Текст книги "Концерт по заявкам (Повести и рассказы)"
Автор книги: Людмила Уварова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)
Вернувшись домой, я первым делом накормила своих подшефных, собаку, кота и голубя, вывела погулять собаку и отправилась в редакцию на всю ночь, мне предстояло дежурить до утра.
Ехать надо было до метро «Кировская». Редакция находилась неподалеку от моего бывшего дома, зато на довольно большом расстоянии от нынешнего.
В вагоне было много народу, неподалеку от меня сидели две молодые девушки, уткнувшись в книги, возле них стоял пожилой человек, читал газету, рядом старуха в пуховом платке, низко надвинутом по самые брови, перелистывала иллюстрированный журнал, «Смену» или «Экран».
«Страна читателей» – вспомнился мне заголовок статьи французского издателя, недавно приезжавшего в Москву.
Статья была напечатана в нашей газете, на первой полосе. Автор непритворно удивлялся пылкой любви к печатному слову, которая характерна как для совершенно молодых, так и для старых людей.
Я кинула еще раз взгляд на девушек с книгами, на пожилого человека, читавшего газету, на старуху с журналом и подумала, что наш «ас фотоискусства» Ардик Моргунов наверняка нащелкал бы с десяток жанровых снимков с натуры в различных ракурсах.
В руках у меня тоже была книга – «Избранное» моего любимого Грина, но я так и не раскрыла ни одной страницы, потому что глядела в окно, за которым на равном расстоянии мелькали огни тоннеля, и отдавалась бесполезному, бесцельному занятию – думам о том, что могло быть и чего не случилось…
Напротив меня на скамейке уселись трое юношей. Я хорошо разглядела всех троих.
Один – здоровяк, с виду добродушен, одет в роскошное светло-серое кожаное пальто.
Другой одет в нейлоновую куртку, которые теперь почему-то предпочитает носить молодежь, может быть, потому, что такие вот куртки практичны, легки и хорошо держат тепло.
У него круглое, почти детское пухлощекое лицо, одна рука на перевязи, должно быть, вывихнул или сломал.
Третий, самый из всех высокий, но неуклюжий, нескладный, откровенно некрасив. Наверное, он сознает свою непривлекательность, потому что лицо его хранит ироническое выражение, видимо ставшее уже привычным.
Он как бы хочет сказать: «Меня ничто не интересует, мне всё до лампочки, и вы все тоже мне не нужны…»
Но я поймала случайно его взгляд, брошенный на девушку, сидящую рядом, и сразу же безошибочно поняла, что он тянется к радостям жизни, пожалуй, даже сильнее, чем его друзья.
Девушка – самая обычная, в меру толстенькая, розоволицая, пышные рыжеватые волосы выбиваются из-под вязаной шапочки, простенькие, неумело подмалеванные глаза кокетливо прищурены, пухлые, простодушные губы слегка тронуты светлой помадой…
Трое юнцов, встав со скамейки, окружили девушку тесным кольцом и, что называется, выкаблучиваются: подшучивают друг над другом, острят, стараясь привлечь ее внимание.
Особенно усердствовал здоровяк. Правда, его товарищ с перевязанной рукой не отставал от него.
Уж как они потешались друг над дружкой! Как изощрялись во всевозможных остротах, стремясь превзойти один другого…
Кажется, если бы было можно, они бы прошлись колесом по вагону в честь своей случайной соседки.
И только тот, некрасивый, невзрачный, сохранял ироническое, отсутствующее выражение лица, дескать, что мне до вас до всех, вы для меня ровным счетом ничего не значите…
Девушка ежилась, пожимая плечами, улыбалась, порой даже хихикала, должно быть сознавая себя королевой, желанной и недоступной, потом вдруг воскликнула:
– Это что, уже «Библиотека»?
И мигом вскочила с места.
Юноши, оставленные ею, одинаково грустно проводили ее взглядом.
Печальнее всех глядел ей вслед самый некрасивый, должно быть скрывая от товарищей, что внезапно влюбился в нее.
А я подумала, что девушка, выскочив из вагона, может быть, упустила случай, который сам плыл ей в руки?
