Текст книги "Концерт по заявкам (Повести и рассказы)"
Автор книги: Людмила Уварова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)
Городок походил, должно быть, на все маленькие русские города, в которых мне приходилось бывать.
Низенькие, уже старые дома чередовались с новыми, наверно построенными за последние годы, четырех– и пятиэтажными, городской парк простирался неподалеку от реки, автобусы отъезжали в разные стороны от привокзальной площади в пригородные села.
Напротив вокзала красовалось здание гостиницы «Смоленск», очевидно недавно построенной.
Над рубчатыми пластиковыми дверьми виднелся плакат «Добро пожаловать».
Однако, несмотря на приветливое приглашение, свободных мест в гостинице, само собой, не оказалось.
Поначалу не помогли ни командировочное удостоверение из Москвы, ни билет Союза журналистов.
Но в конце концов, как гласит народная мудрость, все когда-нибудь и как-нибудь образуется.
И я получила маленький, с видом на двор, зато очень тихий и потому уютный номер с деревянной кроватью, туалетным столиком, непременным торшером между такими же непременными двумя креслами, обитыми зеленым плюшем.
Рядом с моим номером, в узеньком коридоре, помещался буфет – булочки, крутые яйца, жареное мясо, подозрительно румяная колбаса. Огромный самовар исходил паром, особенно отрадным в этот пасмурный осенний день.
Я взяла чай, булочку с маслом, крутое яйцо.
Толстая, вальяжная, по-своему красивая буфетчица, улыбаясь всеми ямочками на розовом, цветущем лице, сказала:
– Вам повезло, все уже поели. Я собиралась закрываться, а тут вы подошли. Стало быть, вы – везучая…
Я ответно улыбнулась ей. Неужто меня можно назвать везучей?
Самой себе я казалась, наоборот, изрядно неудачливой: личная жизнь не удалась, карьеры не сделала, исполнения своего самого горячего желания – стать писательницей – не добилась.
Чего же тут такого везучего?
Однако к чему обо всем этом знать толстой буфетчице? Какое ей, в конце концов, дело до меня?
А вот мне есть до нее дело. Должно быть, она – местная, и с нею имеет смысл побеседовать о Праховых.
– Вы местная? – спросила я ее.
Она пожала круглыми, наливными плечами:
– Да как вам сказать, не очень. Второй год всего лишь здесь живу…
– Стало быть, не знаете Праховых?
– Нет, не знаю. А кто такие?
– Хорошие люди, говорят, – сказала я.
Красивое, в зареве румянца лицо ее снова осветилось улыбкой, казалось, все ямочки на нем заиграли.
– Если говорят, стало быть, наверное, так и есть.
– Возможно, – согласилась с нею я.
– А все одно, проверьте, вдруг что-то все-таки не так? Как думаете?
– Все может быть, – ответила я.
Выйдя из гостиницы, я пошла искать улицу, на которой жили Праховы. Я шла незнакомыми улицами, рассеянно поглядывала на прохожих, в ушах моих звучали слова пригожей буфетчицы: «А все одно, проверьте, вдруг что-то все-таки не так?»
Вначале меня несколько поражало количество писем, восхваляющих семейство Праховых. А потом я поверила им, хотя иногда казалось – во всех письмах, написанных различными людьми, есть какая-то досадная назойливость.
Впрочем, Ардик, тоже довольно доверчивый, хотя в достаточной мере наделенный скепсисом, признавался порой:
– Даже не верится, неужели бывают такие ангелы?..
Правда, Виктор Ветров однажды спросил:
– Почему это жители …ска хотят, чтобы как можно больше народу узнало о Праховых?
Я возразила ему:
– А что в этом такого? Вполне естественное желание, они хотят, чтобы как можно больше людей брали пример с Праховых. Почему бы и нет?
Приближаясь к Продольной улице, я все время спорила сама с собой, то говорила за кого-то чрезвычайно недоверчивого, врожденного скептика, то возражала уже за себя, спрашивала, отвечала, снова соглашалась и опять спорила…
Дом Праховых был окружен, как и почти все остальные дома в городе, садом. Сад казался большим – много деревьев, кустарники, цветочные клумбы. Должно быть, летом сад хорош.
