Текст книги "Концерт по заявкам (Повести и рассказы)"
Автор книги: Людмила Уварова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)
– Никто не спрашивал, – ответила я.
– Возможно, что позвонят из отдела культуры горкома, – сказал главный. – Я в гостях, вот мой телефон…
Я записала телефон, положила трубку.
Виктор бросил взгляд на стенные часы.
– Смешняк, как говорит мой средний, право слово, смешняк, ну кто ему будет в такое время звонить из отдела культуры?
– А вдруг, – ответила я. – А вдруг кто-то возьмет и позвонит?
– Счастливый человек! – продолжал Виктор. – Ходит в гости, развлекается…
– Можно подумать, что ты никогда в жизни не ходил в гости, – сказала я.
– Да, ходил, – сказал Виктор. – Но, клянусь, это было давно и, наверно, неправда, потому что я полностью позабыл обо всем этом… А… – усмехнулся он, махнув рукой. – А в общем, ерунда все, как есть, одним словом, пожары в Аугсбурге…
Нахмурив красивые, слегка приподнятые к вискам брови, он смотрел прямо перед собой, словно пытался разглядеть что-то, видное только ему.
– Сейчас мои ребятишки уже спят. Вадик и Витя, маленький, лежат рядышком, посапывают, Ленечка тоже спит давно, а Ирочка, наверно, читает в постели. Можешь себе представить, такая кроха, а говорит, не могу заснуть, если не почитаю на ночь. Надо же!
– Сколько ей, твоей Ирочке? – спросила я.
– Скоро восемь. Чудесная девочка, такая хозяйственная, домовитая, веришь, весь дом на ней…
– В восемь-то лет, да еще неполных? – удивилась я.
– А что? – спросил Виктор. – Почему бы и нет? Она за братишками присматривает и Ленечку ведет в детский сад…
– Как это ведет?
– Вот так, за ручку, у нас же детский сад во дворе, Ирочка идет себе в школу и Ленечку ведет в детский сад, а Лилечка в это время несет малыша в ясли. А Вадик вместе с Ирочкой тоже идут в школу. Вечером, когда я возвращаюсь с работы, я забираю и Ленечку из детского сада, и малыша из яслей…
– Одним словом, без работы не сидишь, – сказала я.
Он кивнул.
– Знаешь, наши дети какие-то особенные, честное слово, я сколько детей на своем веку повидал, а таких, право, никогда еще не видел! Какие-то не похожие ни на кого!
Произнеся всю эту рацею, Виктор опасливо взглянул на меня, не смеюсь ли я над ним. Но я намеренно сохраняла самое что ни на есть серьезное выражение лица. Он успокоился и продолжал:
– Должно быть, сейчас они уже все заснули…
Голос его, как мне показалось, дрогнул, но он сумел мгновенно взять себя в руки и даже затянул какой-то бодрый мотив…
Кто бы мог подумать, что веселый, лихой парень, кумир окрестных девиц, умеющий без устали отплясывать и модные и немодные танцы, петь жестокие романсы под гитару, носиться без устали по Москве в поисках самой интересной информации, окажется таким чадолюбивым отцом? И будет с такой непритворной трогательной нежностью относиться к своим отпрыскам?..
– Слушай, – обратился он ко мне. – Прошу тебя, старуха, только не отказывай, ладно?
– Что надо сделать? – спросила я.
– Позвони ко мне, послушай, кто подойдет…
– Если дети спят, то известно, кто подойдет, – ответила я.
– Да, само собой. Все равно, позвони, послушай…
– Ну хорошо, а дальше что?
– Ничего. Просто набери номер, а я возьму и послушаю с параллельного аппарата.
Зычный Лилькин голос как бы обжег мое ухо:
– Да, у телефона!
Я молчала. Виктор притаился за соседним столом, держа трубку возле уха.
– У телефона, – пророкотала Лилька. – Кто говорит?
Потом замолкла, как бы выжидая.
Я глянула на Виктора. Он понял мой взгляд, энергично замотал головой, дескать, не клади трубку.