И может, быть, именно с кем-то из троих, со здоровяком в кожаном пальто или с другим, в нейлоновой куртке, а вернее всего, возможно, и с самым из них некрасивым, она могла бы быть счастливой…
В молодости на моем счету было много упущенных возможностей, я пропускала их одну за другой.
Кто знает, вдруг и эта девушка решила, что одной возможностью больше или меньше дела не меняет?
Впрочем, судя по ее лицу, по простеньким, не очень выразительным глазам, она не слишком-то часто предпочитала размышлять о перипетиях своей жизни…
Потом я села на освободившееся место, рядом с молодой женщиной и с мальчиком, должно быть ее сыном, лет шести на вид.
Она была миловидна, чудесная кожа, нежная и белая, умело подсиненные веки, хорошие густые волосы, на которые была накинута тонкая шерстяная косынка.
Она поправила малышу воротник пальто, и я увидела обручальное кольцо, но не на правой, а на левой ее руке.
И тут в голове моей возникла история: у нее недавно умер муж, может быть, он был летчик, погиб в авиакатастрофе или просто умер от болезни, и потому она носит кольцо теперь на левой руке…
Живет она одна с сынишкой, и мальчик постепенно забывает об отце, хотя время от времени вдруг спросит:
– Где папа?
И она не знает, что же ему сказать, и даже рада, когда видит, что он постепенно забывает…
И все-таки ей грустно, потому что может статься и так, что он и вовсе перестанет вспоминать об отце…
Я пристально вглядывалась в нее, мне казалось, что я все правильно вычислила, но тут она повернулась ко мне лицом, спросила напрямик:
– Послушайте, у меня что-то не в порядке?
– Что? – переспросила я. – Что не в порядке?
– Уж и не знаю что, – она усмехнулась, блеснули мелкие, как у белки, зубы, и вдруг все ее лицо разом изменилось, стало хищным, отталкивающим, а история, которую я ей придумала, внезапно показалась мне начисто фальшивой и нереальной.
Что за фантазии иногда приходят мне в голову!
Мысленно я хорошенько выругала себя, а вслух сказала:
– Нет, нет, все у вас в порядке, просто я задумалась и машинально, совершенно машинально смотрела на вас…
Она скривила губы, может быть, хотела сказать что-то язвительное, но передумала, схватила сына за руку и вскочила с места.
Из окна вагона я еще раз увидела ее с мальчиком, она стояла на перроне, держа мальчика за руку, выражение ее лица было сердитым, напряженным, и мне подумалось, что она не поверила мне, я ей была откровенно неприятна, – в самом деле, уставилась на нее, словно увидела невидаль какую, и теперь она ждет следующего поезда, чтобы ехать, но уже без меня…
Когда же наконец я перестану сочинять и выдумывать? Скоро ли настанет конец моим причудам и фантазиям?..
Выйдя из вагона метро, направляясь к выходу, я обратила внимание на большую надпись:
«Выход с противоположной стороны».
«Это наша заслуга, – подумала я, читая немногие слова этой надписи. – Только наша…»
Наверно, так оно и было на самом деле. Года три тому назад мы опубликовали письмо старого машиниста метро, ушедшего на пенсию.
Он писал о том, что надпись, которая часто встречается на станциях метро: «Выхода нет», играет порой роковую роль.
«Ведь до сих пор немало людей, которые верят различным приметам, совпадениям, одним словом, суеверны не по-современному; представьте себе, идет такой человек, у него какое-то житейское затруднение, он мучается, страдает и, случайно подняв глаза, видит словно бы ответ своим мыслям: «Выхода нет».
Право же, даже и вовсе несуеверный человек может расстроиться из-за этой словно бы не случайно попавшейся на глаза фразы».
После опубликования письма старого машиниста газета напечатала еще несколько писем, и вот уже в течение нескольких лет объявление «Выхода нет» на станциях Московского метро заменено на «Выход справа», или «Выход слева», или «Выход с другой стороны».
Как бы там ни было, а газета сделала доброе дело…
В редакции было пустынно. Все давно разошлись по домам. Секретарь главного Алла Тимофеевна встретила меня словно сестру родную:
– Наконец-то, Настенька! А я уж заждалась тебя…
Я спросила:
– Почему? Разве я опоздала?
