Текст книги "Концерт по заявкам (Повести и рассказы)"
Автор книги: Людмила Уварова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)
Поистине, чужая душа – потемки…
Теперь, после разговора с Олегом, многое стало ясно. Словно пелена разом упала с глаз, и я поняла, что улыбается Прахов чересчур часто, чересчур ласково, что в голосе его звучат излишне сладкие, медоточивые нотки; как же было не понять его сразу, спрашивала я себя, этого ласкового и в то же время настороженного, одержимого тщеславием человека? Болтливого и стремящегося выглядеть наивным, играющего в простодушного, мягкосердечного простака…
А до чего же наивной и по-настоящему простодушной оказалась я! Как легко, быстро поверила не только всем этим письмам, но и ему самому и уже почти составила мысленно план будущего очерка, посвященного идеальной семье Праховых…
Обняв себя руками за плечи, я шагала по комнате из угла в угол. Мне вдруг стало холодно, словно была я не в теплой комнате, а где-нибудь в открытом поле, одуваемая всеми ветрами.
– Дела, – говорила я, шагая от окна к двери и обратно. – Ну и дела…
– Вам противно? – спросил Олег.
– Еще как!
– Мне тоже, – сказал он. – Противно и тошно, и в то же время ничего не могу с собой поделать, не могу позабыть, что он – мой отец!
– Об этом не позабудешь! – вымолвила я.
Он кивнул.
– Я все думал, идти рассказать вам или не стоит? Сперва решил, нет, не пойду, пусть оно так и будет, как идет, а потом чувствую, не могу больше молчать…
– Правильно решил, – сказала я.
– Я как увидел, как вы нажимаете кнопку магнитофона, как слушаете отца и лицо у вас при этом сосредоточенное, словно вы музыку серьезную слушаете, я понял, что не выдержу. Что бы потом ни было, а я все равно все вам расскажу… – Он встал со стула. – Самое печальное другое, то, что я люблю его. Привык любить и не могу, как бы ни старался, разлюбить. Не уважаю, это безусловно, не принимаю очень многого и все равно люблю…
– Бывает, – согласилась я.
– Ладно, – сказал Олег. – Я пошел.
– Пока, – сказала я, протягивая ему руку. – Будь здоров. И спасибо тебе.
Он все медлил, не уходил, будто бы хотел сказать еще что-то и не решался. Наконец спросил:
– Вы не будете писать о нас очерк?
– Само собой, не буду.
– Я понимаю.
Он опять замолчал, потом заговорил снова:
– Отец, наверно, будет ждать вас…
– Пусть ждет, – сказала я.
Он подошел ближе ко мне.
– Я вас вот что попрошу, вы, если можно, не пишите о том, что я вам рассказал. В общем, я понимаю, вы очерка о Праховых писать не будете…
– Не буду, – ответила я. – И фотокорреспондента не пошлю сюда…
– Что вы ему скажете?
– Что скажу? – переспросила я. В самом деле, что сказать? Как вообще, быть?
Олег сложил вместе ладони, похлопал одну о другую.
– У меня к вам просьба…
Сказал и запнулся…
– Что за просьба? – спросила я.
Он все медлил, похлопывая ладонями.
– Если можно, не пишите ничего об отце…
– Писать? – переспросила я. – Ты же знаешь, я не буду о нем писать.
– Вы не поняли меня, – продолжал Олег, стараясь не встречаться со мною взглядом, щеки его пылали. – Я вот о чем, я… в общем, мне не хочется, чтобы о моем отце был фельетон…
– Понимаю, – сказала я.
И в самом деле, я понимала его. Он не уважал отца, презирал ложь, которую отец наворачивал одну за другой, но не любить его не мог. Как бы там ни было, а это был его родной отец, и как бы он ни возмущался им, как бы ни злился на него, но не мог заставить себя перестать его любить и жалеть. Может быть, даже жалеть больше, чем любить. Или, впрочем, одинаково?
– Ладно, подумаю, – уклончиво произнесла я.
– Не надо, – снова повторил Олег. – Что с ним тогда будет?..