– Ты что, долго еще будешь выкаблучиваться? – спросила Лилька опасно тихим, даже словно бы притушенным голосом. – Долго, я спрашиваю, а? Отвечай, слышишь? Немедленно отвечай!
Голос ее рос, наливался силой, стал привычно крикливым.
– Сколько так будет? – орала Лилька. – Сколько так будет? Думаешь, тебе это удастся? Думаешь, тебе разрешат бросить меня и беззащитных детей? Да? Нет, ты отвечай сию же минуту, о чем ты думаешь?..
Я осторожно положила трубку на стол, Лилькин голос, казалось, бился о потолок, об окно, словно птица, которая ищет выход.
– Подонок, думай о детях! О своих кровных, единственных, единоутробных…
Виктор тихо, будто бы боясь обжечься, положил свою трубку на рычаг. Я тоже последовала его примеру. В комнате разом наступила тишина.
– Как ты думаешь, она в самом деле сердится или орет так, для вида? – спросил меня Виктор.
Видно, он начисто позабыл о том, что было между нами, я для него уже давно, в течение долгих лет, – свой парень, хороший товарищ, и все, и никаких воспоминаний, никакого прошлого…
– Так как ты думаешь? – спросил Виктор.
Я посмотрела в его глаза, вопросительно устремленные на меня. Как же ему хотелось, чтобы я сказала, что мне тоже так кажется…
Какие же мы все, в сущности, дети! Большие, неразумные, неуклюжие, то и дело совершающие ошибки, порой непоправимые, зачастую просто неумные дети…
И еще я подумала о суете человеческой, толкающей всех нас, старые мы или молодые, тратить время на сущую ерунду, изучать пожары в городе Аугсбурге…
4Я должна была уехать через два дня, но тут возникло одно обстоятельство, о котором я начисто позабыла: день рождения дочери Ардика, Тани.
Ардик позвонил мне рано утром, я еще была в редакции, на дежурстве, сказал:
– Имей в виду, что ты не уедешь до Танькиного рождения! Она во что бы то ни стало хочет, чтобы ты пришла к ней. Кстати, – пригрозил он, – имей в виду, ежели не останешься, то я тоже не останусь с твоими ребятами.
Эти слова оказались решающими. Как тут было не остаться?..
Таню я знаю с детства, с тех самых пор, когда Ардик однажды собрал нас, нескольких газетчиков, в своей маленькой, десятиметровой комнате и с гордостью показал на тесно спеленутый, овальной формы кокон:
– Моя дочь, прошу любить и жаловать…
Марина, жена Ардика, попыталась было чуть-чуть сдвинуть одеяло, чтобы показать лицо малютки, но Ардик заорал что есть силы:
– С ума сошла! Кругом сплошная инфекция, а она одеяло долой!
Мы посмеялись и разошлись. На том дело и кончилось.
Но вышло так, что с той поры мне частенько приходилось встречаться с Таней.
Оба, и Ардик и Марина, были совершенно одиноки, ни бабушек, ни тетушек, ни каких-либо завалящих провинциальных родичей.
Марина была молода, неопытна, и нередко получалось так, что мы вместе с Ардиком выходили из редакции и я шла к нему, чтобы хотя бы чем-нибудь помочь Марине.
Позднее, когда Таня подросла, они подбрасывали ее мне, если собирались уйти куда-нибудь, в кино или в гости.
И мало-помалу Таня стала мне очень близкой, почти родной.
Она походит на Ардика, темноволосая, темноглазая, с несколько крупными чертами лица и открытой белозубой улыбкой.
Временами кажется красивой, а временами самой обыкновенной, пройдешь мимо – не заметишь…
– У тебя не только характер, но и внешность абсолютно неровная, – утверждает Ардик.
– Вся в тебя, – усмехается Таня.
Она языкастая, за словом в карман не полезет, и в то же время ее отличает трогательная, чисто детская привязанность к отцу и к матери. Кстати, меня она тоже любит.
