Текст книги "Концерт по заявкам (Повести и рассказы)"

Автор книги: Людмила Уварова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

ПЕРЕД ПРЕМЬЕРОЙ

В июле сорок пятого гвардии капитан Полукаров мчался на своем трофейном «джипе» из Люблина в Москву.

Старенький «джип» тянул из последних сил, с каждой минутой Москва становилась все ближе, все доступнее.

«Еще часа три, от силы четыре, – думал Полукаров, – и мы встретимся с Вероникой. Только бы она была дома, никуда не отлучилась, только бы встретила меня».

В сущности, он знал о ней мало. Куда меньше, чем она о нем.

Но это не мешало ему любить ее, как думалось, больше жизни. Во всяком случае, еще никогда никого он не любил так, как Веронику.

В последний раз им довелось видеться зимой сорок второго.

Полукаров прилетел тогда в Москву с Северного флота, сразу же с аэродрома поехал к ней.

Она жила в районе Красной Пресни, в двухэтажном, порядком облезлом, с облупленной штукатуркой особнячке.

Февраль в разгаре, заснеженные, как бы навсегда окаменелые сугробы, голые, печальные ветви деревьев.

Он позвонил, и она сразу же открыла ему дверь, словно стояла тут же, в коридоре.

– Ты, – сказала, – Алик? Вот не ждала…

Милый ее голос, московский, характерный говорок, широко распахнутые серые глаза, ресницы чуть ли не до бровей. На плечах пуховый платок, на ногах валенки.

В комнате Вероники, знакомой до последней половицы, – железная печурка, труба выведена в форточку.

Он схватил Веронику, обнял, прижал к себе, с болью осознав ее почти невесомую легкость.

– Как тебя мало, – сказал.

Она махнула ладонью, знакомым жестом:

– А, пустяки.

Он привез с собой тушенку, сгущенное молоко, шоколад, галеты.

Она совсем по-детски попросила:

– Хочу молока…

– Сперва давай подогреем тушенку, – сказал он, но она не уступала:

– Открой молоко!

И он открыл ножом банку молока, густая, кремовая, упоительно пахнувшая струя неторопливо потекла на блюдце, Вероника зачерпнула мизинцем и облизала:

– Вкуснотища!

Полукаров дал ей ложечку, смотрел, как она макает ложечку в молоко:

– Нравится?

– Еще бы!

С видимым сожалением она положила ложечку на пустое блюдце:

– Уезжаю, Алик!

Он даже испугался поначалу:

– Уезжаешь? Ты?

– Да, в эвакуацию, весь наш театр уезжает.

– Куда?

– В Пензу.

– Когда едешь?

– Послезавтра. А ты надолго в Москву?

– В девятнадцать ноль-ноль должен лететь обратно.

– У нас, стало быть, мало времени, – сказала Вероника. – Очень мало.

Бросила в печурку полешек, другой, третий. Печка загудела.

– Согрелся? – спросила Вероника.

– А мне не было холодно, – ответил Полукаров.

Она бросила еще один полешек, открыла дверцу, поглядела, как горят дрова.

Отблеск пламени отразился в ее глазах, озарил круги под глазами, впалые щеки, слегка порозовевшие от тепла.

Он медленно провел рукой по ее голове:

– Бедняжка моя, как же тебе, наверно, досталось…

Она подняла глаза на него. В каждом зрачке – крохотный язычок огня:

– Тебе, думается, больше.

Над ее головой, на стене большое фото. Она в легком платье, шея и плечи открыты, в руках гитара.

Это – на генеральной, ее снял тогда Лешка Коробков, приятель Полукарова. Сказал ей: «Прошу не двигаться, слышите?»

У нее дрогнули ноздри, словно от смеха, чуть сузились глаза, но она сумела себя сдержать.

Такой ее и снял Лешка, едва заметная улыбка в уголках губ, глаза смотрят серьезно, даже, может быть, несколько грустно, как бы предчувствуя, что премьеры не будет, той самой премьеры, к которой она так долго и радостно готовилась.

Лето тогда уже началось, было восемнадцатое или девятнадцатое июня, что ли…

А спустя дня три – война. И уже ни о какой премьере и думать невозможно.

Вероника провожала Полукарова. Необычная сутолока Белорусского вокзала, черные жерла радиорупоров, беспрестанно выкликающих сводки Совинформбюро, лужи на перроне – след недавнего, прочно миновавшего дождя…

Вероника обеими руками держала его руку, немного повыше локтя.