Я промолчала. Действительно, для отца это большое жизненное крушение, если в газете появится фельетон, который разоблачит все его выдумки и художества. Но ведь он сам во всем виноват. Один он, никто другой…
С другой стороны, думала я, нельзя же наказать всех тех, кто писал письма в редакцию. Надо прежде всего доказать, что они были одурачены, а не писали, подчиняясь диктату Прахова. А как доказать?
Какая странная, сумбурная, запутанная история…
Олег ушел. Я встала у окна, закурила сигарету.
Попробуй брось курить, когда у тебя такая вот, опасная для жизни профессия!
Уже раз десять я бросала курить и снова нарушала свое слово, и снова бросала.
На этот раз я не курила уже целых три недели и ужасно радовалась: наконец-то, кажется, совсем бросила, даже во сне перестало сниться, что затягиваюсь и пускаю дым…
И вот – не выдержала, закурила опять…
Внизу, во дворе, слабо горел по-ночному тусклый фонарь. Интересно, когда Олег доберется до дому? Через час или раньше? Что скажет отцу, если тот спросит, где он был?
Он вырастет хорошим человеком. Хорошим и правдивым.
Несмотря на все нагромождения лжи, окружающей его, он будет правдивым. А может быть, именно из-за лжи, от которой его воротит, он и станет правдивым, по-настоящему честным?
Мысленно я снова увидела его чуть скуластое, смуглое, как бы хранящее летний загар лицо, красивые, сильные руки…
По-своему он, видно, любит отца. Любит и страдает за него. И жалеет. И боится, вдруг ложь выйдет наружу тогда, как говорит его мать, стыда не оберешься.
Разумеется, я могла бы жестоко наказать Прахова.
Могла бы отгрохать ударный фельетон, такой, мимо которого не прошел бы никто. На четвертую полосу, самый что ни на есть хлесткий.
Виктор Ветров считает, что у меня язвительные фельетоны получаются куда лучше, чем хвалебные очерки. Должно быть, потому, что в похвалах зачастую чересчур много патоки.
Да, я бы уж постаралась, я бы, что называется, пропесочила Прахова с его жаждой славы и подарками, которые он получает из разных городов страны. Показала бы его во всей, как говорится, красе.
У меня даже названия фельетона, одно за другим, вызрели в голове: «Жертва собственного вымысла», «Сказки зимнего леса», «Где конец лжи?»…
Можно было бы придумать и еще более удачное название. И более острое. Бьющее в цель. Надо только подумать.
Нет, не буду думать. И названия не придумаю, и фельетон не напишу. Ни за что не напишу!
Олег же сказал: «Если можно, не пишите ничего об отце…»
Мне снова послышался его немного сиплый, как бы слегка простуженный, мальчишеский голос: «Если можно, не пишите…»
Я не буду писать. Ничего не буду. Это – решено. Но где гарантия, что не найдется кто-то, кто разоблачит отца? Где гарантия, что злая молва, покарав Прахова, не ударит рикошетом без вины виноватых, детей Прахова?
Спать окончательно расхотелось. Даже книга не тянула к себе. Хотелось стоять, глядеть в окно, молча курить. И ни о чем не думать. Но не думать я не могла. Как бы ни старалась, не могла не думать. И все об одном и том же, о Прахове, о его детях и о том, как мне быть, что делать?
8Обычно, приезжая в командировку в другой город, я люблю встать пораньше, пройтись по улицам, поглядеть на утреннее лицо незнакомого города.
Ночью был дождь, а к рассвету все вокруг распогодилось, небо стало ясным, светло-синим, в легких, веселых облачках. Казалось, не осень наступила, а весна, вернее, преддверие весны, к слову, самое мое любимое время…
Навстречу мне спешили люди на работу, проехал трамвай, в Москве трамваи были уже наперечет, постепенно исчезали навсегда, а здесь они звенели, рассыпали искры, и пассажиры на подножках держались один за другого.
Я возвращалась обратно к себе в гостиницу, когда внимание мое привлекла афиша, броская и цветастая: на малиновом фоне фиолетовые буквы, сообщающие о гастролях Московского областного драматического театра. Я подошла ближе. В перечне артистов я увидела знакомую, очень хорошо знакомую мне фамилию.