– Ты мне нужна, просто необходима!
Алла села напротив меня, а я приготовилась слушать.
Мы с нею считаемся приятельницами, хотя, кроме как в редакции, нигде не встречаемся. Алла вообще никого не приглашает к себе с тех пор, как неожиданно выскочила замуж за человека лет на пятнадцать моложе ее.
У нее взрослый сын от предыдущего мужа, у сына – двое близнецов, которых она не называет внуками, а говорит о них просто:
– Мальчики моего Юрки…
В свой черед мальчики не смеют называть ее бабушкой, а только по имени – Аллой.
По-моему, Алла – современный тип бабушки. Теперь бабушки уже не те славные, покорные внучатам старушки, отдающие им все свои оставшиеся силы и всю любовь.
Теперь бабушки прежде всего стремятся выглядеть моложе своих лет, отказываются возиться с внуками по причине постоянной занятости, почти все продолжают работать и стараются не отставать от жизни ни на миг.
Алла именно такая бабушка и есть. Хотя она и малость постарше меня, но не желает сдаваться, одевается в платья кричащих расцветок, носит джинсы, накладывает на лицо щедрую косметику и всерьез считает себя неотразимой.
Впрочем, некоторым мужчинам в нашей редакции она кажется пикантной. Есть в ней этакая чертовщинка, то ли во взгляде карих, нарочито томных, словно бы постоянно усталых глаз, то ли в походке или в пухлом, с чуть вывернутыми губами рте…
Меня она зовет жилеткой – любит плакаться и жаловаться только мне.
– Перед всеми, – говорит она, – я – огурчик, всегда веселая и ухоженная, а перед тобой, как в бане, хочется раздеться и расслабиться…
– Слушаю, – сказала я. – Что случилось? Поссорилась с Альфредом или с Юркой?
Альфред – ее муж, Юрка – сын. Алла попеременно ссорится то с одним, то с другим, что не мешает ей безумно любить обоих.
– Нет, с ними я пока в мире, – ответила Алла. – На сегодняшний день в мире, – подчеркнула она. – Но в последнее время вдруг все навалилось на меня, ты только послушай…
Она стала загибать свои длинные с красными ногтями пальцы:
– Подумай только, как нарочно, одно к одному: красила волосы, переложила черной краски, теперь, видишь, черная-пречерная, словно галка…
Она провела ладонью по своим тщательно уложенным, но и в самом деле излишне черным волосам.
– Потом, молоко вчера кипятила, позвали к телефону, когда отговорила, словно роща золотая, гляжу – сожгла кастрюлю; потом, Сережа, мальчик моего Юрки, как мне сказали, начал курить, я до того расстроилась, что давление тут же подскочило, чувствую, затылок стал как свинцовый, но у меня же Альфред, как тебе известно, мужик в самом соку, зачем ему слушать мои жалобы? Так я виду не подаю, морду крашу, улыбаюсь зазывно, а сама втихомолку раунатин с допегитом глотаю; мало того, платье в ателье отдала шить, вчера была первая примерка, обузили до ужаса, – значит, пороть и все сначала мерить, а как получится, не знаю. Книгу взяла в нашей библиотеке, потеряла, честное слово, сама не знаю, куда она подевалась, в общем – сплошные неприятности…
– Все вместе выеденного яйца не стоит, – сказала я.
Она вынула зеркальце и помаду из сумочки, провела мизинцем по бровям, подкрасила губы, внимательно оглядывая себя.
– Самая главная неприятность – впереди, старость, – сказала со вздохом. – И никуда от нее не денешься…
В душе я была полностью согласна с Аллой, но, чтобы хоть как-то утешить ее, недаром же она называла меня своей жилеткой, сказала:
– Ничего, ты еще молодцом, на добрый десяток выглядишь моложе своих лет…
Лицо Аллы мгновенно прояснилось.
– Дай честное слово, не врешь?
– Хоть сто честных слов, не вру…
Она еще раз вдумчиво оглядела себя в зеркальце.
