Текст книги "Концерт по заявкам (Повести и рассказы)"

Автор книги: Людмила Уварова

Сергей открыл своим ключом дверь, осторожно, чтобы не разбудить маму, прошел в комнату, увидел, над столом горит лампа, мама сидит за столом, молча, опершись щекой о ладонь, глядит на него.

– Что это ты не спишь? – спросил Сергей и осекся. Она ничего не ответила, только повела на него глазами, и вдруг он все понял.

Однако не произнес ни слова, и она тоже молчала, потом сказала:

– Вот как все получилось… – Тихо покачала головой: – Что же ты, сын, почему не сказал мне?

– Не мог, – признался он. – Каждый день собирался сказать и все никак не мог.

Мамины глаза, сухие, без слезинки, смотрели на него с неподдельным укором, на миг ему стало совестно, он отвел взгляд в сторону.

– Не бойся, – голос ее звучал тихо, почти неслышно. – Я выдержу, не бойся…

Все объяснилось просто: фронтовой товарищ отца, тот, с кем он подружился в медсанбате, был ранен, долго пролежал в другом госпитале, в далеком тылу, и только недавно узнал о том, что Алексея уже нет. Тогда он решил написать письмо его жене.

Сергей молча сел рядом с мамой, голова к голове, плечо к плечу, так они, не говоря друг с другом ни слова, просидели рядышком вплоть до самого рассвета…

* * *

Все это, уже ставшее далеким прошлым, вспоминалось порой Сергею Алексеевичу. Вспоминалось нечасто, но уж обязательно девятого мая, когда, что бы ни случилось, непременно шел на встречу со старыми фронтовыми товарищами сперва к Большому театру, позднее в парк имени Горького, или же тогда, когда навещал мамину могилу на Ваганьковском.

Обычно на могилу приезжал вместе с женой Ириной Леонидовной, приносил маме цветы, которые она любила, – если летом, то васильки и ромашки, зимой – несколько еловых веток, садился на скамеечку, врытую в землю возле самой могильной ограды, а Ирина Леонидовна в это время выдергивала сорняки, или поливала землю из лейки, которую приносила из дому, или сажала, если была ранняя весна, по краям могилы голубую петунью и пестренькие анютины глазки. Потом садилась на скамеечку, рядом с Сергеем Алексеевичем, терпеливо дожидаясь, пока он не встанет и не скажет:

– А теперь – пойдем дамой. Повидался с мамой – и до следующего раза.

– До следующего раза, – повторяла вслед за ним Ирина Леонидовна.

Ей не пришлось знать маму: она появилась в доме тогда, когда мамы уже не было. Сергей заболел, и тетя Паша вызвала участкового врача. Участковый врач сломал ногу, явился дежурный, это и была Ирина, тогда худенькая, не очень красивая, светлые волосы в перманенте, слегка подмазанные глаза. Спросила торопливо:

– Это что, ваш сын?

– Почти что, – ответила тетя Паша.

Ирина по-прежнему торопливо вынула фонендоскоп, приложила к груди Сергея. Бледное остроскулое лицо ее мгновенно помрачнело.

У него оказалось воспаление легких.

– Кем он работает? – спросила Ирина.

Сергей с трудом открыл глаза.

– В одном научно-исследовательском институте, – ответил, чуть задыхаясь, – техническим переводчиком.

– Вы сильно простужены, – сказала Ирина.

– Неужели нет? – вмещалась тетя Паша. – С утра как уйдет на работу, так его нет дома цельный день, а пальтишко из шинелки перешитое, худое, можно сказать, ветром подбитое, мудрено ль не простудиться? Вот его и просквозило за милую душу!

Сергей набрался силы и махнул рукой, как бы отгоняя от себя кого-то:

– Ладно, тетя Паша, хватит, кому это все интересно?

– Молчите, – сухо сказала Ирина и, наклонившись к нему, приложила ухо к его груди. От нее пахло йодом и еще совсем слабо ландышем.

Нежный, неожиданно наивный этот запах вдруг растрогал Сергея, и он внимательно поглядел на нее, разом, одним взглядом охватив порозовевшие с мороза щеки, насупленные, чуть скошенные к вискам брови, свежий, немного крупный для маленького и тонкого ее лица рот.