Волосы ее, золотистые, словно подсолнечник, плотно сжатые губы, полукружья ресниц на щеках…

Заметила пристальный его взгляд, глаза ее чуть потеплели от легкой улыбки.

В этот миг он впервые ощутил ее женой, не любовницей, не хахальницей, не просто знакомой женщиной, а женой.

Жена провожает мужа на войну. Так уж повелось в веках. Ей положено быть внешне спокойной, а в душе, должно быть, горе, мрак, неизбывная печаль.

Полукаров познакомился с Вероникой примерно за год до войны, когда принес свою пьесу в театр.

Главный режиссер театра Иван Ермолаевич Брянский, некогда красавец и фанфарон, давно уже ставший брюзгливым стариком с висячими брылями и седыми, кустистыми бровями, мгновенно загорелся. Пьеса упала ему на душу.

Это была история немолодого человека, к которому на склоне лет пришла любовь. Он полюбил юную женщину, и она полюбила его.

Может быть, история эта, в сущности, довольно тривиальная, чем-то напомнила главному режиссеру о давно пережитом, давно миновавшем? Или неожиданно, как оно часто бывает, оказалась ко двору и к месту?

Полукаров не знал. Он был просто счастлив – пьесу приняли в театре на ура.

И Элисо, его жена, была счастлива. Он вывез ее года четыре назад из Тбилиси, она родила ему сына и до сих пор страстно, преданно любила Полукарова – так, как умеют любить восточные женщины.

Друг Полукарова Лешка Коробков, его все от мала до велика звали Лехой, сказал как-то:

– Старик, я бы боялся вот такого обилия полного и совершенного счастья!

Если бы Полукаров не знал, что Лешка самый верный и бескорыстный его друг, он бы подумал, что тот завидует ему. Но Лешка и в самом деле, даже если бы и не был его другом, не стал бы завидовать. Он решительно не умел и не любил завидовать кому бы то ни было.

Главную роль поручили молодой актрисе, всего три года как пришедшей в театр, Веронике Вахрушевой.

Не так давно Вероника снялась в фильме, который быстро завоевал популярность. Она предстала там в роли лихой дивчины, проживавшей в горах, неподалеку от границы. Она играла на гитаре, пела, плясала, пленяла сердца пограничников, в промежутках ловила нарушителей и доставляла их прямиком начальнику погранзаставы, к слову, также увлеченному ею.

Тогда были в моде подобные фильмы, в них рядовые советские люди совершали разнообразные подвиги, а враги обычно изображались круглыми дураками, разоблачить и поймать их не представляло никакого труда.

Картин в ту пору выпускалось крайне мало, и эта быстро завоевала успех: особенно всем запомнилась песня, которую распевала Вероника в роли смелой дивчины, бодрые, вызывающие слова и оглушительно громкий аккомпанемент:

 
Ты такую, как я, не встретишь
Ни на том, ни на этом свете.
Вот попробуй поищи,
Только после не взыщи…
 

И так далее, в том же духе. Правда, прошло совсем немного времени, эта песня была начисто позабыта, как, впрочем, и многое другое…

Когда Полукаров впервые увидел Веронику на читке в театре, она не очень понравилась ему. В фильме она казалась ярче, уверенней, глаза ее победительно сверкали.

А здесь, наяву, она сидела усталая, может быть не выспавшаяся, молчаливая, время от времени вынимала из сумки коробку «Казбека», выкуривала до половины папиросу и нервно, сердито гасила ее.

Иван Ермолаевич сказал Полукарову:

– Героиню будет играть Вахрушева.

– Кто? – переспросил Полукаров. – Вахрушева?

– Она самая. Я ее вижу в этой роли, только ее, никого другого.

Полукаров представлял себе героиню совсем другой, выше ростом, темноволосой, слегка похожей на цыганку, однако возражать не стал. Понимал: с главным режиссером ему, начинающему драматургу, спорить не полагается. Все равно ничего не выйдет, только отношения испортит.

Спустя несколько дней он опять пришел в театр. Кто-то окликнул его:

– Здравствуйте, вы, наверно, к Ивану Ермолаевичу?

Он обернулся. Вероника стояла возле подъезда театра, пристально глядела на него.