Сама признается порой:
– Я вас во многом понимаю, Настёна, и безоговорочно люблю…
Меня она зовет Настеной, так когда-то, в детстве, назвала, с той поры осталось – Настена…
Единственное горе ее жизни – то, что родители не живут вместе.
Случилось это пять лет назад, но Таня никому в школе не сказала о том, что родители разошлись.
Если же кто-либо из подруг, приходивших к ней, спрашивал, где отец, привычно отвечала:
– На работе… В командировке…
Почти из года в год я бываю на дне рождения Тани. Обычно она приглашает меня:
– Настена, прошу не опаздывать…
– Зачем я тебе? – спросила я ее как-то. – У тебя собирается молодежь, на твоем месте другая отправила бы маму куда-нибудь, к кому-нибудь, хотя бы ко мне, с ночевкой и осталась бы праздновать со своими ровесниками…
Но Таня и слышать не хочет о том, чтобы отправить куда-то маму и не пригласить меня. Она еще и отца приглашает, и он аккуратно является каждый раз.
Мне довелось недавно побывать на одном крупном московском заводе, где была выездная ярмарка. Там я купила флакон французских духов «Фиджи».
Я не люблю душиться, духи я купила в расчете подарить кому-нибудь в торжественную дату: в день рождения, на свадьбу, на юбилей.
И вот настала торжественная дата – Танин день рождения; я решила преподнести ей красивую коробочку, перевязанную фиолетовой с золотом лентой.
Не знаю, почему Ардик разошелся с Мариной. Ни он, ни она никогда не делились со мной, а я не спрашивала. Знаю одно: никто не втесался в их жизнь, разошлись они мирно, не ругаясь, не понося друг друга.
Должно быть, оба одновременно поняли, что каждому следует идти отдельно от другого, тогда будет наверняка лучше для обоих…
В этом распавшемся дуэте Ардик так и остался один, Марина живет вдвоем с Таней.
Марина, на мой взгляд, походит на Ардика, тот же необременительно мягкий характер, то же, одинаковое у обоих нежелание всерьез задуматься над сложностями жизни.
Помнится, как-то я сказала Ардику:
– Просто удивительно, что вы разошлись…
– Почему удивительно? – спросил он.
– Вы до того похожи один на другого…
Он ответил необычно серьезно:
– Может быть, это-то и плохо. Потому что недаром говорят, что противоположности сходятся…
Кто может сказать, прав он или нет?
Внешне Марина выглядит настолько молодо, что иные принимают ее за старшую Танину сестру.
Поначалу Таня старалась уговорить родителей сойтись обратно. Потом, когда оба наотрез отказались, крепко обиделась на обоих, не разговаривала с матерью, отворачивалась от отца, приходившего навестить ее.
Пришлось даже мне как-то вмешаться. Ардик уговаривал меня целый вечер, хотя я до смерти не выношу разбираться в чужих семейных делах. В конце концов уговорил…
– Чудо-человек, – сказала я тогда Тане, – чего ты возмущаешься? Они же оба остались в самых добрых отношениях, оба, можешь не сомневаться, вполне довольны, что так все получилось…
– Зато я не довольна, – ответила Таня.
И вдруг расплакалась.
– Почему у всех семья как семья? – всхлипывая, спрашивала она. – Только я одна такая несчастная? Почему надо было, чтобы мне так не повезло?
Я обняла ее. Она прижалась мокрой от слез, горячей щекой к моей щеке и затихла.
А я мысленно на чем свет стоит ругала Марину и Ардика: «Эгоисты чертовы, только о себе думают, ни о ком другом, позабыли напрочь о том, что у них есть дочь и что оба одинаково отвечают за нее…»
Так думала я, время от времени поглаживая Таню по голове, по плечам.
У меня никогда не было детей. Признаюсь, я не очень-то сокрушалась из-за этого.
Нет и не надо; в сущности, без детей куда спокойнее, легче жить.