Странная штука – совпадения! Надо же мне было именно в такой-то день, в такой-то месяц отправиться в командировку в этот город. И – в этот самый день или на пару дней позднее приезжает сюда Игорь, тот, кто был мне когда-то очень близок, ближе всех на свете и с кем уже не приходилось встречаться многие годы…
Я вошла в вестибюль гостиницы, предчувствуя, что сейчас, сию минуту, непременно увижу Игоря.
И еще издали я сразу же увидела его.
Он стоял с каким-то мужчиной возле дверей, ведущих в ресторан, о чем-то говорил с ним. Стоя на некотором расстоянии, я могла свободно, не таясь, хорошо разглядеть его.
Разумеется, он постарел. Мы были ровесниками с ним, потому я хорошо знала, сколько ему лет; как и я, он стоял на пороге своей полусотни.
Правда, он выглядел моложе своего возраста, хотя волосы его сильно поредели, с обеих сторон появились залысины и виски были седые, а седина, как известно, никогда никого не молодила.
Но цвет лица был свежий, и глаза были блестящие, и я подумала, что если зубы остались такими же белыми, то улыбка у него, похоже, должна быть прежней, быстрой, ослепительной.
Мужчина проговорил что-то и, открыв дверь, вошел в ресторан. А Игорь, стоя все там же, возле дверей, закурил, глядя вокруг себя спокойным, пожалуй, даже благодушным взглядом.
Мне был хорошо знаком этот взгляд. Так, бывало, читая газету или журнал, он поглядывал на меня, когда я, скажем, гладила его белье или пришивала пуговицу к его рубашке.
Я все ждала того момента, когда его глаза встретятся с моими. Интересно, как-то он поглядит на меня? Обрадуется или, скорее, удивится: ты-то де что здесь делаешь? Или он останется равнодушным, невозмутимым, как оно бывает при встрече с кем-то решительно чужим, безразличным?
Я не знала, как оно все будет, и потому не отводила от него взгляда.
И – дождалась.
Сперва он бегло взглянул на меня, потом скользнул взглядом дальше, потом все-таки снова вернулся ко мне, – должно быть, что-то, не осознанное им, беспокоило его и он пытался разобраться, что же, собственно, беспокоит?
Карие, с голубоватыми белками, глаза с тяжелыми, чуть нависшими веками внезапно расширились, блеснули. И, наверное невольно подчиняясь неопределенному желанию, он шагнул навстречу мне.
– Вот уж поистине кого никак не ожидал встретить…
Голос был прежний, звучный, четко и ясно выговаривавший слова.
Я протянула ему руку:
– Ну, здравствуй…
– Здравствуй, дружик…
Я вздрогнула. Зачем? Ну зачем он снова назвал меня так, как называл некогда? Много лет назад? К чему такая вот бездумная или вполне осмысленная жестокость?
Я взглянула в его глаза и поняла: это все, что угодно, но не жестокость. Просто взглянул, узнал, удивился, и, может быть неожиданно для него самого, в памяти выплыло слово, которое когда-то произносил так часто…
– Скажи правду, ты больше не сердишься на меня?
– Будет тебе, – ответила я. – Словно маленький!
– Нет, я хочу знать, ты больше не сердишься? Нет?
– Нет, не сержусь, – сказала я.
Я не солгала. Теперь уже я на него не сердилась. Все осталось в прошлом: и обида, и ошеломляющая, не желавшая утихнуть боль, и горечь, и ненависть, да, самая неподдельная ненависть, когда я желала ему всего самого плохого.
А вот прошли годы – и не осталось ни обиды, ни отчаяния, ни, само собой, ненависти.
Правда, равнодушия тоже нет. Я не могла, даже если бы хотела, остаться равнодушной. Ведь что было, то было, я любила его так, как никого никогда не любила впоследствии. Словно он разом вычерпал в моей душе способность любить, присущую мне, оставив лишь чуть-чуть на донышке.
В этот миг, глядя на него, я вспомнила то, о чем с годами вспоминала все реже.
Тогда в комнате был беспорядок, на полу валялись старые его тапки, в открытой дверце шкафа виднелся его плащ, который он почему-то не взял с собой, забыл, наверно. В углу стояла связка книг, он их тоже не взял – Станиславский, Гордон Крэг, воспоминания артиста Юрьева. Он ценил эти книги, я поняла, что он еще зайдет, не захочет расставаться с книгами, потому что они ему нужны.