– Да, – ответил Полукаров, продолжая вглядываться в нее. – К нему, а он в театре?

Вероника пожала плечами:

– Возможно. Выходит, до нас, простых смертных, вам и дела нет?

– Ну, почему вы так? – невольно смутился Полукаров.

– Конечно, идет, не смотрит ни на кого. Никем не интересуется, только Иваном Ермолаевичем.

Это был, бесспорно, пробный шар, и Полукаров подхватил его:

– Вовсе не только им.

– Разве?

Потом она глянула на свои часики, покачала головой, дескать, оказывается, уже поздно, кивнула ему напоследок и побежала по улице к троллейбусной остановке.

Он долго смотрел ей вслед.

Сейчас она показалась ему чуть ли не писаной красавицей, хотя он понимал, черты ее лица отнюдь не отличаются классической правильностью, но была в ней та несказанная прелесть жестов, мелких, бесконечно изящных движений, беглого, как бы скользящего взгляда, улыбки, озарявшей ее глаза и словно бы гаснущей на губах, которую можно было определить одним лишь словом – обаяние.

У нее были очень светлые, почти белые волосы, открывавшие выпуклый, слегка загорелый лоб и туго стянутые на затылке в негустой узел.

Большие, иссиня-серые, в темных ресницах глаза, жадные, чуть изогнутые ноздри.

Ее женственная, слегка полноватая фигура казалась бы несколько тяжеловесной, если бы не длинные, красивые ноги и не быстрая, стремительная походка.

Ему довелось повстречаться с нею на улице еще раз и опять случайно.

В сутолоке, в суете шумного московского перекрестка вдруг мелькнули знакомые иссиня-серые глаза, светлые, туго зачесанные назад волосы.

Она, Вероника…

Казалось, она нисколько не удивилась встрече:

– Снова к нам в театр спешите?

Он ответил:

– Да что вы? Где театр, а где мы с вами?

– Да, – сказала она, – вы правы. Это я так, брякнула, не подумав.

Улыбнулась. Большой, крупный, четко и ясно очерченный рот, ровные, один к одному зубы. Едва заметная при улыбке ямочка на щеке.

– Можно, я провожу вас? – спросил он.

– Можно, – сказала Вероника.

Впервые в жизни он шел по улице с такой красивой женщиной.

Ему случалось бывать с красивыми женщинами, его жена Элисо, к примеру, была хороша своим матово-смуглым, узким лицом креолки и чуть выпуклыми, какого-то странного, необычного, темно-золотистого цвета глазами.

И та девушка, в которую он влюбился очертя голову когда-то в юности, было ей тогда лет семнадцать, по общему признанию, справедливо слыла хорошенькой, вся бело-розовая, в ямочках, кудряшки на висках и на лбу, свежий, розовый рот…

Но ни одну из них невозможно было сравнить с Вероникой. Вероника была как-то значительней, крупнее, чем они все, взятые вместе.

Он заметил, многие глядели на нее, а она ни на кого не обращала внимания. Шла сквозь строй взглядов, будто волну резала грудью.

Кое-кто узнавал ее. Еще помнили ту кинокартину, в которой Вероника играла главную роль.

Одна девчушка, проходя мимо, толкнула локтем подругу:

– Смотри, Марина из фильма о пограничниках. Помнишь?

И подруга встрепенулась, всплеснула ладонями:

– Так и есть. Она самая!

Они прошли немного, и Вероника спросила:

– Почему вы не приходите на репетиции?

– А можно? – спросил Полукаров.

– Конечно, можно. Вы же автор.

Он сказал смущенно:

– По правде говоря, я как-то немного стеснялся завести разговор об этом. Честное слово!

Вероника насмешливо скривила губы:

– Чего ж тут стесняться? Это, в конце концов, ваше право.

– Вы так считаете?

– Наверно, не только я одна. Иван Ермолаевич, полагаю, тоже так считает. Приходите, он вам не откажет, уверяю вас…

– Тогда я приду. А когда лучше, по-вашему?

Она задумалась:

– Пожалуй, на той неделе.

– На той неделе?

Внезапно Полукаров удивился самому себе: до сих пор вроде бы жил спокойно, не встречаясь с нею, и вовсе не было трудно из-за того, что не видел ее, а сейчас вдруг ужаснулся: целую неделю не видеться с нею…

– Лучше бы на той неделе, – повторила Вероника. – Тогда уже и второе действие будет попричесанней.