Дом был двухэтажный, окрашенный в веселый зеленый цвет. На красной крыше – вырезанный из жести петух.
Праховы жили на первом этаже. Я позвонила в дверь, мне открыл мальчик лет четырнадцати-пятнадцати. Невысокий, ушастый, коротко стриженные светлые волосы, смуглые, как бы сохранившие еще с лета крепкий загар, щеки, воротник клетчатой ковбойки открывает сильную мальчишескую шею…
– Вам кого? – спросил.
– Праховы здесь живут?
Он повернулся.
– Проходите, вот сюда…
Я прошла вслед за ним по узкому, тесно заставленному сундуками, корзинами, трехколесными велосипедами коридору.
Дверь в комнату была открыта, поэтому в коридоре было светло. Мальчик вошел, став против меня. Комната была довольно большая, просто обставленная: круглый стол со стульями, сервант, телевизор «Рекорд» на металлических ножках. Стены увешаны эстампами, все больше цветы, деревья, берег реки. В простенке – овальное зеркало. Под зеркалом висят фотографии, издали не различишь лица на них.
– Садитесь, пожалуйста, – сказал мальчик.
– Нельзя ли снять пальто? – спросила я.
– Сейчас, – заторопился он. Я скинула пальто, он взял его, вынес в прихожую, снова вернулся.
– Ты, наверно, старший?
Он кивнул:
– Да, я – старший. Меня зовут Олег. А вы, наверное, из газеты?
– Угадал.
– Из какой газеты?
– Из московской.
Я назвала нашу редакцию.
– А где все ваши?
– Папа скоро придет, он ушел ненадолго, а мама с сестрой и братишкой уехала в деревню, к бабушке, на несколько дней. У нас бабушка заболела…
Он не успел договорить, стало слышно: издали хлопнула дверь, послышались чьи-то шаги.
– Это папа, – сказал Олег.
В комнату вошел, тяжело опираясь на палку, грузный, уже немолодой мужчина. Большое, с обвислыми щеками лицо, густые брови, светлые глаза. Взгляд острый, проницательный и, как мне подумалось, мгновенно все схватывающий…
Он кольнул меня быстрым своим взглядом, улыбнулся, спросил вежливо, четко разделяя слова:
– Вы ко мне? Извольте, вот он я…
– Это из Москвы, из редакции газеты, – сказал Олег.
– Вот как, – сказал Прахов. – Очень рад, конечно, а по какой же причине мы понадобились вам?
Я предпочла объяснить сразу же все, как есть.
– Я к вам приехала из редакции…
Я назвала свою газету и лишний раз убедилась, что название газеты в достаточной мере популярно. Лицо хозяина дома озарилось широкой улыбкой.
– Как же, как же, наслышаны. Конечно, это все нам очень приятно, единственно, что хотелось бы знать, зачем вам понадобилась моя скромная персона?
– Не только вы, но и все ваши домашние мне понадобились, – ответила я. – Вы знаете о конкурсе, который проводит наша газета?
– Нет, – ответил Прахов. – Про какой конкурс вы говорите?
– Конкурс среди читателей, – начала я терпеливо пояснять ему. – Читатели пишут нам о самом хорошем человеке, которого им посчастливилось увидеть в жизни.
– Так-так, – сказал Прахов. – Признаться, не знал. Правда, давно как-то не приходилось читать вашу уважаемую газету, дел, знаете, много, очень даже много, иной раз, верите, не успеваешь к занятиям подготовиться, а я, кроме того что завуч, еще и математику в седьмых преподаю…
Я продолжала говорить дальше:
– Мы получили очень много писем из вашего города, ваши земляки пишут больше всего о вас, о вашей семье, о том, какая у вас отличная, хорошая, дружная семья…
Он слегка улыбнулся:
– Семья у нас действительно неплохая, только к чему обо всем этом на весь мир кричать?
– Почему на весь мир? – спросила я. – У нас в газете, я же вам сказала, был объявлен конкурс…
– Да, да, – он махнул крупной ладонью. – Простите, я вспомнил.
