Текст книги "Концерт по заявкам (Повести и рассказы)"

Автор книги: Людмила Уварова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

МАША

Марию Викторовну все звали по имени – Машей. Если же кто-то посторонний вежливо протестовал, а то и удивлялся откровенно – как это можно, без всякого отчества обращаться к солидной даме? – она в ответ решительно отмахивалась:

– Значит, можно! Я так привыкла…

Внук Костя тоже звал ее Машей. Когда-то – было ему тогда года два, что ли, – попробовал он назвать ее бабой, но она строго-настрого приказала:

– Никаких бабов, понял? Я – Маша и только Маша. Повтори!

И Костя послушно повторил:

– Ма-аша…

Было ей уже за шестьдесят, и, хотя она красила волосы в неизменный темно-рыжий цвет – «оттенок жареного каштана», как она сама выражалась, «с легкой примесью красного дерева, позолоченного солнцем», – хотя подводила глаза и мазала яркой помадой губы, все ее прожитые годы наглядно отразились на изрезанном морщинами лице.

Раньше всего у нее состарились руки – неожиданно для ее хрупкого сложения крупные, большие, с широкими ладонями и подвижными, хорошо разработанными пальцами.

– Маша, – спрашивал Костя, – почему у тебя такие некрасивые руки?

– Они не некрасивые, а музыкальные, – отвечала Маша. – Это особенность всех музыкантов. Если бы ты видел, какие руки были у Чайковского и Рахманинова! Я уже не говорю о руках Бетховена!

В дни своей ранней юности Маша училась в консерватории по классу фортепиано. Она уже начала было выступать в студенческих концертах, ей предвещали громкое будущее, как вдруг на катке она неудачно упала, сломав себе средний палец левой руки.

– Таким образом я вместо исполнителя стала иллюстратором, – рассказывала Маша и, чтобы слова ее не звучали излишне грустно, старалась весело улыбаться.

В эпоху немого кино Маша играла в кинотеатре «Арс», что на Арбате. Рояль фирмы «Рэниш», сильно расстроенный, но обладавший глубоким бархатным звучанием, стоял на сцене, чуть пониже экрана.

После третьего звонка, когда в зале гасили свет, Маша садилась к роялю. На экране загорались сперва титры, потом возникали кадры кинофильмов – мрачный Конрад Фейдт смотрел с экрана задумчивым взглядом, щекастый Дуг Фербенкс, блестя зубами, ловко прыгал с небоскреба на небоскреб, Мэри Пикфорд, заламывая руки, встряхивала трогательными кудряшками, по щекам ее катились неподдельные слезы.

Меланхолические звуки рояля то затихали, то вновь разгорались.

Маша сама выбирала репертуар: прелюд Рахманинова соседствовал с цыганской венгеркой, душещипательный, жестокий романс следовал за балладой Шопена.

Играя, Маша обычно вспоминала о том, о чем не стоило вспоминать, ибо нет ничего горестнее, чем думать о несбывшемся.

Она склонялась над клавишами, ей представлялось, что она выступает в Большом зале консерватории: ряды заполнены понимающей, взыскательной публикой, жемчужным блеском отливают хрустальные люстры, откинута крышка концертного «Бехштейна», полированное, искрящееся от электричества дерево отражает ее вдохновенное лицо и руки…

Так было или нет, никогда не было?..

Маша все ниже склонялась над клавишами. Это могло быть, и этого не случилось. И уже никогда не случится.

Вновь зажигался свет, публика выходила из зала, спустя пять минут новый поток зрителей растекался по рядам, и опять становилось темно, и снова Машины неутомимые руки взлетали над клавишами – Рахманинов, Бетховен, цыганские романсы, вольная импровизация…

В начале тридцатых годов, когда появилось звуковое кино, Маша перешла работать в подмосковный клуб железнодорожников, где продолжали демонстрироваться немые фильмы.

Ее спрашивали:

– Вы тапер?

– Отнюдь, – отвечала Маша. – Я – музыкальное сопровождение, а это, сами понимаете, не чета бездумной трескотне рядового тапера.

И долго объясняла, что каждый фильм имеет свою музыкальную окраску, свой, так сказать, колер и те произведения, которые она исполняет, выбраны ею совсем не случайно, а строго обдуманно, как она выражалась, с учетом тематического смысла.

Личная жизнь Маши складывалась своеобразно: сперва она вышла замуж за валторниста, учившегося с нею на одном курсе. Студент не закончил консерватории и стал играть в джаз-оркестре при кинотеатре «Уран». Джаз обычно выступал перед началом сеансов и пользовался известной популярностью среди молодого населения Сретенки, Сухаревки и близлежащих переулков.

Маша прожила с мужем около трех лет, потом разошлась, так никто и не знал причины развода, уехала на Север, завербовалась, чтобы подзаработать денег. Где-то на Шпицбергене она заведовала клубом и вернулась оттуда с крошечной девочкой.