Его умилило это слово, очевидно профессиональное, бытующее среди актеров, – «попричесанней».

Что ж, так тому и быть, пусть будет на той неделе.

– Расскажите о себе, – попросила Вероника, без улыбки, почти строго вглядываясь в его лицо.

– Что рассказать? – спросил он.

– Что хотите. Например, как это вам пришло в голову стать драматургом?

Он усмехнулся:

– Так как-то получилось.

– И все-таки?

– Все-таки? Работал на заводе слесарем, посещал наш литкружок, писал стихи. А потом взял и написал пьесу. Показал ее Илье Альбертовичу.

Он назвал имя знаменитого поэта, искоса глянул на Веронику, знает ли она его.

Вероника сказала:

– Это, по слухам, известный придира.

– Наверно, он был прав, потому что велел мне выбросить пьесу подальше.

– Видно, любит ударные методы.

– Нет, он был прав, – повторил Полукаров. – Теперь я понимаю, на все сто процентов прав…

– И вы выбросили?

– Выбросил и постарался позабыть о ней. И написал еще две пьесы.

– И тогда их постигла та же участь? – сочувственным тоном спросила Вероника.

Он послушно кивнул:

– Точно. Та же участь.

– Но вы не сдавались, – продолжала Вероника. – Не правда ли?

– Во всяком случае, старался не сдаваться и написал еще одну пьесу.

– Эту самую?

– Угадали. И тогда Илья Альбертович велел переписать всю пьесу с начала до конца. Остальное вам известно, Ивану Ермолаевичу моя пьеса показалась.

– И не только ему, – сказала Вероника. – Нам, актерам, она тоже понравилась… – Улыбка тронула ее губы. – Таким образом, вы ушли с завода?

– Еще нет, но, наверно, уйду.

– Стало быть, хотите стать настоящим профессионалом, – произнесла она не то утвердительным, не то вопросительным тоном.

Он согласился с нею:

– Возможно.

Он не сказал ей, что уже подал заявление об уходе. Почему не сказал – и сам не сумел бы объяснить. Решил – скажет в следующий раз.

Следующий раз был не за горами. Полукаров пришел на репетицию. Вероника не смотрела в его сторону, казалась озабоченной, хмурой, режиссер что-то сказал ей, она дернула плечом, как бы не соглашаясь.

Ее партнер Ерофеев – толстый, приземистый, в театре его все дружно звали Гриб, то ли за короткую шею, то ли за непомерно большую для его туловища голову, – спросил:

– Как, Вероничка, начнем, пожалуй?

Она покачала головой:

– Подожди, я еще не готова.

Заложила руки за спину, прохаживаясь по сцене, из угла в угол. Ресницы опущены, брови нахмурены.

Полукаров подумал: «Рисуется, интересничает…»

Позднее, уже хорошо узнав Веронику, он понял, она далека от какой бы то ни было рисовки, ей была присуща поразительная естественность слов, движений, поступков, по правде говоря, редкая особенность для актрисы. Может быть, в этом-то и заключалась половина ее обаяния?

Наконец наступила тишина. Вероника села на табурет, скрестила длинные свои ноги, обутые в лодочки на высоченном каблуке.

Помреж – угрюмая девица с серьезным, сосредоточенным видом – почти благоговейно подала ей гитару.

Вероника пробежала пальцами по струнам, подкрутила струны, глянула в зал потемневшими глазами.

Полукарову, сидевшему в пятом ряду, почудилось, она глядит на него, только лишь на него одного.

– Я нынче что-то вроде бы не в голосе, – сказала Вероника. – Но раз уж вам так угодно, попробую, попытаюсь…

Это уже были слова по роли. Иван Ермолаевич, сидевший впереди Полукарова, тонким карандашом быстро записал что-то в блокнот.

«Не иначе, какой-то огрех заметил», – тревожно подумал Полукаров.

Снова удивился: неужели переживает за Веронику? Неужели боится за нее? Почему так? В самом деле, почему?..

Она начала петь очень тихо, почти неслышно, едва дергая струны гитары:

 
Не знаю, как вам бы, а мне бы хотелось,
Чтоб наша планета иначе вертелась.
Чтоб вечное лето планетой владело,
Чтоб солнце нам быстро навстречу летело.
 