Но вот прижалась ко мне Таня, которую я помню с самого, самого первого дня, тонкая, сильная рука ее обняла мои плечи, и вдруг меня пронзило глубокое, может быть, впервые за всю жизнь испытываемое чувство, в котором было все: и любовь к девочке, и обида, почему о ней не думают, и жалость, и боль, острая, отчаянная боль за ее слезы, за горе, которому суждено было навалиться на нее из-за самых близких, самых любимых на свете…
Два года подряд Таня не справляла свой день рождения.
– Неохота, – говорила она. – Как-нибудь в другое время…
И вот оно настало, другое время. Семнадцать лет, недалек день окончания школы. И главное, она влюбилась.
Впервые в жизни. А почему бы и нет?
В семнадцать лет влюбляться, право же, в самый раз…
Кажется, он учится в одном с нею классе. Или в параллельном? Во всяком случае, тоже десятиклассник.
И они вместе решили поступить после школы на биофак.
Все это выложила мне Марина по великому секрету.
– Таня сама тебе все рассказала? – спросила я.
– Да ты что? – удивилась Марина. – Современная молодежь не очень-то любит делиться, нет, просто как-то я услышала, как она говорила с ним по телефону. А потом, надо видеть, как она глядит на него, когда он приходит к нам…
В тот день Таня утром позвонила мне.
– Настена, у меня к вам просьба…
– Давай, – сказала я, – выкладывай…
– Только это секрет.
– Пусть будет так.
– Сегодня будет папа, как вам известно.
– Известно, – сказала я.
– Так вот, пусть никто не знает…
– Чего не знает? – спросила я, но, прежде чем Таня ответила, вдруг поняла. Все, как есть.
Она не хочет, чтобы кто-либо знал о том, что родители в разводе.
– Девочка, – сказала я, – мы же давным-давно обо всем договорились. Никто ни о чем не знал и не узнает…
– Вот что… – запинаясь сказала Таня. – Вы папе скажите, а то он у нас какой-то беспамятный, вдруг скажет что-нибудь вроде «Домой пора…» или «У меня дома…».
– Не скажет, – решительно ответила я. – Буду за ним следить во все глаза!
Я немедленно перезвонила Ардику и принялась «накачивать» его.
– Смотри, чтобы все было тип-топ, чтобы комар носу не подточил…
Он молча выслушал меня, потом сказал:
– Не беспокойся. Не подведу никого. Все будет тип-топ или, если хочешь, о’кэй…
Праздник прошел как нельзя лучше.
Ардик заявился к Тане раньше гостей. Когда уже все собрались, он все еще колдовал на кухне над огромной кастрюлей, в которой варился плов.
Ардик великий специалист по части плова. Он уверяет, что его научил готовить плов некий узбекский аксакал, когда он побывал в командировке в Ташкенте.
Итак, было весело, звучала музыка по «магу», который Ардик в прошлом году подарил Тане, гости оживленно говорили все вместе в одно и то же время, по всей квартире разливался упоительный запах плова, щедро уснащенного различными травами. Марина накрывала на стол, а время от времени в комнату входил Ардик, без пиджака, в Маринином переднике поверх рубахи, вид самый что ни на есть домашний, и торжественно провозглашал:
– Потерпите еще немного, он закипает…
Все понимали: «он» – это плов. Его величество плов, как выразился Сережа. Мальчик, в которого влюблена Таня.
Я впервые увидела его.
По-нынешнему, он – акселерат, длинные ноги, очень высокий, чуть гнется от своего чересчур высокого роста. Светлые волосы закрывают уши, карие, насмешливые глаза. Много курит.
По-моему, теперь резко изменился тип юношей. В мое время они все как-то иначе выглядели – прежде всего, были ниже ростом, как-то мельче, что ли, и волосы были стрижены под бокс, голый затылок, а спереди чуть-чуть, и мало кто курил тогда…
Впрочем, к чему вспоминать о прошлом?
Когда-то мой муж Игорь сказал:
– В тот день, когда ты скажешь: «В наше время молодежь была другая», знай, что наступила старость. Такие фразы обычно произносят одни лишь старики…
Что ж, должно быть, так оно и есть. Я уже шагнула вплотную к старости. Осталось совсем немного, чтобы окончательно окунуться в нее.