Простая, беспощадная в своей будничной, обыденной неприкрытости мысль мгновенно обожгла меня.
Да, книги ему нужны, с ними он не может расстаться, а со мной свободно расстался…
Когда я собирала его вещи, наконец, когда он ушел, закрыв дверь и положив на столик в прихожей ключи, дескать, больше ключи ему не понадобятся, я не плакала. Я была даже довольна собой: держусь спокойно, не вызывающе спокойно, а естественно, просто.
Я поняла по его взгляду, что он и удивлен этой моей сдержанностью, и доволен: обошлось пристойно, без скандалов, слез, попреков – и все-таки, в силу мужской своей природы, немного раздосадован, что ли…
Выходит, для меня он ничего не значил, если я так спокойна?
Он хорошо знал мою особенность быстро взрываться, мгновенно реагировать на все события жизни, знал мою несдержанность, импульсивность, горячность, а тут я просто неузнаваема, равнодушно гляжу на его сборы, вежливо говорю: «Всего хорошего», словно провожаю случайного гостя…
Кто знает, может быть, если бы я стала умолять его не уходить, если бы я сказала, что не могу, не представляю себе жизни без него, он бы остался?
Как оно и присуще большинству мужчин, он тоже не любил всякого рода перемен, предпочитая установившийся незыблемый порядок вещей. И надо думать, его раздражала настойчивая цепкость той женщины, его вполне устраивала двойная жизнь; может быть, ему это вскоре бы приелось, и все вернулось бы на круги своя, и все бы обошлось…
Ведь недаром старинная поговорка утверждает, что жизнь прожить – не поле перейти, всяко бывает в жизни, не одни пышки с пряниками, а случаются и ухабы с ушибами…
Но я не хотела просить его остаться. Как бы ни было тяжело и горько, ни за что не стала бы его просить. И потому я старалась сохранить спокойный тон, потому почти весело сказала:
– Всего хорошего…
Недоставало еще некоторых слов, входящих в ритуал подобных безмятежных расставаний:
– Заходите, не забывайте…
Помню, я зажгла тогда все лампы в коридоре, на кухне, в ванной. Зажгла люстры в обеих комнатах и обе настольные лампы.
Почему зажгла – не знаю. Может быть, полагала, что при ярком свете не так страшно остаться одной? Тогда я еще не привыкла к одиночеству. Привычка эта пришла позднее, с годами.
Я подошла к окну, на окне стоял горшок с «декабристом» – вечнозеленым растением, которое раз в год, большей частью в декабре, цветет прелестными розовато-карминовыми цветами.
«Декабрист» не расцветал у нас, должно быть, года два. И вдруг, незадолго до этого дня, расцвел: твердые разлапистые ветки его щедро покрылись алыми бутонами, некоторые бутоны даже распустились.
Первым обнаружил это Игорь.
– Смотри, – сказал. – Какая прелесть!
– В самом деле, прелесть, – сказала я.
– Это – хороший знак, – продолжал он. – В общем, считается доброй приметой.
– Что она означает? – спросила я.
– Исполнение желаний, – ответил он. – Все равно как в картах четыре туза – значит будет все: семейное благополучие, сплошные радости, приятные неожиданности, во всяком случае все самое хорошее…
Он не любил, не умел лицедействовать, хотя и был актер. Я уверена, все это он говорил совершенно искренне, как думал, так и говорил.
Я смотрела на веселые, ярко-красные цветы, осыпавшие зеленые ветви.
Мне вспомнилось в этот момент улыбающееся лицо Игоря, обращенное ко мне, его тяжелые, слегка нависшие веки, отчего глаза казались несколько ироничными, большой, добрый рот.
В ушах вновь зазвучал его голос так ясно и зримо, что я даже обернулась, не вернулся ли он?
Но нет, его не было, ярко горели лампы, цвел «декабрист», в стекле отражались ветки в цветах и бутонах.
Я безжалостно сорвала бутон, надкусила его, вкус у него был горький, словно полынь, потом растерла в ладони нежные, мгновенно вянущие лепестки и вдруг заплакала.
Я не хотела плакать и все-таки не могла удержать слезы.
Я плакала не из-за того, что Игорь ушел от меня, хотя конечно же мне было обидно, больно, нестерпимо горестно, и все же я плакала не из-за этого, а из-за того, что кончилась любовь, которую я любила.