 
Чтоб день расцветал над землею блаженно,
Чтоб к лучшему были бы все перемены,
Чтоб смерть удалилась несытой навеки,
Чтоб вспять потекли океаны и реки…
 

– Стоп, – сказал Иван Ермолаевич, хлопнув в ладоши. – А ну, Вероника, еще раз…

Гриб произнес густым, утробным басом:

– А я бы так спел:

 
Чтоб смерть удалилась несытой навеки,
Чтоб счастливы были бы все человеки!
 

Как, хорошо?

– Конгениально, – невозмутимо ответил Иван Ермолаевич. – Давай, девочка, с самого начала…

И она начала снова.

Потом в действие вмешался Гриб. Он играл роль старого заводского мастера, популярного на заводе человека, острого на язык и решительно неподкупного ни в чем.

Иван Ермолаевич брюзгливо морщился: Гриб откровенно пережимал, а Иван Ермолаевич, по собственному признанию, не терпел всякого рода «чересчур» и «излишне».

Полукаров ничего не видел, не замечал ни одного огреха. До сих пор все еще никак не мог привыкнуть, что образы, рожденные поначалу только лишь в его воображении, потом на бумаге, вдруг ожили, стали по-своему действовать и жить на сцене.

И если сперва казалось, нет, не таким был задуман старик и главный инженер завода, да и сам директор виделся ему более мужественным и в то же время более раскованным, а героиня совсем, совсем иной, то теперь он считал, получилось полное и всеобъемлющее совпадение. Все герои ему нравились, все были именно таковы, какими он их задумал. А Вероника – лучше всех. Самая красивая, самая обаятельная, самая желанная на всем свете.

В тот вечер, придя домой, он написал стихи:

 
Приснись мне хотя бы под утро,
Хотя б на минуту всего лишь.
Пускай мне покажется, будто
Ты прочь от меня уходишь.
Куда ж ты уходишь, скажи мне?
Вернешься ль ко мне обратно?..
 

Дальше ничего не получилось. В голову приходили какие-то банальные, стертые слова, он писал, зачеркивал, снова писал и снова зачеркивал.

Потом встал, вышел пройтись ненадолго. Вернулся примерно спустя полчаса. Элисо сидела за столом, перемывала стаканы после вечернего чая…

Спросила, тщательно вытирая стакан чайным полотенцем:

– Кого бы ты хотел увидеть во сне?

– Во сне? – переспросил Полукаров.

– Ну да, во сне. – Элисо наморщила лоб, вспоминая: – «Приснись мне хотя бы под утро…» Верно?

Он засмеялся. Может быть, чуть громче, чем хотел.

– Тише, – сказала Элисо, – Димка спит. Разбудишь.

Полукаров подошел к своему письменному столу, взял исписанный листок, скомкал его, порвал на мелкие кусочки.

– Напрасно рвешь, – спокойно сказала Элисо, беря другой стакан. – Неплохие строчки, совсем неплохие…

Поначалу она ничего не знала, ни о чем не догадывалась.

Полукаров как-то взял ее на репетицию, она сказала:

– Вахрушева лучше всех. Ты не находишь?

Хорошо, что в зале было темно и Элисо не увидела внезапно вспыхнувшего на щеках Полукарова румянца.

– Да, ничего, – пробормотал он.

– Не ничего, а превосходно играет, – горячо возразила Элисо. – Просто замечательно!

Элисо была бескомпромиссна и правдива. И в шутку не могла бы солгать. Полукаров знал: она его любит, должно быть, больше всех на свете, даже сильнее, чем Димку, но, если убедится наверняка, что он обманывает ее, не простит, мгновенно отвернется, не помедлив ни на минуту.

Так и получилось.

Он и сам не знал, как до нее дошло то, что он пытался скрыть хотя бы до поры до времени. Сперва она не поверила, даже ему не сказала ничего.

Но однажды, когда он явился домой под утро, спросила напрямик:

– У тебя кто-то есть? Скажи правду…

Он не нашел в себе силы солгать. И она безошибочным женским чутьем поняла, это у него настоящее, захватившее его целиком, он не может да и не желает противиться, бороться, убегать от любви.

Она первая предложила разойтись, он пытался было переубедить ее, подобно большинству мужчин, его все же страшили всякого рода перемены.

