ликера – внезапно оказывается передо мной.

– Я испортила свое тело ради тебя, маленький засранец! – кричит она, встряхивая меня. – Я подарила ему сына! Гребаного сына! Все мужчины хотят сыновей, даже Боги. – Ее глаза расфокусированного мутно-зеленого цвета. Еще больше слез скатывается по ее щекам.

Я подумываю о том, чтобы сломать ей руку, чтобы заставить ее отпустить меня. Даже с моим собственным поврежденным запястьем это было бы несложно. В конце концов, люди слабее Смертных Богов. Опять же, однако, Азаи был бы раздражен, и иметь дело с ним из-за нее – еще большая проблема.

– Скажи мне! – Женщина снова трясет меня, дергая взад-вперед. Я чувствую, как сломанные кости моего запястья трутся и постукивают друг о друга, вызывая очередную вспышку боли в этом месте.

– Сказать тебе что, мама? – Я выдавливаю вопрос из себя, пытаясь сохранить контроль. Азаи говорит, что контроль – это то, что отделяет Божественное от мирского. Я должен контролировать свою силу и использовать ее только тогда, когда захочу… Хотя я хочу использовать ее постоянно. Зачем обладать силой, если ее нельзя использовать? В чем смысл?

– Ответь мне, – кричит женщина, ее нижняя губа дрожит, когда ногти впиваются в мои руки. – Ответь на мой вопрос. – О чем она меня спросила? Но прежде чем я успеваю спросить, она повторяет это.

– Ты любишь меня?

Люблю ли я ее?

Я полагаю,… Я должен. Не так ли? Во всех книгах, которые наставники Азаи заставляют меня читать, говорится, что каждый чувствует любовь. Истории, которые я читал, описывают это ощущение как всеобъемлющую привязанность. Но те, кто испытывает привязанность, похоже, наслаждаются временем, которое они проводят с объектами этой привязанности. Я ни разу не наслаждался присутствием моей матери, за исключением тех случаев, когда она забавляла меня своей очевидной одержимостью Азаи.

Когда он надолго уезжает, когда она знает, что он был с другими женщинами, она напивается до такого ступора, как этот. Должно быть, она наполовину сумасшедшая и бредит, раз задает мне этот вопрос. Но когда Азаи сообщает о своем возвращении, она меняется. Спешит привести в порядок свое лицо, принарядиться, подготовиться к его приезду – наблюдать, как она суетится вокруг, отдавая приказы домашнему персоналу, все равно что наблюдать за крысами, бегающими по лабиринту. Само напоминание заставляет мои губы дрогнуть.

Крысы в лабиринте…

Однако в книгах, которые я читал, люди не думают о тех, к кому они привязаны, как о крысах. Они не смеются над их попытками добиться любви от тех, кто никогда не даст им ее. Они не рассматривают возможность свернуть шею своим матерям за то, что те их раздражают.

– Нет, – наконец произношу я, обдумав свой ответ.

Лицо моей матери застыло в шоке, когда она уставилась на меня. Я морщу нос и отворачиваюсь. От нее пахнет кислятиной – почти как от чего-то, что слишком давно перезрело и вот-вот сгниет.

– Нет? – она повторяет мой ответ, как будто не совсем уверена, что расслышала его.

– Да, – говорю я с кивком, высвобождаясь из ее объятий. Ее пальцы ослабевают, опуская. – Я решил, что не люблю тебя. Это твой ответ.

Я поворачиваюсь, чтобы выйти из комнаты в поисках экономки, которая вправила бы мне запястье – я уже чувствую, как кость срастается, и ломать ее снова будет неприятно. Однако как только я подхожу к двери, моя мать что-то говорит у меня за спиной.

– Может быть, ты меня не любишь, – шепчет она. – Может быть, ты не способен на это – в конце концов, ты его сын, и после стольких лет я задаюсь вопросом, могут ли Боги вообще чувствовать любовь. – Я собираюсь ответить, когда она продолжает. – Ты даже не знаешь, что такое любовь, Каликс. Ты родился бессердечным.