И она, не глядя на него, но всем своим существом ощутив этот уже по-мужски смелый, жадный взгляд, вдруг заторопилась, нахмурилась, прописав кучу всяких лекарств, ингаляции паром, попеременно горчичники и банки на спину и на грудь.

Она приходила еще, но ему не становилось лучше, температура поднималась все выше, порой он впадал в беспамятство, бредил, тетя Паша бросалась к телефону, вызывала «скорую»; порой, очнувшись, он начинал громко звать маму, тетя Паша отвечала каждый раз:

– Да ты что, голубчик! Мама твоя который уже год на Ваганькове, царствие ей небесное, успокоилась на веки вечные…

Однажды он, снова ненадолго, очнулся, ощутил на своем лбу прохладную ладонь. Спросил:

– Это ты, тетя Паша?

– Это я, – негромко ответил низкий медленный голос, который он узнал сразу.

Может быть, с того дня он начал поправляться. Ирина являлась каждый день, иногда два раза, утром и вечером, отдежурив. Он уже так привык ждать ее, что однажды, когда она почему-то не пришла, разволновался до того, что повысилась температура.

Она пришла на другой день, оказалось, отправляла тяжелого больного в больницу.

И он обрадовался, мгновенно почувствовал себя здоровым, сильным. Сказал просто, уверенный, что не встретит отказа:

– Больше не уходите отсюда, ладно? Оставайтесь здесь, со мной…

* * *

Как-то в самом начале осени сидели Ирина Леонидовна и Сергей Алексеевич на бревнах, лежавших возле калитки.

Было тепло, солнечно, отчаянно кружилась в воздухе мошкара, предвещая на завтра такой же тихий и жаркий день, время от времени с березы, некогда пересаженной Сергеем Алексеевичем из леса, медленно слетали листья, на вид словно бы еще свежие, вовсе не пожелтевшие, но, только коснувшись рукой, можно было ощутить их легкую, почти ускользающую хрупкость.

Молодая осень постепенно захватывала позиции: слетавшие на землю листья, посверкивающие на солнце тоненькие, липучие паутинки, трава, ставшая на ощупь жесткой, еще недавно, весной, нежная, сочная, – все было пронизано осенним угасанием, долгой и стойкой тишиной, предшествующей зиме…

Ирина Леонидовна и Сергей Алексеевич перебрасывались словами, понятными, может быть, только им одним, как это обычно присуще людям, прожившим вместе много лет.

– Надо будет клубничные усы пересадить, – начала было Ирина Леонидовна, он махнул рукой:

– Успеется. Еще времени впереди… – Глянул на свои часы: – Сейчас без двадцати три.

– Хочешь обедать? – спросила она, он покачал головой:

– Нет, подождем немного.

Она кивнула:

– Хорошо, подождем…

Он повернулся к ней:

– Ты что-то бледная у меня нынче.

– Разве?

Он спросил озабоченно:

– Скажи правду, Тимофей, ничего у тебя не болит?

– Все нормально, – ответила она.

С первых лет, когда они поженились, а было это около тридцати лет назад, он звал ее Тимофей.

Многие дивились, что это – кличка не кличка, прозвище странное, необычное для женщины – Тимофей?

Но ведь всем же не расскажешь, что Тимофей означает «Ты моя фея», так он прозвал ее в самом начале, так и осталось на годы.

Вот уже и состарились, обоим вместе, как он вычислил, сто восемнадцать с половиной, цифра солидная, не объедешь, не обскачешь, что есть, то есть, а все она для него Тимофей – ты моя фея! Бывает же так!

Он снова глянул на часы. Она спросила:

– Ждешь кого-нибудь?

– Передачу по радио. – Кивнул на маленький транзистор «Юпитер», который на длинном ремне висел у него на шее. – В три десять будет передача.

– Для ветеранов?

– Да, концерт по заявкам ветеранов и, само собой, для ветеранов.

– Послушаем, – с удовольствием сказала она.

Жили они на удивленье всем необыкновенно дружно, должно быть, считанные разы в жизни поспорили друг с другом, а уж по-серьезному не ссорились никогда. Она считала, в этом его заслуга, только лишь его, до того был покладистый, умел обратить все в шутку, уладить, таким уродился, характером весь в покойную маму.