– Поверь, – убеждал он Элисо, – это пройдет, я уверен, в конце концов пройдет и мы обо всем позабудем…

Он произносил неискренние, недостойные слова, мысленно проклиная себя. О, как же он был виноват перед Вероникой! Тяжкой, не знающей прощения виной, потому что так легко, бездумно предавал самое дорогое, предавал свою любовь.

Но тут же оспорил себя. А разве перед Элисо он не виноват?

«Что же делать? – спросил себя Полукаров и сам себе ответил: – Ничего, ровным счетом…»

Он ушел. Взял с собой маленький чемоданчик, две смены белья, бритву, первую книгу своих стихов, фотографию Димки. Димка на трехколесном велосипеде, круглая мордаха расплылась в улыбке, глазищи словно вишни. Забавно и неожиданно в нем это сочетание русской и грузинской крови.

Поймет ли он отца, когда вырастет? Или осудит, отвернется, перестанет считать отцом?..

Что теперь думать-гадать? Как будет, так будет…

Лешка Коробков принял Полукарова, как родного.

– Что мое – твое, – сказал. – Оставайся здесь хоть на всю жизнь.

Своего у Лешки было не так уж много, жил он в подвале, правда в самом центре, в Староконюшенном переулке на Арбате. Район – лучше и желать невозможно, зато все остальное никуда не годится, узкая, полутемная комнатушка, подслеповатое, мутное окно, подтеки на стенах. В конце коридора общая кухня, в уборной постоянные лужи на полу.

В тот же вечер Полукаров отправился в театр привычно дожидаться Вероники.

Она выпорхнула немного позднее обычного. Клетчатое пальто с капюшоном, в темноте сияют светлые ее волосы. Улыбнулась ему:

– Заждался?

– Есть малость.

– Гриб решил отметить свое сорокалетие, едва вырвалась.

– Неужто ему только сорок? – удивился Полукаров. – Я полагал, вся полсотня.

– Сорок, – повторила Вероника. – Просто он очень толстый.

Полукаров взял ее под руку.

Она повернулась к нему:

– Что у тебя?

– Ничего особенного, я переехал на новую квартиру.

– Вот как, – сказала Вероника. – Куда же?

– К Лешке Коробкову.

Она подумала, спросила не сразу:

– Ушел от Элисо?

– Угадала, – ответил он.

– Я знала, этим все кончится.

– Если знала, зачем же завлекала? – спросил он.

Она посмотрела на него. Жадные, глубоко вырезанные ноздри ее дрогнули:

– Это еще что означает?

– Ну, не буду, не буду, – торопливо проговорил он. – Честное слово, не буду. Веришь?

– Верю, – помедлив, сказала она.

Он знал, она верит ему. Всегда и во всем. Да и как можно было ему не верить? Он был правдив от природы, ни в чем никогда не переносил лжи, а уж ей никогда не сказал бы ни одного неверного слова. Просто не сумел бы…

«Джип» остановился возле двухэтажного особнячка. Цвели липы, на краю тротуара зеленели островки хилой городской травы.

Полукаров выпрыгнул из «джипа», оглядел дом, знакомый, казалось, до последнего кирпичика.

Сейчас он откроет входную дверь, пробежит по лестнице вверх и увидит Веронику. Еще немного, не больше минуты, и он увидит ее…

– Неужели это ты? – спросил Полукаров. – Ты? Да? Сама? И это не сон, ты не исчезнешь?

– Это не сон, – ответила Вероника. Взяла его ладонь, согрела обеими своими ладонями. Прижала к щеке. – Представь, мне тоже кажется, что ты вот-вот испаришься.

– Как испаришься? – не понял он.

– А вот так, как вода на горячей печке. Превратишься в пар, и нет тебя, как нет…

– А ты все такая же, – сказал он, любуясь ее иссиня-серыми, широко распахнутыми глазами, нежной, бархатистой кожей, которую даже грим не сумел испортить, светлыми волосами, по-прежнему гладко зачесанными назад.

Она переспросила с непритворным удивлением:

– Все такая же? А по-моему, я постарела.

– Неправда, – горячо возразил он. – Ни на один день!

– Постарела, – повторила Вероника грустно. Подошла к зеркалу, придирчиво вглядываясь в свое лицо, сказала, не оборачиваясь: – Душой постарела, это самое главное, если хочешь. Временами мне кажется, что я очень-очень старая, древняя-предревняя старуха…

Он усмехнулся:

– Не говори ерунды.