Воспоминание исчезает, когда я чувствую, как вода стекает по спине моей туники, заставляя ткань прилипать к коже. Давние слова моей матери звучат у меня в ушах вместе с вопросом Кайры.

Ты любишь меня?

Чего ты хочешь?

Ты родился бессердечным.

– Каликс? – Голос Кайры заставляет меня посмотреть на нее – по-настоящему посмотреть на нее. Когда я рассматриваю ее, я замечаю все детали – части, из которых сложены черты ее лица. Она… прекрасна для меня. Совершенно идеальна, хотя я знаю, что это не так.

Согласно стандартам изучения анатомии, у тех, кто совершенен, равное расстояние между глазами, одинаковый с обеих сторон контур челюсти. Глаза Киеры симметричны, а вот линия челюсти – нет. Её нос слегка наклонён в одну сторону, но это придаёт её лицу эффект постоянного движения, будто она вот-вот повернётся, чтобы посмотреть на тебя.

Тем не менее она – самое потрясающее создание, что я когда-либо видел. Прошло бы десять лет или тысяча, и я бы всё равно не перестал восхищаться её несовершенными идеальными чертами. С ней я кончаю быстрее и легче, чем с кем бы то ни было ещё. Желание трахнуть ее снова, даже сейчас, не угасло, как бывало раньше. Мой интерес к ней так же силён, как в первый день, когда она посмотрела на меня своими серыми глазами и бросила вызов у моих ног…

Возможно, это то, о чем говорила моя мать. Возможно, это… и есть любовь.

– Каликс, ты меня пугаешь, – говорит Кайра, и я понимаю, что так и не ответил ей.

Качая головой, я снова сосредотачиваю свое внимание на ее лице. – Я хочу, чтобы ты знала, что никто не причинит тебе вреда, – говорю я ей. – Ты моя, и я не собираюсь позволять уничтожать мои вещи.

Ее губы подергиваются. – Боже, это… – Она прикусывает нижнюю губу, обнажая белые зубы, когда она погружает их в нежную розовую мякоть, похожую на лепесток. У нее вырывается фырканье, и она снова разжимает губу. – Это мило с твоей стороны, – заканчивает она. – Но я не думаю, что у кого-то из нас будет выбор, буду я или нет…

– Руэн не хотел сказать, что у тебя нет эмоций, когда дело доходит до убийства, – говорю я, прерывая ее и переходя к сути того, почему я выследил ее здесь.

Ее веселье исчезает в одно мгновение, и я как будто вижу, как ставни закрывают ее глаза, когда она отстраняется от меня. – Значит, ты все-таки пришел сюда из-за него.

– Нет. – Я вытираю лицо рукой, убирая немного воды, попавшей мне в глаза – не то чтобы она, кажется, замечала то же самое на своих. – Я был честен раньше; я пришел не потому, что меня послали. Я пришел, потому что меня вынудили.

– Послушай, Каликс, я действительно не… – Начиная говорить, Кайра приподнимаясь всем телом. Схватившись за перила, она выпрямляется.

Я хватаю ее за руку и притягиваю обратно к себе. – Двадцать один год я прожил на Анатоле, – говорю я, крепко держа ее за руку, пока дождь хлещет между нами. – Двадцать один год я трахался, истекал кровью и сражался. Я забавлялся капризами Богов, и единственное, что было близко к чувству любви, – которое, кажется, так хорошо понимают все остальные, – это связь, которую я испытываю со своими братьями.

Крупная капля воды падает с ресниц Кайры и попадает ей на щеку, скатываясь вниз и изгибаясь, когда она, нахмурившись, наклоняет ко мне голову. Эта капля попадает ей в рот, и влажная ткань моих брюк натягивается в паху.

– Руэн не хотел сказать, что у тебя нет эмоций, когда дело доходит до убийства, – повторяю я свои предыдущие слова, заставляя ее нахмурить брови. Я уверен, ей кажется, что я скакал по темам без конца и ясной мысли, но это не так. Я нашёл свой вывод, и он прост. – Ты – это не я, – говорю я. У нее нет такого же отсутствия запретов или безразличия к жизни. В конце концов, она рано или поздно закончится. Какая разница, если я ускорю процесс? – Но Руэн… – Я продолжаю. По крайней мере, в этом смысле. – Он сделал бы что угодно, причинил бы боль и убил любого, чтобы сохранить тебе жизнь.