– Хотите, покажу вам несколько писем? – спросила я. – У меня с собой, там написано о вас…
– Да что вы! – Прахов вытянул вперед обе руки, как бы защищаясь от меня. – Зачем мне? Мы же и знать ничего не знали и ведать не ведали, да и к чему нам вся эта шумиха? Живем тихо, смирно, никого не трогаем, ни к кому не лезем, делаем свое дело и тут узнаем, что нежданно-негаданно из самой Москвы, столицы, к нам, оказывается, корреспонденты едут, на нас поглядеть, побеседовать с нами. Не скрою, – продолжал он, – что все это чрезвычайно лестно для нас, кто же спорит, но, право же, я тут ни при чем, и мои ребята тоже ни при чем, ведь небось ты, Олежка, – он взглянул на сына, – ты, наверно, диву даешься, что до самой Москвы о нашей семье слух дошел? Олег ничего не ответил.
– Вот оно как бывает, – со вздохом заключил Прахов. – Не ждал, не думал, и пожалуйста, слух себе идет да идет…
– Разве вам это не нравится? – спросила я.
– Ну что вы, – он широко улыбнулся. – Почему не нравится? Очень все это приятно, и мне и, я уверен, моей жене тоже будет лестно про такое узнать, просто, поймите, неожиданно все как-то получилось…
Он тяжело опустился на стул, положил обе ладони на палку. Медленно покачал головой:
– Если хотите знать правду, скажу откровенно: хотя и, повторяю, нам такое вот внимание отрадно и приятно, и очень хорошо, что наши земляки к нам душевно относятся, иначе, полагаю, не писали бы таких вот писем, о каких вы говорите, но признаюсь: смолоду никогда не любил и не признавал никакой похвальбы, а уж теперь, как вы сами понимаете, и подавно…
Повернул голову к сыну:
– А ты, сынок, чего сидишь, словно статуя? Пошел бы да чайник поставил…
Олег мгновенно выскользнул из комнаты. Прахов, улыбаясь, поглядел ему вслед.
– Молодежь нынче нерасторопная пошла, если ей не скажешь и не укажешь, ничего сама, по собственному желанию делать не будет…
Я слушала Прахова, смотрела на него и все никак не могла решить, нравится мне он или нет.
То мне думалось, что он – приятный, располагающий к себе, то почему-то он начинал казаться несколько скользким, очень даже себе на уме; впрочем, сколько раз уже приходилось обманываться, сколько раз это самое первое впечатление подводило меня!
«Не буду ничего предрешать, – мысленно решила я. – Поживем – увидим, поглядим, как оно все будет. Во всяком случае, если так много людей любит и уважает семью Праховых, то, наверное, все-таки они все этого стоят, разве не так?»
Олег между тем вынул из серванта чашки, блюдца, вазочку с вареньем, сахарницу и вьетнамскую плетеную хлебницу, в которую были насыпаны круглые мятные пряники, в другой вазочке был чернослив.
– Прошу, – сказал Прахов, оборачиваясь ко мне. – С дороги горячего чайку – нет ничего лучше!
Я сказала:
– Спасибо, я уже выпила стакан чаю.
– Где же?
– В гостинице, в буфете, рядом с моим номером.
Он усмехнулся:
– Друг мой, разве там умеют заваривать чай так, как я?.. Олег, – позвал он сына.
Олег в этот момент внес в комнату большой эмалированный чайник с кипятком.
– А ну, быстро, – продолжал Прахов. – Возьми заварной чайничек, прополощи хорошенько и тащи сюда, обратно…
То, что он делал, и вправду походило на некое священнодействие.
Сперва Прахов насыпал в голубой фарфоровый чайник пять ложек чая из круглой, красного стекла чайницы, накрыл чайник салфеткой. Потом еще долил воды и снова накрыл. И так несколько раз.
Наконец снял салфетку, налил мне в чашку из заварного чайника чаю, долил кипятка.
– Что скажете?
– Прекрасно, – сказала я. – Такой аромат…
– Самый главный китайский мандарин не сумел бы так заварить, – прихвастнул Прахов.
И в самом деле, чай пахнул упоительно, был необычного темно-золотистого с красноватым оттенком цвета.
– Давно работаете в газете? – спросил Прахов, глядя на меня с дружелюбным вниманием.
– Давно, скоро четверть века.
– Четверть века? Помилуйте!
Быстрые, живые глаза его, похожие на арбузные семечки, сузились.
– Такая молодая на вид!
– Ну, не такая уж молодая, – сказала я.