Да, я любила свою преданность ему, постоянную готовность сделать для него все, что только в моих силах, я понимала, что любовь к Игорю, если не бояться громких слов, была со мной всю жизнь.
Помню, как он впервые пришел к нам, увидел книги отца на полках и все стоял, глядя на книги, дивясь и не скрывая своего удивления:
– Как же у вас много книг! Настоящая библиотека!
Вспомнились его письма из армии и то чувство огромного, нетерпеливого, радостного ожидания, которое охватило меня в тот день, когда он должен был вернуться; я встречала его на вокзале, стрелки на вокзальных часах двигались убийственно медленно, время как бы остановилось, я все ходила по перрону, не находя себе места, покоя, и тут подошел поезд, и я издали увидела: он стоит на подножке вагона, отчаянно машет мне рукой…
До чего же стало жаль всего, что было!
Даже не себя, брошенную, жаль, а того пылкого горения чувств, которое я испытывала так часто тогда, когда мысленно молилась: пусть я погибну, пусть умру очень быстро, лишь бы он был жив…
Зачем? Зачем все это? К чему эта одержимость, томительные часы ожиданий, бурное счастье долгожданных встреч, умиротворенный, тихий покой, когда он был рядом, когда ничего не хотелось, только бы ощущать его поблизости, вот здесь, на расстоянии вытянутой руки…
Что это? Суета сует и ничего больше?
Так думала я, стоя в залитой ярким светом комнате, глядя на розовые цветы «декабриста», предвещавшие, по словам Игоря, исполнение желаний…
…– Я скучал по тебе, – сказал Игорь. – Особенно первое время.
Я подняла кверху руку, словно защищаясь от его слов или пытаясь оттолкнуть их от себя.
– Очень тебя прошу, не надо!
– Что не надо? – спросил он.
– Не надо так говорить.
– Но это же правда, поверь. Помню, как я ходил возле твоего дома, думал, вдруг встречу тебя? Стоял под окнами, все глядел наверх. Как-то ты подошла к окну, постояла с минуту, мне показалось, что ты меня увидела.
– Нет, – сказала я, – никого я не видела.
– Я и сам после понял, что ты никак не могла меня видеть.
Он помолчал немного.
– Знаешь, что я понял? Что все мы, люди, зависим от самых простых, обычных явлений, которые сплошь и рядом происходят с нами.
– Америку открыл, – усмехнулась я.
– Нет, в самом деле, ты только пойми меня! Все случилось, если хочешь, как-то против моей воли…
– Я тебя очень прошу, – сказала я. – Не надо об этом.
Он воскликнул:
– Дружик, ты никогда не была деспотичной, что с тобой стало? Начинаешь диктовать мне условия?
– Ничего я не диктую, просто прошу, давай говорить о чем-нибудь другом.
– О чем же? О репертуаре театра? Или о новой роли нашего современника, о которой я мечтаю? Или еще о какой бодяге?
Я помолчала, он сказал:
– Пойдем, посидим в ресторане, позавтракаем вместе? Ты еще не завтракала?
– Нет, не успела еще.
– Вот и прекрасно, посидим за столиком, потолкуем. Согласна, дружик?
– При одном условии, – сказала я.
– Что за условие?
– Пожалуйста, не называй меня дружиком…
– Хорошо, – внезапно покорно отозвался Игорь. – Не буду.
Впервые он назвал меня дружиком после Богородского.
Мы ездили на лыжах в Богородском большой веселой компанией. На следующий день собирались все вместе встречать старый Новый год.
И вдруг, когда мы съезжали с горы, у Игоря подвернулась нога и он упал вместе со своими лыжами.
И – не сумел встать, как ни пытался. Мы бросились к нему, он лежит, хочет встать на ноги и не может. Болит нога.
Мы упросили какого-то дяденьку, ехавшего в «эмке» по направлению к Сокольникам, довезти Игоря и меня. Он нехотя, но все же согласился.
Я поехала вместе с Игорем к нему домой. Всю дорогу он держал меня за руку и говорил:
– Только смотри не убегай сразу, договорились?
– Договорились, – отвечала я.