– Нет, правда, я не шучу, не притворяюсь.

Ее глаза печально и отрешенно смотрели на него в зеркале.

– Это все война, – убежденно произнес Полукаров. – В войну мы все не то чтобы постарели, а повзрослели, возмужали, это уж точно.

Подошел к ней, схватил на руки, словно маленькую, стал ходить с нею по комнате, приговаривая, словно баюкая:

– Теперь все будет хорошо. Забудь о плохом, война кончилась, кончилась навсегда.

– Навсегда, – повторила Вероника, закрывая глаза, как бы убаюканная его словами.

– Да, – сказал он. – На веки вечные. Погляди в окно, видишь, спокойное небо, больше никогда ни одного налета, ни одного-единого, все вокруг спокойно и мирно, видишь?

– Вижу, – сказала Вероника, обеими руками обняла его за шею, прижалась щекой к его щеке.

Как-то само собой получилось, что он остался жить у Вероники, хотя Лешка Коробков, недавно вернувшийся из госпиталя, усердно приглашал Полукарова снова поселиться у него.

Лешка почти два года провоевал в партизанском краю, в Полесье, был там ранен в грудь и в ногу и перевезен на самолете на Большую землю.

Пролежав в госпитале около трех месяцев, он снова вернулся на свое, как он выражался, привычное лежбище в Староконюшенный.

– Давай, – зазывал Лешка Полукарова, – переезжай ко мне, будем парубковать вместе.

Полукаров отмалчивался, но Лешка не отставал от него:

– Думаешь, буду тебе досаждать нытьем и жалобами? Не бойся! На мне, как на собаке, все уже зажило, и я снова здоров и бодр!

Лешка отпустил длинные казацкие усы, старившие его, повсюду ходил с палкой, на которую легко опирался. Полукаров думал, что палка Лешке не очень-то нужна, скорее для фасона, на груди Лешки сияли новенький орден Красного Знамени и медаль «За боевые заслуги».

В конце концов Лешка все понял и перестал донимать Полукарова усиленными приглашениями.

Как-то Полукаров спросил его:

– О моих ничего не слыхал?

– Нет, – ответил Лешка. – Ничего.

Полукаров позвонил туда, где жил некогда с семьей; о, какими далекими казались те годы, далекими, давным-давно миновавшими…

Никто ему не ответил. Может быть, переменили номер? И так случается. Или Элисо с Димкой еще не вернулись из эвакуации?

Однажды Полукаров отправился навестить свою старую квартиру, вбежал на третий этаж, позвонил долгим звонком, так звонил он когда-то, возвращаясь домой, и Димка, заслышав звонок, кричал: «Папка идет!» – и бросался к дверям, силясь открыть и не доставая до замка.

Полукаров не хотел звонить тем давним, условным звонком и все-таки позвонил, как-то само собой, непроизвольно у него получилось, но тут же пожалел, хотя уже невозможно было что-либо исправить, надо было ждать, пока откроют дверь. Однако за дверью была тишина. Должно быть, и в самом деле Элисо с Димкой еще не вернулись.

До того как Полукаров ушел на фронт, он решил повидаться с Элисо и с сыном. Позвонил в дверь, Элисо открыла ему, он не успел и слова вымолвить, как в коридор выбежал Димка, закричал:

– Папка, папка пришел!

Полукаров протянул к нему руки, но Димка вдруг разом потускнел, набычился, заложив руки за спину, исподлобья глядел на отца.

– Димка, – позвал Полукаров. – Что же ты, сын?

Димка отвернулся от него, опустив голову, побрел обратно, в комнату. Плотно закрыл за собой дверь.

– Оставь его, – негромко сказала Элисо.

– Что это с ним? – спросил Полукаров. – Почему он не хочет подойти ко мне?

Несколько мгновений Элисо молча глядела на него. Даже в полутемном коридоре было видно, как сильно и ярко блестят ее продолговатые, чуть скошенные кверху глаза.

– Неужели трудно догадаться? – спросила. Помолчала, ожидая, что он скажет, но он ничего не сказал, и она продолжала: – Мальчик все время, все эти месяцы спрашивал, где же ты, почему не приходишь…

Голос ее прервался. Она силилась удержать слезы, глядя прямо перед собой, – смуглое, тонко выпиленное лицо, полукружья бровей над глазами, прелестный рот, над верхней, немного припухшей губой темнеет пушок – Лешка Коробков как увидел, сразу воскликнул, вне себя от восторга: «Красавица! Красавица с персидского ковра, царица Тамара в вискозовом платье с подставными плечами!»