– Ты законченный и абсолютный оптимист, – говорила иногда Ирина Леонидовна, он улыбался, но не оспаривал ее. Однажды, правда, спросил:

– А по-твоему, оптимист не то же самое, что дурак?

– Нет, – ответила она, – отнюдь не то же самое.

Они долго обитали в той замоскворецкой коммуналке, в которой он вырос, куда она перебралась к нему.

Потом они получили квартиру, уже отдельную, со всеми удобствами, в Строгине, двухкомнатную, окнами на запад, просторная лоджия опоясывает комнаты и кухню, а еще через два года – садовый участок, на котором Сергей Алексеевич построил почти без посторонней помощи превосходный домик-крошечку в три окошечка, с верандочкой, с садом на шести положенных сотках, только далеко, под Серпуховом. Расстояние, что и говорить, большое, ехать от дома до участка через весь город не меньше трех часов, но Сергей Алексеевич утверждал совершенно искренне:

– Это очень даже хорошо, потому что, когда приезжаешь на место, начинаешь его особенно ценить и уже отдыхаешь со спокойной душой и с сознанием того, что дальний путь позади. Прекрасное, скажу я вам, сознание, подобное честно выполненному долгу…

Он умел во всем, в каждом жизненном явлении, что бы ни случилось, отыскать светлую сторону. Умел насладиться моментом, не то что иные люди, пренебрегающие настоящим и возлагающие надежды на одно лишь будущее, забывая о том, что будущего, может случиться, никогда не будет. И так бывает…

Сергей Алексеевич то и дело поглядывал на часы, наконец проговорил торжественно:

– Включаю! Прошу внимания…

– Московское время пятнадцать часов десять минут, – начал диктор. – Начинаем передачу. Слушайте концерт по заявкам ветеранов Великой Отечественной войны. – Голос у диктора был чуть глуховатый, но в то же время отчетливо и ясно, как полагается радиодиктору, произносивший слова. – «День победы», музыка Тухманова, слова Харитонова, исполняет Иосиф Кобзон. Эту песню просили исполнить ветераны 14-й стрелковой дивизии…

Приемник «Юпитер» был маленький, чуть больше ладони, однако работал чисто, без перебоев, звуки песни далеко разносились вокруг.

– Послушайте еще одну песню в исполнении Иосифа Кобзона, – сказал диктор, когда певец замолчал. – «Землянка», слова Алексея Суркова, музыка Листова, эту песню просили передать ветераны сорок седьмой армии 1-го Белорусского фронта…

– Моя любимая песня, – сказал Сергей Алексеевич, тихо подпевая про себя:

 
До тебя мне дойти нелегко,
А до смерти четыре шага…
 

Обернулся к жене.

– Знаешь, иногда мне кажется, война кончилась только что, чуть ли не вчера…

Задумался на миг.

– Или приснится что-нибудь такое, оттуда, то будто лежу в медсанбате и ко мне подходит хирург, был у нас такой, невообразимо толстый, но подвижной, быстрый на удивленье, Кирпичов, мой тезка, Сергей Петрович, бывало, подойдет ко мне, спросит: «Как, тезка, скоро ли на Патриарших прудах на коньках друг за дружкой побежим?»

– Разве ты ходил на Патриаршие? – спросила Ирина Леонидовна.

– Нет, я на Петровку ходил, Петровка, двадцать шесть, там очень хороший был каток, вся московская молодежь именно этот каток любила.

– А я не умела кататься, – вздохнула Ирина Леонидовна. – Так как-то и не научилась…

– А знаешь, – продолжал он, чуть приглушив приемник, – на днях мне приснилось, будто я с Мишей Ширяевым в машине еду и Миша нажимает на тормоз, а машина едет все быстрее и вот-вот, кажется, мы угодим прямехонько к немцам…

– Страшно было? – спросила Ирина Леонидовна.

– Во сне-то? Конечно, страшно, – признался он. – Чего скрывать.

Оборвал себя, прислушался.

– Фронтовые друзья Сергея Соколовского, ветераны Северо-Западного фронта, слушайте стихи, которые он посвятил памяти своих однополчан. – Диктор чуть помедлил. – Читает автор, Сергей Соколовский.