Тогда я впервые познакомилась с его матерью. Она открыла нам дверь. Игорь, солнечно улыбаясь, сказал:
– Мама, все в порядке, честное слово!
Она была очень худая, даже тощая, видно, что нервная, издерганная, беспокойные глаза, трагически искривленный рот.
– Что? – закричала она. – Говори правду, что случилось?
– Все в порядке, – весело ответил Игорь, с моей помощью доковылял к дивану. – Все очень хорошо…
Но она металась, словно раненая птица, заламывая тонкие жилистые руки, губы ее дрожали, – должно быть, если бы не я, она бы разразилась слезами…
Я сказала:
– Не беспокойтесь, прошу вас. Просто немного растянул связки…
– Где? – закричала мать и бросилась к Игорю. – Покажи немедленно, Игорек, радость моя, где растянул?..
Ему было немного совестно, что все это происходит при мне, он сказал нетерпеливо, почти сердито:
– Перестань, мама, немедленно прекрати, прошу тебя…
Я впервые была у него дома. Комната, в которой он жил со своей матерью, была довольно большой, сильно захламленной, повсюду раскиданы длинные куски шелка различных цветов, на столе стояли какие-то бутылки с разноцветной жидкостью.
– Мама разрисовывает шелк батиком, – пояснил мне Игорь, заметив, как я разглядываю все то, что находится в комнате. – Она у нас художница-надомница…
Он погладил ее по худой ладони.
– Верно, мама?
Она обернулась ко мне:
– Нет, это правда? Ничего серьезного? Скажи мне ты, я вижу, ты – девочка серьезная, на него я не могу надеяться, он все равно правды мне не скажет. Все в порядке? Да?
– Да, да, – ответила я. – Не волнуйтесь, уверяю вас, немного растянул связки, это бывает сплошь и рядом, у меня в прошлом году…
– Может быть, доктора позвать? – она бесцеремонно прервала меня. – Или «скорую», как думаешь?
– Лучше отряд пожарных, – сказал Игорь и снова сердито заметил: – Хватит, мам, слышишь? Я, наконец, уже требую, чтобы ты перестала…
И она затихла. Поставила чайник, принесла на подносе две чашки с чаем, сушки и повидло. Игорь лежал на диване, я сидела рядом, на стуле, мы пили чай и поглядывали друг на друга.
– Значит, завтра ты не пойдешь на встречу Нового года? – сказала я.
Мы все собирались встретить старый Новый год у Али Орловой, самой красивой девочки из всех десятых классов, обладательницы просторной квартиры – редкости по тем временам.
Все было заранее договорено: являемся к Але ровно в восемь, каждый приносит с собой кто что может. Игорь обещал принести вишневую наливку, я – жареные пирожки с капустой, кто-то грозился раздобыть для праздничного стола гуся и зажарить его с яблоками.
– Да, – ответил Игорь. – Мне не придется идти.
Он, видимо, попробовал было шевельнуть ногой, но тут же вскрикнул от боли.
– Надо полежать, – сказала я.
Он усмехнулся.
– Хорошо, что мама вышла и не слышала, как я заорал. Можешь представить, что бы с нею было!
– Она тебя очень любит, – сказала я.
Он махнул рукой:
– Не в этом дело. Она стала такой после гибели отца. Просто узнать ее нельзя…
Я сказала:
– Хочешь, я почитаю тебе?
– А что именно?
– Что хочешь.
– Давай тогда «Три мушкетера». Прочитай про то, как д’Артаньян впервые встретился с тремя мушкетерами.
Я тоже любила эту книгу. И тоже, подобно Игорю, любила перечитывать некоторые места, особенно павшие на душу.
В ту пору мы с Игорем по многу раз читали эту книгу, и я начала читать главу, в которой д’Артаньян, приехавший в Париж, знакомится с Атосом, Портосом и Арамисом и получает от всех троих вызов на дуэль.
Мать Игоря сказала одобрительно:
– Ты читаешь с выражением…
– А как она танцует, – сказал Игорь. – Лучше всех в нашем классе.
– Ну уж, ты скажешь, – усомнилась я.
– Лучше всех, – убежденно повторил Игорь. – Завтра небось напляшешься вволю?!
– Я не пойду, – сказала я.
– Ну да? Правда? – Игорь приподнялся на диване. – Не пойдешь?