И все-таки не хочу идти против правды, нынешние молодые внешне сильно отличаются от нас, и выглядят лучше кормленными, и одеты куда разнообразнее.
Немудрено, на нашу долю выпала война, а для них война, наверное, как для нас – нашествие татар. Или что-то вроде военных сражений англичан с бурами…
Все было, повторяю, хорошо. Гости веселились напропалую, сперва отплясывали свои дикие танцы, подобные ритуальным пляскам какого-нибудь африканского племени, проживающего в глубине непроходимых джунглей, потом устроили, как выразилась Таня, гала-представление.
Мы все уселись, кто на стульях, кто на диване, а кто и просто на полу. Таня и еще два мальчика вышли на середину комнаты, стали показывать пародии на телевизионные передачи «А ну-ка, девушки!», «Алло, мы ищем таланты», «Шире круг» и, разумеется, на «Голубой огонек».
Это все было по-настоящему смешно и остроумно.
Ардик наклонился ко мне, спросил:
– Как считаешь, Танька вроде бы у нас талантливая?
– Еще как талантлива, – ответила я.
Я и в самом деле считала Таню одаренной. На ее бы месте я после школы во что бы то ни стало подала заявление в театральное училище – в Щукинское, в Щепкинское, в училище при МХАТе – и везде держала бы экзамены, куда примут…
Но она решила – биофак, ничего другого. А как она решила, так и будет. Она умеет настоять на своем…
Ардик вел себя безукоризненно. Ни одного прокола, ни одного необдуманно сказанного слова. И в самом деле, комар носу бы не сумел подточить, таким он казался озабоченным, домовитым семьянином, готовил плов, вносил чистую посуду и уносил со стола грязную, произносил тосты и даже танцевал с некоторыми, наиболее непривлекательными девочками, причем, по общему признанию, у него совсем неплохо получался шейк, хотя, конечно, его конек не шейк, а все-таки танго или, в крайнем случае, медленный вальс…
В конце вечера он нащелкал множество снимков, снимал всех подряд, и вместе и по отдельности, и почти на всех снимках была Таня, или в центре, или хотя бы стороной, как говорится, по периферии…
Разошлись поздно. Мы с Мариной поставили чисто вымытую посуду в сервант, Таня подмела пол, Ардик закурил вторую за весь вечер сигарету.
– Всё, – в один голос сказали Марина и я, поставив последний бокал и последнюю тарелку на положенное место. – Теперь полный порядок!
– Порядок, – отозвалась Таня, кончив подметать пол.
Ардик глянул на часы, перевел взгляд на меня.
– Однако в метро мы с тобой, старуха, уже опоздали, придется, видно, поехать на шашечках с зеленым огоньком…
– Ну и что ж? – спросила я. – Будто мы не выдержим этот непредвиденный расход?
– Расход не расход, а в трешку встанет, – сказал Ардик и добавил великодушно: – Ладно, так и быть, беру весь расход на себя…
– За что я тебя ценю, – сказала Марина, – так это за неподдельную широту натуры…
– А как же, и цени, – ответил Ардик, в простоте душевной приняв ее слова за чистую монету. Мы с Мариной переглянулись: Ардика отличал один недостаток, с которым он не всегда боролся в нужную силу: был немного прижимист…
Таня вышла в прихожую нас проводить.
– Ну как, Настена, – спросила она, – все вроде бы ничего?
– Больше чем ничего, превосходно, – ответила я.
Таня подошла к Ардику, обняла, поцеловала не то в висок, не то в глаз.
– Спасибо, па…
– За что? – не понял Ардик. – За плов, что ли?
– Будет тебе, будто сам не знаешь.
Была уже глубокая ночь. Быстрые осенние облака мчались по небу. Улица казалась пустынной.
Ардик взял меня под руку.
– Пошли, старуха, будем надеяться, что где-нибудь все-таки мелькнет в ночном тумане заветный зеленый огонек…
Я сказала:
– А ты, в общем, молодец!
Он усмехнулся:
– Что? Не подвел, как считаешь?