Олег кинул быстрый взгляд на меня. Уж ему-то, не сомневаюсь, я вовсе не казалась молодой…
– Моя жена тоже очень моложавая, – сказал Прахов. – Никто никогда не дает ей ее лет…
– Наверно, спокойный характер, – сказала я.
Он пожал плечами:
– Пожалуй.
Помешал ложечкой в своей чашке.
– Тут к нам недавно из Смоленска приезжали, хотели о нас телевизионную передачу делать. Так я ни, в какую. Зачем? Мы – люди тихие, привыкли жить незаметно, никого не трогаем, не шумим понапрасну, верно, сынок?
Олег молча сидел, уткнувшись в свою чашку.
– В общем, уехали они не солоно хлебавши, – продолжал Прахов.
Олег вдруг поднял голову:
– Да они же сами сказали, что собираются на той неделе приехать опять, потому что у них сейчас не все было готово…
– Да, верно, – заметил Прахов.
Он улыбнулся Олегу, но мне показалось, что глаза его при этом оставались серьезными, даже, я бы сказала, сердитыми. Губы улыбаются, а глаза сердитые…
Или, может быть, мне это так показалось?..
– Вы что, прямо сейчас писать о нас начнете? – спросил Олег.
– Собираюсь.
– Зачем? – спросил Прахов. – Право, поверьте, ни к чему…
Олег посмотрел на него, он с улыбкой развел руками:
– Ну ладно, раз нужно, то ничего не поделаешь, повинуюсь.
– Мне надо будет побеседовать с вами, – сказала я.
– Узнать обо мне всю подноготную? – шутливым тоном спросил он.
– Примерно. А потом, когда я уеду, приедет наш фотокорреспондент, заснимет вас и всю вашу семью…
– Одним словом, прославит всех нас на всю вселенную, – сказал Олег.
Прахов взглянул на него, в глазах его я снова заметила некоторое недовольство.
– Олежка, по-моему, шутки здесь неуместны, сам понимаешь, дело серьезное…
Прахов обернулся ко мне:
– Еще раз не поленюсь, скажу, ни к чему все это, но раз вы так решили, пусть так и будет…
Я вынула из портфеля свой маленький портативный магнитофон.
– Стало быть, начнем?
– Что ж с вами поделаешь, – сказал Прахов.
Он откашлялся, потер лоб рукой. Спросил:
– С чего начать?
Я нажала кнопку магнитофона.
– Давно ли вы живете в этом городе?..
Прахов еще раз откашлялся.
– Значит, так. Начну все по порядку, – сказал он.
Потом посмотрел на сына:
– А ты, Олежка, пошел бы, мальчик, к себе. Он вам, полагаю, не нужен?
– Нет, – ответила я. – Мне нужно поговорить с вами сперва, потом хорошо бы с вашей женой…
– Жены, к сожалению, нет. Но хотите, я могу завтра телеграфировать в деревню, и она приедет.
– А это не сложно? – спросила я.
– Отнюдь. Деревня находится не так уж далеко от города. Километров, может быть, семьдесят или чуть больше…
Олег тихо встал, вышел из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь.
Я повторила снова:
– Давно ли вы живете в этом городе?
7Снова стало холодно, подул резкий, казалось, до костей пронизывающий ветер.
Я торопливо шла к себе в гостиницу, предвкушая, как приду, лягу в, постель, укроюсь хорошенько и возьму книгу.
Сейчас не хотелось больше ни о чем думать, только о том, что в гостиничном номере меня ждет интересная книга «Современный американский детектив», которую я привезла из Москвы.
С юности я любила часы, завершающие день, когда можно позабыть обо всех дневных заботах, лечь в постель, зажечь лампу, стоящую на тумбочке возле постели, и раскрыть хорошую книгу. А уж если то был детектив, радость моя становилась бесконечной. Любовь к детективной, приключенческой литературе так и осталась со мной на все последующие годы.
Все было так, как я и предвидела: тихий номер, освещенный уютным торшером, книга, раскрытая на нужной странице.
Я разделась, легла, взяла книгу, ощущая полное, бездумное блаженство.
И тут кто-то постучал в дверь.
Я подумала было, что мне показалось, прислушалась, стук повторился снова.