– Нет, – сказала я. – Если хочешь, я приду к тебе, и мы вместе встретим старый Новый год…
– И ты опять будешь читать «Три мушкетера»? – спросил он.
– Хоть пять мушкетеров, сколько хочешь…
Он протянул ко мне руку.
– Ах ты, дружик, – сказал.
С тех пор он называл меня «дружик», когда бывал доволен мной, а это случалось нередко.
Мы сели в ресторане за столик, расположенный в углу, там, где вечерами играл оркестр.
Но сейчас оркестра не было, в ресторане сидели считанные люди, и мы могли беседовать друг с другом в тишине и покое.
– Иногда я читаю твои очерки, – сказал Игорь. – Тогда, когда на глаза попадается твоя газета…
– Мог бы разориться и выписать ее, – сказала я. – Нашу газету многие выписывают, там печатаются иной раз очень интересные и даже полезные вещи.
– Бесспорно, – согласился Игорь. – Но, увы, выписать эту газету я не могу…
Я не стала расспрашивать почему, просто сказала:
– Ну что ж…
Подошел официант, Игорь заказал две яичницы, сыр, два салата и кофе.
– Ты мало изменилась, – сказал он, откровенно оглядев меня. – Право же, очень мало…
– А годы идут все равно, – возразила я.
Он кивнул:
– Что есть, то есть. Идут, да не только идут, а бегут, будь они неладны…
Официант принес завтрак, расставил тарелки на столе, кофейник, чашки, молоко, пожелал нам приятного аппетита и удалился. И мы опять остались одни.
– Я понимаю, – начал Игорь. – Ты хочешь знать, как я жил все эти годы…
– Не скрою, хотелось бы знать, – сказала я.
– Я служу в Московском областном театре, сперва был в другом театре, более престижном, но там не сумел ужиться с главрежем и вот уже лет семь в этом театре.
– Доволен?
Он неопределенно пожал плечами:
– Кто знает. Иногда вроде бы ничего, а иногда кажется, убежать бы на край света от всего этого, от репетиций, интриг, подковырок, подкопов, сплетен, от жены, от забот…
Он замолчал. Я не прерывала его молчания.
– Понимаешь ли, дружик…
Он поймал мой взгляд, засмеялся, как мне показалось, несколько притворно. Впрочем, ему, актеру, привычно было притворно смеяться, как и притворно скорбеть.
– Прости, не буду, только не сердись. Так вот, я хочу сказать абсолютно откровенно, что все оказалось совсем не так. Я всю жизнь несчастлив с нею…
Я нахмурилась. К чему теперь все эти излияния?
Он схватил меня за руку:
– Постой, я хочу, чтобы ты выслушала меня, просто выслушала, ну что тебе стоит?
– Хорошо, – сухо сказала я. – Говори.
– Всю жизнь я несчастлив с нею, – повторил Игорь. – И я это понял очень скоро, вот тогда, когда ходил под окнами, все хотел тебя встретить; нет, ты не думай, мне решительно не в чем упрекнуть ее. У нее был всегда ровный характер, она умела управлять своими чувствами, этого у нее не отнимешь…
Каждое его слово камнем падало на меня, он знал, что я никогда не умела управлять своими чувствами, характер мой никак нельзя было назвать ровным. А он, может быть, понимая, о чем я думаю, все-таки продолжал говорить дальше:
– Одним словом, это была и есть натура достойная во всех отношениях, главное, очень какая-то правильная, без сучка и задоринки. И, несмотря ни на что, я был чудовищно несчастлив с нею. Вообрази себе только: у женщины нет ни одного-единственного недостатка. Хоть целый день ищи – не отыщешь: и умна, и добра, и терпелива, и выдержанна, и хозяйственна, и любит меня, ну чего еще можно желать?
И опять его слова, одно за другим, как бы целились мне в самое сердце.
Разве я не была предана ему? Или не любила его?
Согласна, я не была хозяйственной, и выдержки у меня тоже не хватало, и терпения, самого обычного, нормального, присущего огромному количеству женщин, тоже не было. И я не была экономной, не умела рассчитывать наши небольшие деньги, растянуть их так, чтобы подольше хватило. И еще множество других недостатков можно было насчитать у меня, но я любила его. Любила так, как, не сомневаюсь, никто никогда его любить не будет.