– Считаю, что молодец, – повторила я.
– Надеюсь, что никто из ребят не видел, как мы вышли из дома, – сказал он.
– Конечно, нет, они нас опередили на добрых сорок минут.
– Сорок семь с половиной, – сказал Ардик. – Я специально засек время.
Мы прибавили шагу.
– Тебе понравился ее кабальеро по имени Сережа? – спросил Ардик.
– Ничего, – ответила я. – А тебе?
– Кто его знает? Вроде с виду действительно ничего.
Глаза Ардика оживились.
– Знаешь, о чем я подумал сейчас? А вдруг этот самый Сережа решил, как и подобает истинному влюбленному, всю ночь напролет простоять под Танькиными окнами?
– Зачем? – спросила я.
– Видно, что ты давно не влюблялась, так делают всегда все влюбленные.
– Но не в такую погоду и не современные акселераты, – сказала я. – Они боятся прежде всего за свои фирменные джинсы.
– Взяла и все разом опошлила, – сказал Ардик. – Забыла небось, как сама, бывало, простаивала у какого-нибудь дома в каком-нибудь переулке, вдруг удастся увидеть его, того самого…
– Это было давно, – сказала я. – Давно и, скорее всего, неправда…
– Не хочу, чтобы он нас увидел, – озабоченно проговорил Ардик. – Мы бы тогда здорово подвели бы Таньку…
– Успокойся, – заверила я Ардика. – Он уже давно спит крепким сном и не подозревает, что Танин отец, автор изумительного плова, умеющий носить дамские передники и отплясывать шейк, в сущности, существо эфемерное, так называемый амбулаторный отец…
Я не докончила. Навстречу неслось несколько машин с зелеными огоньками. Ардик бросился наперерез.
Он всегда храбро бросался ловить машины. Однажды, боюсь, его сшибет какой-нибудь лихач.
Он сел с шофером, я сзади. Он довез меня до моего дома, вышел из машины, подождал, пока лифтерша откроет подъезд.
Спросил скорее печально, чем мечтательно:
– А хороша у нас Танька, верно?
– Еще бы, – рассеянно ответила я, ища в сумочке ключи от квартиры.
– Сегодня я вдруг ощутил себя отцом, старым, добрым, снисходительным папой, – продолжал Ардик.
– Только сегодня? – спросила я.
– Представь себе, только сегодня. Когда я увидел, как Танька говорит с этим своим избранником, как обращается к нему, как, наконец, глядит на него, у меня вдруг сжалось сердце.
– Перестань, – сказала я, – у нее еще будет столько всякого в жизни, одни увлечения начнут сменяться другими, по себе небось знаешь…
– Знаю, – согласился Ардик. – Но за себя, поверь, никогда не было страшно. А вот за нее…
Он помолчал немного, пока лифтерша, бренча задвижками, открывала дверь, потом сказал на прощанье:
– А тут еще ты так своеобразно выразилась…
– Как же?
– Амбулаторный отец, звучит страшненько, разве не так?
– Перестань, – сказала я. – Не грызи себя…
– Ладно, – покорно ответил Ардик. – Не буду. Во всяком случае, постараюсь…
Отвернулся, пошел к машине, ожидавшей его, снова сел рядом с шофером.
А я побежала к себе; наверху, заслышав мои шаги, громко, радостно залаяла Клуша.
Не раздеваясь, я нацепила поводок к ее ошейнику и вышла пройтись с нею возле подъезда.
Ходила по темной, совершенно пустой улице, думала об Ардике, о словах, сказанных им напоследок, и все время мне виделись его понурые, опущенные плечи, когда он шел к машине.
Что за необычно грустные были у него плечи…
Почему мы живем не так, как следовало бы? Почему так неэкономно, расточительно тратим драгоценные, немногие дни, отпущенные нам?! Почему Ардик, хороший, добрый, отзывчивый, живет не в семье с дочерью? Он же любит, любит ее, и она его любит, а все получается как-то не так, совсем не так.
Кто может сказать – почему? Кто?..