– Моя дочь, – гордо объявила Маша. – И никаких расспросов. Я ей и мама и папа!

Впрочем, никаких расспросов и не последовало. Машины друзья были большей частью люди деликатные, широко мыслящие, начисто лишенные каких бы то ни было предрассудков.

Девочка росла здоровенькой, очень спокойной. Маша говорила о ней:

– Моя Лялька – гуманистка.

– Почему гуманистка? – спрашивали Машу.

– Потому что относится ко мне гуманно: хорошо переносит мою игру, охотно ест кашу, которую я готовлю, по ночам спит и мне дает спать. Чего же еще можно требовать от ребенка?

В войну Маша стала членом артистической бригады: бригада выезжала с концертами на различные участки фронта, выступала в штабах армий, в госпиталях, в медсанбатах.

– Как хотите, но без музыкального сопровождения ничего никогда не выйдет, – горделиво утверждала Маша. – Что бы они все без меня делали?

Когда война окончилась, Маша поступила в Театр транспорта играть за сценой на рояле.

К тому времени она уже немного постарела: тоненькая, с летящей походкой, волосы темно-рыжие, слегка растрепанные, издали она казалась юной и свежей, но вблизи отчетливо виднелись и морщинки, окружавшие глаза, и складочки возле губ. Зато расцвела, расхорошилась ее дочка, Ляля, студентка геологического института.

– Еще немного, и окончательно превратишься в красавицу, – утверждала Маша.

Однако этого превращения так и не произошло: Ляля вышла замуж за геолога, на два года раньше ее окончившего институт, вместе с ним уехала в первую свою геологоразведочную экспедицию на Байкал и вернулась загорелой дочерна, сильно веснушчатой, исхудавшей.

Маша горестно констатировала:

– Вот и недотянула до красавицы.

Ляля смеялась в ответ:

– Хватит с меня того, что есть.

– Нет в ней полета, – признавалась Маша своим друзьям, – нет той самой искорки, что переливалась и сверкала во мне…

Несмотря на то что в Ляле не было полета и искорки, она оказалась много счастливей матери: муж любил ее, она любила мужа, оба были увлечены своим делом, ездили в экспедиции и проводили там по многу месяцев.

Так продолжалось до тех пор, пока не появился Костя.

Но спустя полтора года Ляля снова уехала в экспедицию на Алтай, оставив Костю матери. Маша к тому времени уже вышла на пенсию, но стеснялась признаться кому бы то ни было в том, что пенсионерка, и потому пенсию, положенную ей, распорядилась получать на почте, чтобы соседи по дому ненароком не узнали и не увидели, что ей каждое третье число носят сто пенсионных рублей.

Ляля пыталась спорить с нею:

– Пойми, это же страусова политика. Ты меня прости, ведь каждый ребенок понимает, что ты, как говорится, на заслуженном отдыхе.

– То есть на пенсии, – с притворной усмешкой поправляла она дочь. – Не ищи слов, я и так все понимаю…

Незаметно для себя Маша привязалась к Косте и полюбила его даже сильнее, чем любила Лялю, когда та была маленькой.

– У меня новая работа, – как-то объявила Маша. – Надо привить Косте любовь к музыке.

Но, как она ни старалась, насильно привить любовь к музыке, как, впрочем, и любую другую любовь, оказалось делом невероятно трудным. Костя был полностью лишен музыкального слуха, и, как только Маша садилась за свое старенькое пианино, начиная играть прелюдии и рапсодии, он почти мгновенно сладко засыпал и просыпался оттого, что Маша переставала играть.

– Моя игра действует на Костю так, как на меня лично димедрол или нембутал, сразу же усыпляет, – улыбаясь говорила Маша, однако никому не признавалась, что чувствует себя несколько уязвленной: шутка ли, играет с чувством, с настроением, а ребенок – ноль внимания, спит…

Костя рос спокойным, уравновешенным, характером удался в свою маму. С раннего детства любил строить железную дорогу или дом из деталей конструктора и еще рисовать цветными красками.

Однажды, когда Костя учился в седьмом классе, классная руководительница вызвала Машу в школу и сказала:

– Знаете, мы должны совместными усилиями попытаться перевоспитать его.

– Почему? – испугалась Маша. – Что в нем плохого?

– В том-то и дело, что ничего, – ответила учительница. – И это, к слову, тоже нехорошо. Он решительно не умеет никому отказывать, всегда всем со всеми делится, всех мирит, просто Платон Каратаев какой-то…

– Простите, – вежливо заметила Маша, – но это не самое страшное, когда человек безотказен и добр.

Учительница была, должно быть, куда более жесткой, чем Маша. Она сощурила свои многознающие глаза, слегка усмехнулась:

– Вы так думаете?