Ирина Леонидовна изумленно глянула на мужа:

– Вроде бы твой однофамилец?

– Постой, – сказал он. – Слушай.

 
Сколько лет пронеслось, а мне все еще снятся
Те, с которыми больше уже не встречаться.
Те, с которыми вместе шагал по дорогам,
По горящим военным дорогам-отрогам.
О товарищи-други, как же так получилось?
Вас давно уже нет, я вернулся, я выжил,
Но поверьте, на всю свою жизнь запомню
Полевой нашей почты порядковый номер.
Вот закрою глаза, снова всех вас увижу,
Вы с годами становитесь ближе и ближе.
Я старею, а вы навсегда молодые,
Пусть проходят года, а вы всё молодые…
 

Это был его голос, немного иначе звучавший по радио, и все-таки принадлежавший только лишь одному ему.

Вот он произнес последние слова:

 
Я старею, а вы навсегда молодые,
Пусть проходят года, а вы всё молодые…
 

Сергей Алексеевич еще подождал немного, потом выключил приемник. Она молча, ошеломленно смотрела на него, все никак не могла опомниться.

– Ну и ну! А я и не знала, что ты поэт, – произнесла наконец. – Столько лет живем, а не знала и не подозревала…

– Я не поэт, – ответил он искренне, без всякой рисовки. – Просто иногда пишу стихи, только никому, даже тебе никогда не говорил об этом.

– Напрасно, я полагала, ты от меня ничего никогда не скрываешь.

Он положил руку на ее плечо:

– Прости, Тимофей, больше не буду.

– Выходит, тебя записали на радио? – спросила она. – Когда же?

– Недели две назад. Я решил сюрприз устроить и тебе, и всем нашим.

– Хорош сюрприз, – возразила она. – Я ладно – с тобой вместе слушала, а все остальные твои друзья? А вдруг они так и не включили бы радио?

– Включили, – уверенно ответил он. – Неужели ты думаешь, что я не предупредил их?

Не по-осеннему долгий, жаркий день еще был в самом расцвете. В глубоком синем небе задумчиво проплывали медленные облака, такие легкие, невесомые, казалось, пролетающий мимо самолет скрывался вдалеке, а облака продолжали по-прежнему плыть друг за дружкой, невозмутимые и безмятежные. Рядом на бревно села стрекоза, сказочно красивая, необыкновенной расцветки, вся бирюзово-изумрудно-сапфировая, с длинными, на взгляд колючими усиками. Посидела немного, поводя тугими усиками, словно антеннами, потом взлетела, плавно кружась, как бы предлагая вволю полюбоваться собой, потом метнулась куда-то в сторону, взмыла вверх и скрылась из глаз.

– До чего хороша, – проговорила Ирина Леонидовна.

– Кто?

– Стрекоза, вон улетела, видишь?

– Ничего я не вижу.

Он думал совсем о другом.

Как все-таки странно, удивительно представить себе самое, казалось бы, простое: вот так же будет светить солнце, и медленно увядать трава и вновь наливаться зеленой силой весною, и так же метнутся вверх друг за дружкой неутомимые пчелы, и яблони по весне покроются белым, нежным цветом, а тебя не будет. Никогда не будет. Никогда.

Вот так же, как никогда уже не будет мамы, отца, как не будет тех близких сердцу друзей, которые ушли один за другим в течение этих лет.

Когда-то Миша упрекал его:

– А ты, старый, склонен к философствованиям на мелководье, да-да, не спорь, именно на мелком месте!

– Почему ты так говоришь? – спросил Сергей, нисколько, впрочем, не обидевшись.

– Потому что, сколько ни рассуждай, все одно ничего не исправишь и не добавишь, – ответил Миша, задыхаясь и вытирая платком багровые щеки. – Потому – мой тебе совет: меньше разглагольствуй да философствуй, а больше живи.

– Что значит, больше живи? – спросил Сергей, и Миша ответил:

– Радуйся тому, что живешь, и дело с концом. Уразумел?

Словно бы он еще раз услышал эти грубые благодатные слова.

И в самом деле, стоит радоваться тому, что живешь!

И пусть непрочно, преходяще все то, что живет и радуется на земле, пусть мелки заботы, окружающие нас, и суета, в которой приходится жить, заслоняет подчас что-то значительное, самое, казалось бы, важное.