– В общем, ты права, я еще в самом деле ничего…
Улыбнулась мне и выпорхнула из дверей. И я подумала о том, как мало нужно человеку, чтобы ощутить себя счастливым. Всего-то навсего несколько добрых слов, – пожалуй, иной раз и этого хватит…
Я осталась одна в приемной. Дверь в кабинет главного редактора была открыта, чтобы я могла подойти к любому телефону.
Впрочем, в эти часы обычно никто уже не звонил. Дежурные большей частью либо читали часов до двенадцати, либо предпочитали спокойно лечь спать на диване в кабинете главного.
Я уже решила было устроиться поуютнее на диване, зажечь настольную лампу и раскрыть на нужной странице недочитанную книгу Грина.
Не тут-то было! Не успела я вынуть книгу из сумки, как в приемную вошел Виктор Ветров, завинформацией.
Я удивленно воззрилась на него:
– Откуда ты, прелестное дитя? В такое время, когда все нормальные индивиды обычно уже наслаждаются кайфом дома возле своих телевизоров, окуная ноги в разношенные шлепанцы…
– Пошла-поехала, – отозвался Виктор. – Может, ты вообразила, что пишешь праздничный отчет на четвертую полосу?
– Нет, – ответила я, глядя в прищуренные, словно бы невыспавшиеся глаза Виктора. – Ничего такого я не вообразила и воображать не собираюсь…
Мысленно я снова беспощадно, как давеча в метро, выругала себя. Как это я не догадалась, что, должно быть, произошла очередная баталия с Лилькой!
Виктор, некогда красивый, лихой с виду парень, черноглазый, темноволосый, белозубый, с чубом на лбу, типичный украинский парубок, обладавший к тому же неплохим тенором и любивший петь под гитару душещипательные романсы, на глазах всей редакции женился на машинистке.
Елизавета Эдгаровна, или, как все ее звали, Лилька, уже в ту пору выглядела значительно старше своих лет, пышнотелая, на крупном румяном лице выпуклые глаза с прямыми ресницами. Она предпочитала платья исключительно с широким вырезом, чтобы отчетливей показать белую крупитчатую шею.
С первого же дня, поступив к нам в редакцию, она «положила глаз» на Виктора, решив, что он наиболее приемлемый для нее претендент на роль законного мужа.
И он, слабохарактерный, в сущности, почти детски податливый, не сумел противостоять натиску перезрелой девицы и в скором времени переехал из своей коммуналки в ее отдельную обитель в деревянном домике, где-то на далекой окраине Москвы.
– Лилечка – человек энергичный, – уверял всех нас Виктор. – Лилечка всего может добиться…
Между мною и Виктором есть одна тайна, известная только лишь нам двоим.
Было это давно, спустя примерно года два после того, как я разошлась с мужем.
Случилось так, что однажды, после какого-то долгого редакционного совещания, Виктор проводил меня до дому и зашел ко мне выпить чаю.
Он был, как и я, одинок, совершенно свободен и с той поры начал захаживать ко мне. И я постепенно стала привыкать к нему и даже уговаривала себя: «Да, он не очень умен, не шибко интеллектуален, но он добрый, мягкий, с ним спокойно, мне будет с ним легко…»
Так продолжалось долгое время. Потом я уехала в командировку, а когда вернулась, то все та же Алла немедленно, в первый же день позвонила мне домой и сообщила новость:
– Лилька из машинного бюро обратала Виктора…
Я не стала расспрашивать его, как это все случилось, не стала выяснять отношения. Пуще всего я боюсь выяснять отношения, требовать объяснений, длительных и всегда бесполезных разговоров.
Я встретила Виктора через два дня в редакции, весело, как ни в чем не бывало поздоровалась с ним и прошла мимо. И он, я поняла это по его глазам, вздохнул с облегчением: ничего страшного не произошло, я ни в чем не упрекаю его, не собираюсь скандалить и требовать правды, одной только правды, ничего, кроме правды…
С той поры прошло уже немало времени. Давно уже все позабыто, погребено, как выражаемся иной раз мы, газетчики, под грузом лет. А сам Виктор, привыкнув делиться со мной, приходя в редакцию, первым делом начинает рассказывать о всех перипетиях своей семейной жизни, которую нельзя назвать удавшейся.