Маленькой смуглой рукой Элисо быстро вытерла глаза, все-таки не удержалась от слез.

Полукаров посмотрел на ее руку. Как он целовал когда-то эти длинные, тонкие пальцы, каждый палец в отдельности!

Неужели бывает такое вот перерождение? Некогда горячо любимые вдруг становятся чужими, ненужными? Нет, нет, нельзя так говорить, она – мать его сына, они прожили вместе почти шесть лет, разве можно вычеркнуть эти годы, начисто позабыть о бесчисленных минутах близости, когда, казалось, нет и не может быть никого на целом свете дороже, о долгих разговорах наедине друг с другом, о радости, захлестнувшей его с головой, когда он в самый первый раз увидел в окне родильного дома Димку на ее руках – туго спеленутый сверток; она открыла форточку, крикнула ему сверху:

– Сын у нас, слышишь?

И он тут же, под окнами, на снегу стал плясать, кружиться, петь во все горло:

 
Сын, сын, у меня родился сын,
Это надо понимать,
У меня родился сын!
 

Люди шли, останавливались, улыбались, глядя на него, кто-то даже захлопал в ладоши, а Элисо все стояла наверху, в окне, словно мадонна в раме, прекрасная и любимая, как никогда раньше…

Куда ж это все ушло? Радость, неизъяснимая, бесконечная благодарность ей за сына, любовь и жалость к беспомощному, крохотному тельцу, возникшему из ничего, из пустоты и уже полностью поработившему и отца и мать…

На миг он ощутил раздражение против Вероники: она, ведьма, во всем виновата. Она одна.

И тут же мысленно оспорил, разозлился на себя. Как так можно? Да что он, с ума сошел? Вероника не виновата ни в чем, решительно ни в чем.

Так он и не простился тогда с Димкой. Парень спрятался в комнате и не вышел больше.

– Бог с ним, – сказал Полукаров. – Пусть будет так.

Элисо молчала. Он протянул ей руку:

– Будь здорова. Уезжаю.

– На фронт? – спросила Элисо.

Прекрасные продолговатые глаза ее глядели на него не отрываясь. Может быть, она хотела броситься к нему? Обнять его? Зарыдать? Напомнить о прошлом, которое никогда уже не вернуть? Сказать какие-то слова, что обычно говорят на прощанье: ведь всяко может случиться, вдруг им уже никогда не увидеться больше?

Кто знает…

Пожала его руку. На миг почудилось, ее рука задрожала в его ладони.

– Всего тебе хорошего.

– Я тебе аттестат выписал, – сказал Полукаров.

– Мы едем к папе, – как бы не слыша его слов, сказала Элисо, – он на днях прилетит за нами.

Ее отец был крупный грузинский хирург, ставший в войну начальником госпиталя в Тбилиси.

– Очень хорошо, – сказал Полукаров. – Там вам будет с Димкой спокойнее и лучше, чем в Москве.

Больше говорить было не о чем. Он еще раз наклонил голову. Еще раз сказал:

– Будь здорова, и ты и Димка…

И ушел. И чувство вины перед ними двумя, безвиновными, не оставляло его до вечера, пока снова не увидел Веронику. А увидел ее – позабыл обо всем. Как не было никого на всем свете, кроме нее одной.

Теперь, когда они снова увиделись после долгой разлуки, ему показалось, в ней появилось что-то новое, незнакомое ему, что именно, он бы не сумел определить: то ли взгляд, как бы затаивший в себе невысказанную печаль, то ли горькая складочка возле губ, раньше вроде бы ее не было. И голос у Вероники стал несколько иной, более низкий, с едва заметной в нем хрипотцой, и еще, самое ощутимое, огорчавшее его, временами она казалась отстраненной, внезапно словно бы отдалялась от него, сидела рядом, смотрела на него, отвечала на его вопросы, а мысли ее были где-то не здесь, но где же?

Она не отталкивала, не избегала его, не пыталась уйти от жадных его рук, только покорялась, молча подставляла губы, закрывала глаза. Темные, слегка подкрашенные ресницы бросали тень на щеки.