Лгать. Обманывать. Воровать. Убивать. Чего бы это ни стоило.

Глаза Кайры расширяются, и ее губы приоткрываются. Я сжимаю челюсть, когда мои клыки удлиняются, и кончик одного из них упирается мне в язык. Пытаясь удержать превращение, я крепче сжимаю ее руки.

– Я бы убил каждого на этой проклятой горе – Бога, Смертного Бога или человека. Для меня не имеет значения, кого или что я убью. Я бы сделал все это для тебя в одно мгновение, но ты должна знать, что потом я не буду чувствовать никакой вины. Но Руэн… будет жить со своей до конца своей жизни – и все равно он тоже сделал бы тот же выбор.

Ее губы дрожат, они несколько раз сжимаются и разжимаются, прежде чем ей удается заговорить снова. – Я видела слишком много смертей, Каликс. – Рев шторма такой громкий, что почти поглощает ее слова. Они доносятся до меня не громче шепота на ветру. – Я устала. – Ее плечи опускаются, а голова наклоняется вниз. Пряди серебристых волос прилипают к ее лицу и шее.

– Данаи и Македония дали тебе выбор, не так ли? – Спрашиваю я, уже зная.

Когда Кайра поднимает голову, чтобы снова встретиться со мной взглядом, в ее глазах мелькает мрачный блеск. – Змеи, – догадывается она, и я просто улыбаюсь ей. Конечно, мои змеи следят за ней. Они всегда следят за ней.

Она выдыхает, но кивает. – Да, – признается она. – Если мы победим – в конце концов – они сказали, что примут любое наказание, которое я сочту нужным назначить им за их действия.

Не тот выбор, который я сделал бы сам, но опять же – как и большинство людей, Богини оказались очень эмоциональными созданиями.

– Я ценю, что ты пытаешься растолковать слова Руэна в другом свете, – говорит Кайра, и ощущение ее пальцев, соприкасающимися с моими собственными, заставляет мой член из заинтересованного превратиться в болезненно возбужденный. Сжимая челюсти и впиваясь клыками в нижние зубы, я заставляю себя сосредоточиться на ее словах. – Мне помогает знать, что он просто заботится обо мне, потому что я тоже забочусь о вас. Я никогда не думала, что это случится – определенно не при нашей первой встречи, – но я не могу представить, как смогу пройти через это без всех вас.

Когда-то ее слова, возможно, раздражали меня. Когда-то я, возможно, хотел украсть всю ее привязанность и внимание для себя. Но все по-другому, когда те, с кем она хочет разделить себя, также мои. Руэн и Теос – мои братья, моя кровь, единственные равные, которых я когда-либо знал – за исключением нее.

Таща ее вперед, я запрокидываю голову Кайры назад. Дождь впитывается в ее кожу головы, когда я хватаю ее за волосы, собранные в узел у основания черепа. Я ослабляю кожаную ленту, освобождая остальную часть ее волос, прежде чем потянуть за них еще сильнее.

– Неважно, что случится завтра, – говорю я ей, мои губы нависают прямо над ее губами, в то время как мой член упирается во внутреннюю часть брюк. – Знай это… – Я провожу одним клыком по мягкой подушечке ее нижней губы, наслаждаясь ее вздохом. – Я оторву головы любому, кто подумает отнять тебя у меня.

С этими словами я поглощаю ее пространство. Мой рот накрывает ее, она сдерживает возглас удивления, когда я провожу языком по ее губам, требуя входа. И точно так, как я и знал, что моя милая маленькая воровка и лгунья сделает это, она соглашается – пускает меня внутрь и позволяет сделать то чего я жажду.

Когда наши губы сливаются, я замечаю двоих, которые пришли за мной сюда. Их лица остаются в тени, но мне все равно, что они наблюдают за мной с ней. Они, как и женщина в моих объятиях, принадлежат мне. Моя кровь. Мое имущество. Мои братья.