– Одну минуточку, – сказала я. Накинула халат, наскоро пригладила волосы и открыла дверь.
На пороге стоял Олег.
– Ты? – недоуменно спросила я. – Что случилось?
– Ничего, – ответил он. – Можно к вам?
– Можно, конечно…
Он был легко одет, суконная поношенная куртка, на голове кепка. Шея открыта, без шарфа.
Он сел за стол, я села напротив него.
«Что-то случилось, – думала я. – Но что же? То ли он стесняется, то ли боится почему-то рассказать. В таком случае чего же он явился ко мне?»
Я взглянула на него и по его глазам поняла, что он разгадал мои мысли.
– Я вам сейчас все расскажу…
– Хочешь чаю? – спросила я. – У меня с собой есть кипятильник, в один миг все будет готово.
Он покачал головой:
– Нет, спасибо.
Положил на стол ладони, сцепив вместе пальцы. Я невольно залюбовалась его руками: изящные пальцы, узкие, сильные ладони, кожа смуглая, туго натянутая.
– Сперва я не хотел идти к вам, а потом все-таки решил – пойду, – сказал Олег.
Я молчала, ожидая, что он еще скажет.
– Я хочу, чтобы вы знали правду.
– Я тоже всегда предпочитаю правду прежде всего.
Он помедлил немного, потом произнес решительно:
– Так вот, это все ложь, чистая ложь с начала до конца.
– Что именно? – спросила я.
– Все, – повторил он. Снова помедлил, как бы стараясь набраться сил. – Думаете, он не знал про все эти письма?
– Кто «он»?
– Отец, кто же еще?
– Стало быть, знал?
Смуглое, хорошо освещенное светом торшера лицо Олега чуть скривилось.
– Еще бы! Не только знал, а, если хотите, все эти письма про замечательную, превосходную, великолепную семью Праховых написаны, так сказать, под его руководством!
– Не может быть, – сказала я.
– Может, – убежденно повторил Олег. – Очень даже может быть!
– Значит, он что, инспирировал все эти письма?
– Инспирировал? – спросил Олег, с некоторым усилием произнося незнакомое слово. – Что это значит?
– Одним словом, руководил, вдохновлял, так, что ли?
– Вот именно, – подхватил Олег. – Так оно и есть. Знаете, как он все это делает? Само собой, прочитал об этом конкурсе в вашей газете, и уже тогда, когда прочитал, у него был создан целый план действий. Да, не смейтесь, именно план действий!
Я вовсе не смеялась, мне и в самом деле было далеко не до смеха.
– Он же завуч, как вы знаете, и от него что-то зависит, отношение педагогов к ученикам, отметки, аттестаты и все такое прочее. И вот, таким вот образом, отец вызывал к себе родителей некоторых учеников, само собой, не тех, кто хорошо учился, а других, похуже, и говорил: «Почему бы вам не написать о нашей семье в центральную газету? Вы знаете о том, что в такой-то московской газете объявлен конкурс «Лучший человек, которого я знал», а вы возьмите да и напишите о лучшей семье нашего города». И начинал восхвалять себя, и маму, и всех нас. Говорил, что семья и вправду необыкновенная, что мы являемся полезными, очень нужными членами общества, что на нас равняются многие, что мы пример для всех остальных жителей, и много еще всякого он говорил.
– Кому же он так говорил? – спросила я.
– Не всем, конечно, а выборочно. Например, тем родителям, у которых ребята плохо учатся, или родителям детей из маминого детского сада…
– Вот как? – сказала я.
– Он одной матери так прямо и сказал, я сам однажды слышал: хотите, чтобы к вашему ребенку относились лучше, чем ко всем остальным, напишите письмо в редакцию…
– И она написала?
– А как же. Сперва, правда, все отнекивалась, не знаю, как писать да что, но он взял да и продиктовал ей, что следует писать…
Олег усмехнулся:
– Смешно, честное слово! Диктант на дому…
– Нет, – сказала я. – Совсем не смешно.
– И за старуху Бобылеву он тоже сам написал, – сказал Олег. – Потом уже она переписала все, как есть.
– За кого?
– За Бобылеву Веру Максимовну, может быть, помните, она писала о том, что Праховы посылают посылки с яблоками из своего сада в детские дома?
– Да, помню.