По-моему, он так и не сумел полюбить Лильку, однако боится ее не на шутку.
Должно быть, в скором времени он успел убедиться в своей ошибке, но уже ничего нельзя было поправить, от Лильки невозможно было избавиться, она вцепилась в него поистине как бульдог, а потом пошли дети, один за другим.
За неполные девять лет брака Лилька родила пятерых, троих мальчиков и двух девочек. Ходили слухи, что недалек день, когда на свет появится шестой.
Разумеется, она ушла с работы, единственным работником в семье остался Виктор, материально им жилось не ахти, хотя за эти годы они переехали из деревянного дома на окраине в большую, просторную квартиру на Ленинском проспекте (выхлопотал наш главный). Но вся беда заключалась в том, что Лилька постоянно донимала Виктора скандалами, сценами ревности, пустыми, беспочвенными придирками, и он, доведенный ею до белого каления, нередко оставался ночевать в редакции.
Тогда утром в редакцию обычно являлась Лилька, значительно погрузневшая за эти годы, не здороваясь ни с кем, прошествовав по извилистым коридорам редакции, она непременно находила Виктора, где бы он ни обитал в эту минуту – в буфете, в фотолаборатории, в кабинете главного редактора или в подсобке вахтера.
Разыгрывалась немая сцена, в которой Лилька сверкала глазами, а Виктор, напротив, прятал от нее виноватый взгляд.
И все кончалось апофеозом, ставшим привычным: Виктор шел опустив голову, так, словно его ведут на заклание, а позади него шагала неумолимая Лилька, препровождая непокорного мужа в семейное гнездо.
Я с грустью смотрела на бледное, даже словно бы немного отечное лицо Виктора.
Как же он изменился за эти годы!
Вдруг разом постарел, поскучнел, когда-то огневые яркие глаза стали равнодушными, возле губ появились брюзгливые складки.
– Слушай, старуха, – он протянул мне письмо в синем конверте. – Снова все о той же семье Праховых…
– Мне кажется, весь город сговорился писать о них, – сказала я.
– Именно так.
Он присел возле меня на диван.
– В отделе писем хоть целую полку можно посвятить письмам о семье Праховых, – сказала я.
Виктор зевнул, закрыв на секунду глаза.
– Наверно.
– Ты что, не выспался? – спросила я.
– Нет, это я так, на нервной почве. Вернемся к Праховым, бывают же такие люди, верно?
Слегка заплывшие глаза его мечтательно сощурились.
– Да, бывают, – согласилась я.
Семья Праховых жила в небольшом городке, под Вязьмой; было их всего пятеро: отец, мать, трое детей.
Полгода тому назад наша газета объявила конкурс среди читателей: «Лучший человек, которого я знаю».
Само собой, было получено много писем: читатели, как я успела убедиться за годы своей работы, любят по любому поводу обращаться в газету. Иные читатели предпочитают, чего, кстати, я никак не могу понять, знакомить общественность посредством газеты со своими личными, даже интимными перипетиями.
Порой мне хочется собственными глазами увидеть того человека, который пишет для всеобщего сведения:
«Мы познакомились на танцплощадке, через два дня подали заявление в загс. Три месяца жили хорошо, а потом она оказалась такой стервой, что даже и вообразить себе трудно».
И приводит различные примеры, характеризующие стервозность своей избранницы. И просит через газету хорошенько наказать ее, чтобы в другой раз неповадно было…
Однажды я не выдержала, получив подобное послание, отправилась поглядеть на того, кто писал его, благо писавший это письмо жил буквально рядом со мной, в следующем переулке.
Я позвонила в квартиру, и – надо же так – он сам открыл мне дверь. Я сразу узнала его, потому что представляла себе именно таким: еще молодой, лысоватый, с усиками на узком, треугольном лице, бегающие глаза, умильно сложенные губы…
Я спросила:
– Здесь живет товарищ Ильин?
– Здесь, – ответил он. – Я и есть Ильин.