Но может быть, в этом и состоит главное благо жизни – окунуться с головой в привычные дела, в обыденность, в повседневные заботы, зато тогда уже не останется времени для печальных, горестных размышлений, грустных мыслей, от которых не уйти, не спрятаться.

И еще он подумал о том, что порой сам человек не сознает собственной силы и выносливости.

Когда-то начальник медсанбата, в котором служил отец, говорил: «Защитные силы организма велики и многообразны, мы даже и представить себе не можем, как вынослив и по-своему могуч человеческий организм… – И прибавлял с усмешкой, редко освещавшей хмурое его лицо: – Случается, и валенки с заплатками куда дольше живут, чем новые, только что купленные…»

– Знаешь, – начала Ирина Леонидовна, – чего бы мне хотелось?

Он не сразу ответил, все еще погруженный в свои думы:

– Чего же?

– Чтобы ты прочитал еще раз свои стихи.

– Так ты же уже слышала их.

– Хочу еще раз послушать и смотреть на тебя, как ты читаешь.

Он скупо улыбнулся:

– И смотреть захотелось? Вот ведь какая…

Помедлил немного:

– Ладно, слушай тогда.

И снова прочитал те самые стихи, которые она уже раз слушала.

ИРЛАНДСКИЙ СЕТТЕР

Объявление висело на двери телефона-автомата. Зеленым фломастером по белому полю. Я подошла ближе.

«Совершенно бесплатно отдается щенок, ирландский сеттер, очень красивый, умный, послушный, любит детей, прекрасный сторож, легко поддается дрессировке».

Объявление буквально вопило: возьмите! Бога ради возьмите щенка ирландского сеттера! Отдается, совершенно бесплатно!

А почему, собственно, бесплатно, подумала я. Ведь ирландский сеттер стоит дорого, чуть ли не полтораста рублей просят за щенка, а тут бесплатно? Почему все-таки?..

Мне вдруг захотелось пойти поглядеть на этого ирландского сеттера, что это за чудо-юдо такое, верх совершенства, собрание всех, какие только имеются, собачьих достоинств, которого отдают задарма…

К счастью, оказалось, сеттер жил не очень далеко от моего дома.

Дверь мне открыла девочка, худенькая до того, что, кажется, поистине могла бы проскользнуть в неплотно закрытую дверь автобуса, острые, чуть приподнятые плечи, длинная шейка, огромные, почти в пол-лица, темно-карие глаза в густых ресницах. При виде меня глаза ее блеснули, словно бы стали еще больше.

– Вы насчет щенка? – спросила она. – Насчет щенка ирландского сеттера?

Голос у нее был немного хриплый, слова она произносила торопливо, но довольно отчетливо. На вид ей было не больше тринадцати, от силы четырнадцать в самом начале.

– Да, – ответила я. – Ты угадала.

Улыбка окончательно затопила ее лицо, потом внезапно она стала серьезной, даже испуганной:

– А вы собак в общем-то любите?

– Люблю, – ответила я. – Разве иначе я бы пришла сюда?

– Тогда пойдемте, – сказала она.

Квартира показалась мне большой, низкие потолки, узкий коридор, как оно обычно бывает во всех панельных домах. Мне вспомнились слова одного моего друга: «Живу в панельно-печальном доме под самым низким потолком в Москве, всего лишь два метра сорок».

Нет, здесь потолок был все-таки повыше, должно быть, что-нибудь два семьдесят пять.

Комната, в которую мы прошли, была довольно большая, но до того уставлена различной мебелью, вазами, ковриками, какими-то бюстами, картинами на стенах, что казалась тесной и узкой.

Наверное, хозяева, подумала я, бездумно приобретали случайные вещи, словно в комиссионном магазине, здесь были собраны всякого рода предметы, и рыночная дешевка, и подлинные ценности.

Я села на диван, покрытый довольно красивой золотистой тканью, но с чудовищными зелеными плюшевыми подушками. Девочка сказала:

– Значит, так, меня зовут Ада, а вас как?

Я назвала себя.

– А меня мама звала Лина, я ведь Аделина, но Ларисе больше нравится Ада.

– Кто это Лариса? – спросила я.