В этот миг мне даже вспомнился конверт, в котором было письмо, самодельный, из коричневой бумаги, склеенный по краям. Вспомнился и почерк Бобылевой, длинные буквы, слегка сползающие вбок.
– Все вранье, что вы записали, все, с самого начала до конца, – продолжал Олег. – Каждое слово – вранье! И на фронте он не был, ему ногу в детстве оттяпали, под машину попал, едва жив остался. А вам говорил, что на фронте потерял ногу.
Я взяла свой магнитофон, нажала кнопку.
В комнате послышался медленный, внушительный голос Прахова:
– На фронт я попал мальчиком с первого дня. Да, буквально с первого. Так вышло, что я стал сыном полка. Но однажды, уже в конце войны, я в лесу напоролся на мину, попал в госпиталь, в Москву…
Я выключила магнитофон.
– Как же так можно?
– Значит, можно, – сказал Олег. – И не вам одной он эти самые сказки плетет„.
Мне чудилось, это все неправда, просто снится странный, необычный сон, в котором кажется, что все происходит на самом деле, а в действительности – сон есть сон, и ничто другое…
Но нет, то был не сон, а явь. Неподдельная, подлинная явь.
– Думаете, мы и вправду приемыши? – спросил Олег и сам же ответил: – Да ничего подобного! Мы все его родные дети, а вовсе не приемыши. Честное пионерское, родные…
Он с жаром произнес «честное пионерское», щеки его вспыхнули, глаза загорелись.
– Подожди, – сказала я. – Не волнуйся. Не надо так нервничать…
– Не могу, – сказал он. – Ненавижу неправду! Всякую неправду. У меня был друг, мы с ним дружили с первого класса. А теперь я его знать не хочу, потому что поймал на лжи. Он – врун. Кругом сплошные вруны…
Крепким смуглым кулаком Олег пристукнул по столу.
– Почему? – спросил. – Ну почему люди так охотно и часто лгут?
Я испугалась: вдруг он расплачется. Не выдержит и разревется, а это ужасно – видеть широкоплечего парня, почти юношу, плачущим, словно слезливая девчонка…
– Не все лгут, – возразила я. – Поверь, что очень многие, так же как и ты, ненавидят ложь и предпочитают говорить правду, какой бы горькой она ни была!
– Мало таких! – угрюмо заметил Олег.
– А по-моему, много; – сказала я. – Слушай, одного я не понимаю, ведь твой отец производит впечатление умного, безусловно все понимающего человека.
– Что есть, то есть, он, конечно, неглупый, – согласился Олег. – Главное, очень хитрый.
– Допустим, пусть не умный, скорее хитрый, во всяком случае не дурак. Но неужели он не понимает, что любая неправда так или иначе вылезет наружу? Ведь это же совсем нетрудно – проверить все его слова и убедиться, что и на фронте он не был, и дети не приемыши, а родные, и письма пишутся чуть ли не под его диктовку…
Олег невесело усмехнулся:
– Думаете, он этого не понимает? Ему и мама то же самое как-то сказала: это все совсем не безобидно; и я тоже сколько раз говорил – смотри, проверят, узнают всю правду, что тогда будет? Мама даже плакала, говорила, стыда не оберешься, зачем ты так…
– А в самом деле, зачем он так? – спросила я. – Для чего ему все это нужно?
– Неужто непонятно? – удивился Олег.
– Представь, не очень.
– А по-моему, все очень ясно. Он невероятно честолюбив, вот потому-то ни с кем и ни с чем не хочет считаться, прет напролом…
– Допустим, – не сдавалась я. – Допустим, он жаждет славы, популярности и всего такого прочего. Но может же он, в конце концов, заглянуть хотя бы немного вперед и осознать, что будет, когда проверят и выяснят, что это все чистой воды неправда?
– Я ему говорил то же самое, и знаете, что он мне ответил? – спросил Олег. – Он сказал: да, безусловно, могут проверить, а могут и не проверить, поверят на слово. Ведь столько писем идет в адрес газеты, не могут же не верить этим письмам, и потом, вообще наши газеты не любят писать опровержения, – дескать, произошла ошибка, все это оказалось совсем не так, не соответствует действительности. Так что даже если и выяснят, сказал отец, то все равно это все уголовно не наказуемо, за это не судят и не дают срок. А опровержение, повторяю, вряд ли появится, не будут же сперва печатать, а после опровергать столько писем…
– Вот он какой, – промолвила я. – Расчетливый человек…
– Еще бы! – воскликнул Олег. – И скользкий к тому же, никак не ухватишь его, все равно вывернется.