Хорошо, подумала я, что у него такая простая фамилия.
– Простите, – сказала я. – Наверно, я ошиблась, вы не тот Ильин. Тот – много старше…
Он игриво спросил:
– Разве я такой уж молодой?
– Да, – ответила я, сходя с лестницы. – Простите, я ошиблась, мне нужен доктор Ильин.
– А я не доктор, – крикнул он мне вслед. – Я – технолог, а не доктор…
Одним словом, письма в редакцию шли потоком: читатели рассказывали о лучших людях, которые когда-либо встретились им. Особенно много писем шло из городка под Вязьмой. И все письма были посвящены не одному человеку, а целой семье. Семье Праховых.
Должно быть, эту семью хорошо знали и любили. Письма о них писали школьники, педагоги, рабочие, врачи, пенсионеры, и во всех письмах было одно и то же: все дружно хвалили эту необыкновенную, прекрасную, счастливую семью.
В самом деле, прежде всего, дети в семье были приемные, но, воспитанные, как родные, в любви и в ласке, они любили своих приемных родителей, а те в них души не чаяли.
Два мальчика и девочка имели свои обязанности и выполняли их: это был закон семьи.
Отец работал завучем средней школы, мать была воспитательницей детского сада.
Каждую осень семья Праховых регулярно отправляла коробки с семенами цветов в различные детские дома, кроме того – посылала туда же посылки с яблоками, сливами и грушами из своего сада.
Праховы регулярно переписывались с воспитанниками детских домов и даже этим летом собирались все вместе посетить какой-нибудь детский дом.
Обо всем этом нам писали подробные письма, приглашая непременно приехать в этот городок, чтобы собственными глазами увидеть эту прекрасную, образцовую, необыкновенно дружную и отзывчивую ко всем людям семью.
– Видно, придется написать обстоятельный очерк о Праховых, – сказал Виктор. – Как ты на это глядишь?
– Тоже считаю, что надо. Прежде всего надо увидеть их своими глазами, хорошенько познакомиться, а потом – писать. Если столько писем, и всё о Праховых, то, безусловно, о них не только надо, но непременно, обязательно следует написать подробный очерк.
– С фотографиями, – сказал Виктор.
– Можно и с фотографиями, – согласилась я.
– Так как, поедешь? – спросил Виктор.
– Кто? Я?
– А кто же еще? Конечно, ты, кто еще сумеет выдать ту самую необходимую дозу душевности, искренности и…
– Ладно, – оборвала я Виктора. – Тебя уже понесло.
– Одним словом, как ты смотришь на то, чтобы отправиться в командировку?
– Средне-положительно.
– Почему все-таки средне, а не полностью положительно?
– Ты же знаешь, у меня дома есть кое-какой народ…
– Ах да, – вспомнил Виктор. – Твой живой уголок.
Подобно мне, Виктор тоже очень любит животных.
– Так, стало быть, – Виктор начал размышлять вслух. – Разумеется, оставить их невозможно, надо, выходит, придумать, кто с ними останется?
– Тот, кто остается обычно, когда я уезжаю.
– Ардик?
– Он самый.
Ардик Моргунов – надежный друг, на которого можно положиться.
Когда-то он был женат, но, разведясь, поклялся, что больше никогда, ни за что не свяжется ни с одной бабой.
Впрочем это не мешает ему частенько влюбляться, причем каждый раз он считает, что наконец-то его осенила настоящая любовь.
Правда, спустя некоторое время неминуемо наступало охлаждение. Ардик разочаровывался, клянясь, что больше никогда, ни за что… Пока не влюблялся снова, и все повторялось опять.
Так как я одна из тех, кто не возлагает на него никаких матримониальных надежд, он относится ко мне с симпатией и даже нередко поверяет мне свои сердечные тайны.
Я терпеливо выслушиваю бурные, многословные излияния:
– На этот раз – это настоящее! Самое что ни на есть…
– А все-таки, помяни мое слово, что-нибудь тебя опять не устроит, – говорю я в ответ.
– Нет, – взрывается Ардик, – никогда в жизни. Теперь я понял, что это ангел…
– В натуральную величину, – добавляю я, но он не принимает моей иронии. Он увлечен серьезно и пламенно.