– У нее не было ничего такого, к чему можно было бы придраться, – продолжал Игорь. – Это, если хочешь, ужасно! До того ужасно, что я тебе передать не могу…
– Перестань, – сказала я. – Начал уже малость выкаблучиваться…
Он отодвинул от себя чашку с остывшим кофе.
– Клянусь тебе, нет! Я тебе не солгал ни одного слова, веришь?
Глаза его смотрели на меня с той покоряющей убежденностью, которую я хорошо помнила до сих пор и которой никогда не могла противиться.
– Ладно, верю, – сказала я.
Он удовлетворенно вздохнул.
– То-то же, верь мне, девочка…
Я усмехнулась.
– Чего ты смеешься?
– Седая уже девочка, довольно-таки старенькая…
– Ладно, – сказал он. – Не будем спорить. Слушай дальше. Идет?
– Хорошо, – ответила я.
– Веришь, мне до смерти хотелось вывести ее из себя, вздрючить, чтобы она перестала владеть собой, чтобы перестала быть безупречной…
– Тебе удалось хотя бы раз вывести ее из себя?
– Пожалуй, да. И не один раз…
Мы с ним ссорились преотчаянно. Взрывались почти одновременно, вспыхивали, словно подожженная спичкой солома, политая бензином. Орали друг на друга, одинаково бледнея от ярости, волнения, гнева. И потом, наоравшись, внезапно затихали. И не помнили зла.
И мирились очень быстро.
Иногда я, чаще он подходили друг к другу, протягивали один другому мизинец: так когда-то мы мирились в школе.
– Мир?
– Мир.
– Да будет так!
И все кончалось смехом. И снова мир до первой ссоры. И – снова ссора, которая неминуемо кончится миром…
…– Я вел себя с нею преотвратительно, – снова начал Игорь. – Подчас я ненавидел сам себя за свое хамство, за грубость, я запросто кидал ей в лицо оскорбительные жуткие слова…
– А она что же? – не выдержала я.
– Она всегда оставалась сама собой, то есть ровной, спокойной, терпимо относилась ко всем моим безобразным выходкам. Иногда мне казалось, что она поступает так терпимо и всепрощающе со мной лишь потому, что хочет, чтобы я чувствовал себя по отношению к ней обязанным. Дескать, вот ты какой, грубиян, походя обижаешь меня, а я тебя прощаю. Я все стерплю и прощу.
– Не понимаю, почему это так бесило тебя? – спросила я.
Рот его скривился в усмешке.
– Думаешь, я знаю? Может быть, я не смогу тебе вразумительно объяснить все как есть, но бесило это меня несусветно. Я ее просто не мог видеть из-за этого…
– Напрасно, – сказала я. – А мне кажется, что она в общем вполне достойно себя вела…
Он хитро прищурил глаза:
– Достойно? Сейчас я тебе скажу одну вещь, и ты уже больше так говорить не будешь. Она ненавидела одного человека, она просто имени его не могла слышать…
Он замолчал. Я спросила, заранее зная ответ:
– Кто же этот человек?
– Ты, – сказал он. – Она буквально не выносит тебя по сей день! Стоило мне сказать о тебе что-нибудь самое нейтральное, ну, например, скажем, что ты любишь крепкий чай или боишься червяков, и я видел, как она моментально взвивалась. Вся ее воспитанность, вся внешняя деликатность пропадала к чертовой бабушке. Она свирепела, глаза становились совершенно белыми от ярости, губы начинали дрожать.
– Странно, – промолвила я. – Я же ей не причинила никакого вреда. Скорее, если уж на то пошло, то она мне, но уж никак не я ей…
– Помнишь, – спросил он, – твой отец как-то рассказывал об инерции человеческих поступков? Об инерции делания зла или добра?
– Помню, – сказала я.
Мне вспомнился тот, теперь уже далекий вечер, капель за окном, оглушительный, по-весеннему веселый крик воробьев на еще голых ветвях старого тополя во дворе.
Отец пришел с улицы, сказал:
– Нынче первый по-настоящему весенний день…
Я пошла вслед за ним на кухню. В нашей маленькой семье отец был, как он сам выражался, распорядителем по хозяйственной части.