– Да, это ты верно сказал, он скользкий, – заметила я.
– Мама говорит, что он очень умный, что если бы не эта самая жажда славы, он мог бы стать настоящим человеком…
Олег замолчал, потом продолжал снова:
– С нами, когда я был маленький, жила бабушка, его мать. Она рассказывала, что он еще в детстве говорил: «Хочу быть знаменитым…»
Я подумала о том, что, если бы очерк о нем появился в газете, пространный, с фотографиями, как и было задумано, он бы действительно, наверное, прославился на какое-то время.
Ну, а что было бы потом? Если бы проверили и узнали всю правду?
Возможно, ему бы ничего не сделали. В сущности, он все рассчитал психологически точно: наша пресса не любит опровержений. Что есть, то есть.
Может быть, если бы все выяснилось, его бы пожалели, как-никак инвалид, многодетный, зато мне бы досталось как следует, и, не могу не признать, поделом, потому что нам, газетчикам, нельзя доверяться словам, мы должны проверять досконально каждое слово, каждый факт…
– И это тоже не все, – продолжал Олег. – Дело не только в жажде славы, а еще в самой что ни на есть обыкновенной выгоде.
– О чем ты говоришь? – удивилась я. – О какой выгоде?
– Сейчас я вам все объясню, – сказал Олег. – Вы уже знаете, что мы посылаем яблоки из нашего сада в детский дом, куда-нибудь в Волгоград или в Пензу.
– Знаю, – сказала я. – Это тоже неправда?
– Нет, это правда. Мы действительно посылаем яблоки, сливы, груши из нашего сада в детские дома. А потом отец пишет письмо. Дескать, дорогие друзья, кушайте на здоровье, поправляйтесь, мы эти яблоки или там груши для вас собирали, сами за ними ухаживали, как могли, растили и следили за ними…
– Ну, в этом я не вижу криминала, – сказала я. – Собирали яблоки? Выращивали их? А потом послали в детский дом? Это все вполне, если хочешь, пристойно…
– Пристойно, – согласился Олег. – Кто же спорит? А вы послушайте дальше. Дальше – вот что: спустя какое-то время отец получает ответ из детского дома, дескать, спасибо за вашу заботу, приезжайте к нам, всегда рады, и все такое прочее в том же роде. Тогда он пишет еще одно письмо – на часовой завод в Пензу, или на Горьковский машиностроительный завод, в котором есть цех ширпотреба, или на московскую фабрику «Большевичка», или на ленинградский «Скороход», или еще куда-нибудь. Пишет, что он послал семена цветов и фрукты в ихний детский дом, а у него, между прочим, есть семья, и тоже дети, и семейству его нужно то-то и то-то…
– Что именно? – спросила я.
– Что именно? – переспросил Олег. – Часы, кастрюли, куртки, лыжный инвентарь, садовый инструмент, оконная замазка, тес, стекло, шифер, кеды, теплое белье, вязаные свитера, джинсы, обои, транзисторы, обивочная ткань, электрические утюги, все, что хотите, всего не перечислить. У отца имеется точный список предприятий нашей страны, спросите его, в каком городе производят чайники со свистком, в каком самая лучшая копченая рыба и в каком хорошие тренировочные костюмы, он вам сразу же ответит и никогда не ошибется…
– И что же? – спросила я. – Чего он добивается такими вот письмами?
– О! – воскликнул Олег. – Результаты самые что ни на есть! Нам шлют посылки то из Хабаровска, то из Пензы, то из Новосибирска, то из Адлера. Недавно, например, мы получили из Сочи посылку, инжир и чернослив…
– У вас в вазочке на столе был чернослив, – сказала я.
– Вот-вот, он самый. Посылки идут со всей страны в наш адрес, пишут нам и школьники, и рабочие, и ветераны, дескать, какие Праховы самоотверженные, хорошие, благородные… Просят советов, как жить, как сделать так, чтобы стать такими же, как Праховы, и все в том же роде. А тут еще столичная газета прославит, заснимет всех в саду, на прогулке, еще где-нибудь…
– Газета не прославит, – прервала я Олега.