А спустя несколько дней, неделю, две недели, от силы месяц он является ко мне (мы живем по соседству), молча садится напротив меня.
– Дай, старуха, чаю, да покрепче…
Я щедро завариваю чай, наливаю ему в стакан и молчу. Потому что знаю, он сам все скажет, без всяких расспросов.
И, само собой, он раскалывается очень быстро.
Да, все оказалось ошибкой. С начала до конца. Он не знал, не верил, а на самом-то деле…
Я слушаю его невозмутимо, без реплик и комментариев, да ему и не нужны никакие поддакивания, он – высший судия самому себе, сам говорит, сам себя слушает и в этом, должно быть, находит известную для себя отраду.
Еще несколько дней он ходит подавленный, грустный, пока не осеняет его новая, на этот раз самая настоящая любовь.
И все повторяется сначала.
Ардик – моя палочка-выручалочка. Когда я уезжаю в отпуск или в командировку, он мгновенно переселяется ко мне и пестует нею мою команду.
Недавно он нашел на улице крохотного черно-белого котенка, взял его домой, отогрел, напоил молоком и решил оставить у себя навсегда.
– Я первым делом подумал о тебе, – признается Ардик. – Если уеду, возьмешь к себе Геракла?
Никак не пойму, почему он дал этому крохотному существу имя греческого богатыря?
– Само собой, – отвечаю я.
– Главное, чтобы мы не уезжали в одно и то же время, – говорит Ардик.
Я согласна с ним. В сущности, это – самое главное.
– Слушай, – спросила я его как-то. – А что, если ты все-таки женишься и твоя жена не будет любить животных?
– Во-первых, я никогда не женюсь, – ответил Ардик. – Во-вторых, тем более не женюсь на женщине, которая не любит животных.
Я безоговорочно поверила ему. Надеюсь, если случится в его жизни подобная стерва, ей не удастся обратать нашего Ардика. И вообще, он ни за что не женится на стерве.
Виктор задумчиво барабанил пальцами по столу.
– Стало быть, Ардик останется с твоим колхозом? А кто же будет снимать этих самых Праховых? Мы же решили, пусть будет двухколонник на первую полосу и полполосы снимков. Хорошо?
– Отлично, – сказала я. – Только надо будет сделать так: я вернусь, и, пока буду отписываться, тот же Ардик может поехать, заснять все, что следует. Кстати, покажи-ка письмо!
Он дал мне письмо. Оно было коротким. Внизу стояли подписи: Глебова, Аглаевы, Костомаров, Пустовойтова.
«Мы, родители учащихся старших классов, просим напечатать наше письмо. Нам приходится часто общаться с товарищем Праховым. Он – завуч той школы, в которой учатся наши дети. Это – замечательный, прекрасный человек, для которого общественные интересы выше личных. Вместе со своей женой он воспитывает троих приемышей, но в то же время уделяет много часов и нашим детям. Мы призываем всех граждан Страны Советов равняться на Праховых, которые дают всем нам пример беззаветной преданности делу воспитания юного поколения, строителей нового бесклассового общества и светлого будущего…»
– Однако, – сказала я, прочитав письмо, – сдается мне, что все они прочитали немало передовых статей нашей газеты…
– А что? – лениво спросил Виктор. – Патетическая соната, опус уж не помню какой, минор диез и тому подобное?
– Впрочем, может быть, и в самом деле Праховы очень хорошие? – сказала я.
– Кто же спорит? – спросил Виктор. – Конечно, пафоса чересчур много подпущено…
Он произнес «пафоса» с ударением на «о», должно быть, чтобы казалось смешнее.
– Что есть, то есть, – согласилась я. – Малость бы поспокойнее…
Черные, некогда горячие, а теперь безнадежно погасшие, даже словно бы ставшие меньше, глаза Виктора задумчиво глядели на лампу.
– В жизни вообще много всякого, и смешного, и грустного, и непонятного…
– А почему бы и нет?
«Только бы не начал жаловаться на Лильку», – подумала я.