– Уверена.

– А вы подумали, что мальчику будет трудно жить? – спросила учительница.

Маша тряхнула рыжеватыми волосами:

– Пусть трудно, зато интересно.

– Я не согласна с вами, – сказала учительница.

– Это ваше дело, – отпарировала Маша.

И все-таки короткий разговор с учительницей не мог не повлиять на нее.

«В самом деле, – думала она, идя домой из школы, – а что, если его будут все обманывать и надувать? Если будут потребительски к нему относиться?..»

И Маша решила с места в карьер начать перевоспитывать Костю.

– Главное – помни о том, что хорошо именно для тебя в первую очередь, – в тот же вечер поучала она его. – Делай то, что для тебя выгодно, думай больше о себе…

Должно быть, потому, что она сама так никогда не делала, голос ее звучал неубедительно, и Костя сразу же безошибочно почувствовал, что Маша говорит не от души.

– Но ведь ты, Маша, никогда не думаешь прежде всего о себе, – сказал Костя.

– Разве? – неискренне возразила она.

– Конечно. Я не сомневаюсь в этом.

«Я тоже», – хотела было сказать Маша, однако не сказала, считая подобный ответ непедагогичным.

А Костя между тем продолжал:

– Ты, Маша, вообще не умеешь думать о себе. Так считает мама, и я так тоже считаю.

– Вот еще, – сказала Маша. – Как это я не умею думать о себе?

– Очень просто. Кто бы тебя о чем ни попросил, ты всегда стараешься сделать так, чтобы всем было хорошо и удобно. Не тебе, а другим.

– Дай конкретный пример, – сказала Маша.

– Сколько хочешь! Вот позавчера Аникушины попросили тебя посидеть с их Вовкой, и ты осталась и сидела весь вечер, а у тебя был билет в консерваторию.

– Откуда ты знаешь про билет? – спросила Маша.

– Папа сказал. Он же тебе свой билет отдал.

– Вообще я не очень люблю Гайдна, – сказала Маша.

– А при чем здесь Гайдн? – спросил Костя.

– Был концерт Гайдна, и я, поверь, не пошла с легкой душой.

– Так я тебе и поверил, – проворчал Костя.

Иногда Маша спрашивала себя:

– Что бы я делала без Ляльки, без Кости?

Ответ был один: без них обоих и вообще-то жить было бы ни к чему.

Машино сердце полнилось тихой отрадой, и она ощущала непритворную благодарность к отцу Ляли, который, наверное, не подозревал, что Маша еще помнит его, как и не догадывался о том, что у нее от него дочь…

Впрочем, кто знает, может быть, его самого уже и на свете-то нет?

По ночам Маша лежала очень тихо, мучаясь бессонницей, но боясь зажечь лампу, чтобы не потревожить мирно спавшего Костю.

Пальцы ее машинально барабанили по одеялу, извлекая только ей одной слышные мелодии.

«Если бы Костя любил музыку, – думала Маша. – Я бы его подготовила в училище, потом он бы поступил в консерваторию к профессору Флиеру, а когда окончил бы консерваторию, стал бы известным пианистом, вроде Гилельса или Постниковой, и в интервью всем корреспондентам говорил бы, что первой его учительницей была собственная бабушка…»

Маша так явственно и зримо видела Костю знаменитым, прославленным пианистом, что счастливые слезы застилали ее глаза и в темноте она улыбалась собственным радужным мечтам.

«Так часто бывает, – думала Маша, прислушиваясь к дыханию Кости, спавшего на соседней тахте. – У родителей или, скажем, у бабушки, у деда, у тетки, все равно у кого, не вышла карьера, зато у ребенка получилась…»

Но – увы. Костя мечтал стать геологом, так же как отец и мать, ездить в далекие экспедиции, искать драгоценные ископаемые, порой даже рисковать жизнью где-нибудь в Уральских горах или в далекой северной тундре.

Разумеется, он ни капельки не изменился, остался все таким же безотказным и добрым. Если у него была интересная книга, он охотно давал ее читать каждому, кто бы ни попросил, и случалось, что он отдавал книгу, не дочитав, а если кто-то ее «зачитывал», Костя не ругался, не требовал другой книги взамен, просто говорил с сожалением:

– А я так и не знаю, чем там все кончилось…

Начиная с седьмого класса Костя сблизился с Владиком Остриным. Владик был белобрыс, пухлощек, с маленькими хитрыми глазками-шнырялами. Они, эти лукавые щелочки, так и бегали в разные стороны, стараясь ничего не упустить, все высмотреть и выяснить.

Владик жил в соседнем доме и после школы исправно приходил к Косте. Они вместе обедали, вместе готовили уроки, вместе шли гулять.