– Жена моего папы. Когда мама умерла, папа женился на Ларисе.

Ада повторила еще раз:

– Значит, так…

Одернула на себе коричневый, довольно поношенный свитерок, торжественно произнесла:

– Сию минуту, все будет тип-топ…

И тут же выбежала из комнаты, а спустя мгновение в комнату ворвался, буквально ворвался, словно бы освободившись от неких пут, прелестный темно-рыжий, с подпалинами, лохматый щенок.

Это был чистопородный, без единого сомнения, «дворянин»: широкой лопаточкой морда, хвост закорючкой, толстые лапы – все свидетельствовало о его бесспорном происхождении.

– Вот, – сказала Ада, появившись в дверях. – Его зовут Джерри, и он уже просится.

– Джерри, – повторила я. – Так, так…

Ада испуганно глянула на меня:

– Вам не нравится имя? Тогда можно будет переменить, хотя он уже знает, как его зовут. – И она позвала: – Джерри!

Песик быстро подбежал к ней, встал на задние лапы, а передние положил ей на грудь.

Ада обернулась ко мне, как бы призывая вместе с нею полюбоваться на Джерри.

– Вам что, не нравится его имя? – снова спросила она.

– Почему не нравится? Имя, вернее, кличка вполне нормальная, просто ему скорей подошло бы зваться Шарик, или Тузик, или Рыжик…

– Разве?

Ада погладила щенка по мосластой голове.

– А он еще будет расти, – определила я. – Это будет здоровенный пес, не сомневаюсь!

– Что вы! – Ада замахала обеими руками. – Он больше расти не будет. Он таким и останется, а вы что хотите, чтобы он вырос? Да?

– Нет, не хочу, – сказала я. – Чем меньше пес, тем меня больше устраивает.

– Так он таким и останется! – воскликнула Ада. – Вот увидите, он не станет больше! Ни на один сантиметр…

Как же она жаждала отдать его! Но я все еще никак не могла понять, почему она хочет избавиться от щенка.

– Возьмите его, – Ада сложила вместе маленькие ладони. – У вас доброе лицо, ему у вас будет хорошо, вы его полюбите, его все любят, кроме… – Оборвала себя, потом продолжала снова: – Тут как-то пришла одна женщина, хотела взять Джерри, но у нее были такие злые глаза, что я испугалась за Джерри.

– Кто же его не любит? – спросила я. – Коль скоро начала, давай говори.

– Лариса, – ответила она. – Понимаете, она была в доме отдыха, и вдруг мне подкинули щенка, вот такусенького, чуть больше моей ладони.

– Ты сразу поняла, что это ирландский сеттер?

Она густо покраснела, видно, не приучена была лгать.

– Я все поняла, – сказала, отведя глаза в сторону. – Да и как было не понять? Но ведь Лариса никогда не взяла бы беспородную дворняжку!

– И тогда ты придумала окрестить его ирландским сеттером?

Ада кивнула:

– Да, именно тогда, и сама ему имя придумала.

– А почему именно ирландский сеттер? – спросила я. – Почему, скажем, не пудель, или эрдель, или еще там какой-нибудь высокопородный?

– Ларисина лучшая подруга Сильва недавно купила за бешеные деньги ирландского сеттера, – пояснила Ада. – Вот тогда я и подумала, пусть щенок будет тоже ирландский сеттер.

– А Ларисе он понравился?

Ада улыбнулась:

– Не то слово. Она в него просто влюбилась.

– Уже хорошо, – заметила я.

– Вы дослушайте до конца, – грустно сказала Ада. – А потом к нам пришла Сильва и увидела Джерри.

– И разоблачила тебя? – продолжила я. Ада вздохнула:

– Она как только увидела Джерри, так сразу же: «Это ирландский сеттер? Тогда я королева Нидерландов, никак не меньше». Я ей подмигиваю, дескать, помолчите немного, а она свое лупит: «Это дворняжка, самая настоящая». Я говорю: «Нет, это ирландский сеттер, его специалисты смотрели и все сразу поняли, он очень высокопородный». А Сильва опять: «У вас есть родословная? Вы уже зарегистрировали его в клубе? Кто еще его видел?» – Ада махнула рукой: – Одним словом…

– Одним словом, – повторила я вслед за нею, – Ларисе все стало ясно.