Но он был не такой. Он никогда не жаловался на Лильку, хотя ему доставалось от нее.
– Сегодня мне вспомнилось одно забавное обстоятельство, – начал Виктор. – Пустяк, но я не могу не рассказать тебе. Прошлый год был я, как ты знаешь, в командировке в ФРГ, из Мюнхена проехал в Аугсбург, это такой маленький городок, примерно часа полтора поездом от Мюнхена. Иду это я по главной улице, городок, гляжу, как городок, в меру населенный, витрины, магазины, рекламы, кино, пивные, бары, всё как полагается. Вижу, книжный магазин. Подхожу, смотрю, в витрине книги, некоторые в роскошных лакированных обложках, одна другой краше. А в середине три тома, вот такой толщины, переплеты многокрасочные, блестят, словно маслом смазанные. «Интересно, – думаю, – что это за книги? Шиллер, или Гейне, или, может быть, сам Гёте?» Спрашиваю переводчика, а он прочитал название на этих томах и объясняет мне: «Это история пожаров в городе Аугсбурге». Я думал, он шутит, переспросил его, он отвечает: «История пожаров в городе Аугсбурге». Ну, что скажешь?
Виктор не дал мне и слова вымолвить, продолжая дальше:
– Батюшки, подумал я тогда, силы небесные, что же это такое? Целых три толстенных томища, посвященных каким-то там пожарам в городишке, который, может быть, чуть побольше нашего Звенигорода, а вернее, такой, как наш Подольск, не больше. И кто это мог написать? Кому это надобно? Спросил своего переводчика, он отвечает: «Наверное, брандмайор, кто же еще?» – «Какой старательный брандмайор», – сказал я. Взираем мы с переводчиком друг на друга, потом глянули на эти самые нарядные книжечки, посвященные пожарам, и расхохотались от души. Переводчик мой – парень с юмором, все отлично понимает, и тоже, видать, дивится, кому это понадобилось столько сил, времени, наконец, бумаги потратить на описание каких-то там пожаров в этом городишке?
– Наверно, им бумагу девать некуда, – сказала я.
– Может быть, и так, – согласился Виктор. – Только знаешь, старуха, я с той самой поры если вижу какую-то мышиную возню из-за сущей ерундистики, и гроша ломаного не стоящей, то все время вспоминаю «Историю пожаров в Аугсбурге». Это стало для меня синонимом чепухи, на которую уходят силы…
Он задумался о чем-то своем, мне неизвестном, но, должно быть, не очень веселом, потому что лицо его разом помрачнело, глаза словно бы заволоклись тусклой дымкой.
Я спросила:
– Хочешь чаю?
– Давай, – сказал он.
Я взяла графин воды, потом сняла чайник с верхней полки шкафа в приемной. В редакции этот шкаф называли «Пещера Лихтенвейса», наверно, потому, что в нем хранились многие, нужные и ненужные газетчикам предметы.
На нижних полках лежали подшивки газет многолетней давности, папки с вырезками, которые, может быть, никогда и никому не понадобятся, но ни у кого рука не поднималась выбросить их.
Кроме того, там лежали альбомы со старыми, пожелтевшими от времени фотографиями, гранки, бутылки с клеем, ножницы, кисточки и старые, много лет уже не употреблявшиеся ручки.
На верхних полках стояли чашки, чайник, кофейник, пачка сахара, два заварных чайника, один другого страшнее, с отбитыми носиками, но в общем-то еще пригодные к употреблению.
Я заварила чай покрепче, накрыла стол нарядной салфеткой, спрятанной Аллой Тимофеевной для все тех же иностранцев, разложила на тарелочках сахар, печенье и бутерброды, захваченные мною из дома.
– Валяй, – пригласила я Виктора.
Он не заставил себя долго упрашивать, мгновенно проглотил два бутерброда с любительской колбасой, выпил три чашки чаю и, откинув голову на спинку дивана, блаженно вздохнул.
– Для русского человека чай что-то вроде исповеди, – сказал он. – И облегчит, и успокоит, и взбодрит…
Зазвенел телефон. Я сняла трубку. Звонил главный, интересовался, не спрашивал ли его кто-либо.