Олег прищурил один глаз.
– Вы не обратили внимания, как я вас встретил?
– Нет, а что?
– Я спросил сразу, не из газеты ли вы?
– Верно, – подхватила я. – А твой отец притворился, будто бы и слыхом не слыхал ни о какой газете…
– Конечно, а сам-то уже все расписал, изучил сверху донизу, все ждал, когда же наконец московские корреспонденты отзовутся!
– А ребята как относятся? Твоя сестра и брат?
– Сестра так же, как и я, ей это противно до чертиков. А Валерик младше нас и какой-то такой равнодушный. Ему все до лампочки. Скажем, прислали нам теплые свитера, или грецкие орехи, или изюм, или пластинки, вот и хорошо, он и не задумается ни разу, почему, за что прислали, за какие такие заслуги.
Я мельком глянула на часы. Было уже около одиннадцати.
– Слушай, Олег, – спохватилась я. – Как ты домой будешь добираться?
Он махнул рукой:
– Как-нибудь, не беспокойтесь.
– А дома что сказал, куда идешь?
– Сказал, что к товарищу. Отец никогда не цепляется, идешь, ну и иди, он не против, отпускает…
Олег порылся в кармане куртки, вынул газетный лист.
– Смотрите…
Это была местная газета.
Стертый снимок на второй полосе, однако можно все-таки разобрать пионеров, окруживших какого-то человека.
Внизу подпись:
«Завуч 27-й школы П. Е. Прахов беседует с пионерами».
– Я тут тоже, – сказал Олег. – Только меня не видать, в заднем ряду.
– В самом деле, ничего не видно, – сказала я.
– Я стоял и слушал отца и не знал, куда от стыда деваться, – продолжал Олег. – Можете себе представить? Говорит о том, каким следует быть – правдивым, честным, беречь честь смолоду, благородным, ну, в общем, сами понимаете, что он такого еще мог наговорить. Кто-то из ребят спросил его, правда ли, что он был сыном полка. И он, я просто удивился, как это у него так получается, он ответил: «Что теперь об этом толковать? Многое есть что вспомнить». И начал рассказывать о всяких военных подвигах, – и, представьте, так рассказывает, что можно подумать, это он сам все эти подвиги совершил…
– Ловкий он у тебя! – не выдержала я. – Просто на редкость ловкий…
– Еще бы, – ответил Олег. – И знаете, ведь вот оно как, одно цепляется за другое, сегодня его в нашей газете засняли, завтра письмо послали в московскую газету, послезавтра его на торжественное собрание приглашают, в президиум, а бывает, что он и речь толкнет, недавно в нашей школе была традиционная встреча выпускников, так он сам вызвался, чуть не на целый час речь держал…
– О чем?
– О чем хотите, все больше, разумеется, о себе. Как он детей воспитывает, как прививает им правила добра, правды, справедливости, как нужно жить, чтобы все тебя уважали…
Он встал со стула.
– Ну все, вот выговорился, вроде немного легче стало…
– А мне нисколько не легче, – сказала я.
– Почему?
– Во-первых, совестно. Знаешь, есть такое ужасное чувство стыда за другого, совестно за солидного, в летах человека, которого, в сущности, родной сын не уважает, да и уважать, видно, не за что. Потом ругаю себя несусветно, если бы ты только знал, как я себя ругаю!
– За что? – спросил Олег.
– Как это я сразу не сумела разобраться? Почему я верила, безоговорочно верила всему?
Мне вспомнился покойный Еее. Бывало, он говорил: «Нет ничего обманчивей неоспоримых доказательств».
Как это ни парадоксально звучит, но именно так оно и есть, так и не иначе…
И не раз советовал не доверять словам, верить только очевидным поступкам и еще собственным ощущениям.
А каково, если так подумать, было мое ощущение? Каким показался мне Прахов с самого начала?
Сколько я себя ни проверяла, могла сказать только одно: никаким он мне не показался, человек как человек…
Впрочем, едва увидев его и поговорив с ним, я все никак не могла поначалу решить, нравится ли он мне. Не могла, и все тут!