– Да, – печально согласилась Ада. – Все сразу.

– И что же?

– Она вдруг переменилась, возненавидела Джерри. Если он встречался ей в коридоре, она начинала ругаться, всюду эта паршивая собака лезет. А однажды, я сама увидела, она пнула его ногой. Джерри как завизжит…

Мне показалось, что в Адиных глазах блеснули слезы.

– Лариса дома? – спросила я.

– Нет, она в доме отдыха вместе с папой.

– Опять в доме отдыха? – непритворно удивилась я.

– Опять, – ответила Ада. – Тогда она была одна, а теперь вместе с папой.

– Понятно, – сказала я.

– Они уже скоро приедут, – добавила Ада.

Мне захотелось поглядеть на Ларису. Мысленно я уже представила себе ее: пышущие здоровым румянцем пухлые щеки, волосы белокурые, в химической завивке, грудастая и глаза, должно быть, выпуклые, с жестким взглядом…

– Вот она, – сказала Ада, – вместе с папой…

Фотография висела на стене, возле гипсового бюста некоей полнощекой нимфы, усевшейся на полированной тумбе. Мне вспомнилось, кажется, вот такие тумбы, круглые, резные, называются консолями.

Ада, я заметила это сразу, походила на отца, те же большие глаза на нервном, подвижном лице, тот же высокий, чуть нависший над бровями лоб, но Ада была миловидна, а отец довольно невзрачен, наверное, невысокий, узкоплечий…

А вот Лариса оказалась совсем не такой, какой я вообразила ее. Она выглядела очень юной, узкое лицо, тонкие, плотно сжатые губы, взгляд пристальный, немного даже печальный, ушедший в себя. Она удивила меня, нет, совсем не такой она мне представлялась.

Ада словно бы угадала мои мысли:

– У Ларисы необыкновенно сильный характер, она всех под себя подминает…

– Верю, – сказала я. Мне был знаком такой тип женщин, внешне кажущихся беспомощными, наивными, чуть даже печальными, а в сущности своей цепких, жестких и неуступчивых.

– Конечно, она нам с папой помогла, – медленно, словно бы уговаривая саму себя, произнесла Ада. – Когда мама уже не могла ходить, Лариса стала бывать у нас каждый день; она ведь тогда в районной поликлинике хирургической сестрой работала, приходила к нам, ухаживала за мамой…

Она не сказала, но я поняла, наверное, безошибочно: поначалу тихая, словно бы робеющая, словно бы незаметная Лариса постепенно стала все чаще являться в дом, в котором, она это понимала, уже готовилось освободиться для нее желанное место – место хозяйки. Будто я сама, своими глазами видела, как она ловко, умело делает то, что положено делать: ухаживает за больной, кормит здоровых, встречает с работы отца семейства, провожает его дочь в школу…

А потом…

А потом, когда в семье осталось только двое – отец и дочь, Лариса окончательно сумела стать необходимой, тогда уже постепенно, методично и обдуманно стала забирать в свои руки все, что следовало забрать.

Я спросила:

– Вот это все, – я обвела вокруг себя рукой, – это все было и при маме?

– Что вы! – почти испугалась Ада. – Да никогда в жизни! Мама любила, чтобы было просто, очень чисто и побольше воздуха…

«А все эти картинки, коврики, бюсты и тумбочки забирают весь оставшийся воздух», – чуть было не сказала я, но вовремя спохватилась, промолчала. В конце концов, не мое это дело. И все же, все же я ничего не могла с собой поделать, судьба этой девочки тронула меня за живое, казалось, я знаю чуть ли не с самого дня рождения и ее, и все обстоятельства жизни маленькой семьи, жизни, в которую однажды вкралась и осталась уже навсегда чужая женщина по имени Лариса с пристальным, немного печальным взглядом. Должно быть, Лариса была поклонницей моды, самой что ни на есть преданной, самой верной. Пошла мода на старую мебель, и комнаты стали обрастать древними, изъеденными шашелем тумбочками и секретерами, стало модно завешивать стены картинами, и она завесила все стены, повсюду либо картина, либо коврик, или вышитая бисером салфетка неведомого назначения, трудно отыскать хотя бы один свободный клочок обоев. Последние годы модно держать собак, и Лариса воспылала желанием заиметь собаку.

И тут как раз оказался под рукой подброшенный Аде щенок – ирландский сеттер, самой модной и, по слухам, крайне редкой породы…

Мне подумалось, Ада не любит Ларису, не может ее любить, уж больно они разные, непохожие одна на другую. И Лариса, надо думать, не любит девочку. Интересно, как она относится к своему мужу, Адиному отцу?..

– Джерри хорошо поддается дрессировке и очень любит музыку, – сказала Ада, она явно не захотела поддерживать разговор о Ларисе, и я тоже не стала больше говорить о ней.

– Любит? – повторила я. – Вот хорошо.

– Правда, хорошо? – с надеждой спросила Ада.

Все-таки она решила добить меня окончательно. И я сдалась. Я с самого начала задумала сдаться.

– Правда, – сказала я. – Я тоже люблю музыку, мы будем с ним слушать вместе. У меня есть хорошие записи.

Лицо Ады мгновенно просветлело:

– Вот его поводок…

Она наклонилась к Джерри, прицепила поводок к его ошейнику, пес изловчился, лизнул ее в нос. Я увидела, по щекам Ады покатились слезы.

– Чего не надо, того не надо, – заметила, я. – Не беспокойся за него, поверь, ему у меня будет хорошо.

– Я знаю, – вздохнула Ада. – Я уверена, что ему будет у вас хорошо, только, понимаете, я так к нему привыкла…

Джерри, должно быть, тоже привык к ней: не хотел идти, обеими лапами упирался в пол и, когда я дернула к себе поводок, стал жалобно повизгивать.

– Иди, Джерри, – приговаривала Ада, гладя его по голове, – иди, милый… – Подняла глаза на меня: – Он очень любит детей.

Должно быть, боялась, что я почему-либо еще передумаю.

– Любит детей? Это хорошо, – заметила я.

Мы двинулись с Джерри к дверям. Он упирался вовсю, но я была сильнее. И мы вместе вышли на улицу.

На стоянке такси было всего две машины. Водитель одной из них покосился на Джерри, угрюмо буркнул: «С собаками не беру», – и снова уткнулся в газету «Московская правда». Второй водитель был немного приветливей, вздохнув, оглядел нас с Джерри:

– Далеко ехать-то?

Я назвала улицу.

– Знаю, – сказал водитель, он был молодой, смазливый и, видно, сознавал свою привлекательность. Картинно улыбнулся мне, блеснув отменными, один в один, зубами:

– Хоть бы дворнику своему лапы хорошенько протерли, а то загваздает сиденье, другие пассажиры будут обижаться…

– Это не дворник, – гордо объявила я. – Это ирландский сеттер.

Водитель прищурил глаза. Он был не по годам тертый, бывалый московский таксист, знал что к чему, умел во многом разбираться, и его наверняка нелегко было провести.

– Ирландский сеттер? – переспросил он, почти растерянно взглянув на меня, должно быть, моя безапелляционная наглость поразила его наотмашь. Покачал головой: – Ну-ну, ирландский сеттер!

Не говоря больше ни слова, я открыла дверцу, вместе с Джерри влезла в машину. И тут я увидела Аду. Она бежала прямо ко мне, запыхавшись, огромные глаза блестят, щеки то вспыхивают, то гаснут.

– Я же забыла спросить ваш адрес…

Я дала ей свой адрес, и она несколько раз вслух повторила: Красноармейская, дом двадцать пять…

Потом сказала:

– Я к вам как-нибудь приду, ладно?

– Ладно, – согласилась я. – Мы с Джерри будем очень рады.

Она просунула голову в салон, Джерри тоскливо тявкнул: дескать, на кого ты меня бросила?

– Ничего, – успокоила его Ада. – Тебе будет хорошо, тебя будут все любить, и взрослые и дети, правда ведь, будут, его будут все любить, и взрослые и дети, правда ведь, будут его любить?

– Будут, – твердо пообещала я.

Я так и не призналась Аде, что у меня нет детей. И никогда не было. Пусть думает, что Джерри привяжется к моим детям, и они тоже привыкнут к нему, и мы все будем хорошо к нему относиться.

Так, думалось мне, ей будет спокойней…