Маша жалела Владика. Она знала, в семье у него трагедия: мать бросила семью, уехала с новым мужем куда-то на строительство крупной гидростанции, а отец начал пить и решительно не обращал на сына никакого внимания.

Однажды. Костя слышал, как Маша говорила по телефону с приятельницей:

– Всегда болит сердце за детей из неблагополучной семьи. Вот у нашего Кости есть друг Владик, до того его жаль…

Однако Маша все-таки видела то, чего не замечал Костя: врожденную хитрость Владика, известную душевную глухоту, необычное в пятнадцатилетнем мальчике умение приспосабливаться.

Правда, ей казалось, что к Косте и к ней самой Владик относится в достаточной мере искренне. Позднее ей суждено было убедиться в своей ошибке.

Как-то – было это в начале марта – Костя пригласил ее выступить в школе на вечере, посвященном Международному женскому дню. Маша сперва наотрез отказалась:

– Что я там буду делать? Кому я нужна? Кто меня будет слушать?

Но Костя в конце концов уговорил ее; Маша отправилась в парикмахерскую, сделала отличную укладку, надела новое платье – подарок Ляли ко дню рождения, – синее кримпленовое, отделанное белым, намазала яркой помадой губы, глянула в зеркало и осталась довольна своей внешностью.

«А я еще ничего, – подумала она, – кто поверит, что мне ого-го сколько лет?»

Неожиданно даже для самой Маши ее выступление прошло очень удачно.

Сперва перед выступлением она поймала себя на том, что неподдельно волнуется. Это было само собой смешно, иначе не скажешь: сколько раз приходилось выступать перед взрослыми, требовательными, мыслящими зрителями, а тут вроде бы школьников испугалась!

Выйдя на сцену, Маша первым делом поискала глазами Костю. Он сидел в конце зала, смотрел на нее в упор, и этот взгляд вдруг успокоил Машу. Костя словно бы говорил: «Все будет хорошо, не беспокойся».

Маша сказала:

– Мне легче будет рассказывать, если я сяду за рояль…

Чьи-то услужливые руки мгновенно подвинули рояль, установили рядом с ним микрофон, Маша уселась на стул, бросила руки на клавиши.

– В дни войны я часто выступала на фронте, играла для наших солдат…

И она начала «В лесу прифронтовом…». Потом перешла к «Синему платочку», «Землянке», «Васе-Васильку»…

Маша играла вдохновенно. Сама чувствовала, что в ударе, клавиши охотно поддавались ее пальцам, всё новые боевые песни звучали в притихшем школьном зале.

Маше долго, горячо хлопали. Она кланялась, переглядываясь с Костей. Сидевший рядом с ним Владик поминутно вскакивал и кричал «браво».

– В сущности, я сыграла сегодня свою жизнь, – говорила Маша, идя домой вместе с Костей и Владиком. – Во всяком случае, самые интересные, самые замечательные события жизни нашли отражение в моей музыке…

– Конечно, – поддакивал Владик, щуря лукавые свои глаза, – это все сразу поняли…

– А что, если мы сейчас пойдем к нам? – сказала Маша и остановилась, потому что эта мысль показалась ей доступной, греющей душу. – А, ребята, как думаете? Посидим, поболтаем, я вам еще поиграю. Стоит?

– Конечно, стоит, – отозвался Костя. – Папы и мамы нет, мы с тобой, Маша, одни-одинешеньки…

– У нас есть жареная навага, – сказала Маша.

– А я купил два лимона, – добавил Костя. – И у нас есть охотничий салат.

– Пошли! – крикнул Владик, ему до смерти не хотелось идти к себе домой. – Пошли скорее…

Дома Маша поставила на плиту чайник, подогрела жареную навагу, подала майонез, банку охотничьего салата и российский сыр, который она настругала на крупной терке: недавно вычитала в журнале «Работница», в отделе полезных кулинарных советов: сыр с майонезом – весьма изысканная и вкусная еда…

Костя и Владик наперегонки поглощали навагу и охотничий, салат, а наструганный российский сыр съели без всякого майонеза, майонез ели с хлебом, намазывая его, словно масло, выпили по три чашки чаю с лимоном, потом Маша села за пианино.

И снова играла все, что только вспоминалось ей, – песни фронтовых лет, романсы, баллады Шопена, прелюды Рахманинова, вальсы Чайковского…

Ей хотелось, чтобы ребята похвалили ее и в самом деле удивительную музыкальную память, но в тот самый момент, когда она сыграла первые такты «Сентиментального вальса» Чайковского, Костя сказал:

– Маша, посмотри, Владик уже почти что спит…

Маша обернулась, глянула на сонное, осоловевшее лицо Владика, сказала грустно, чуть-чуть смеясь над самой собой:

– Просят в пианиста не стрелять, он играет, как умеет…

Потом решительно встала, постелила Владику в комнате родителей Кости, и все трое они отправились спать.

На следующий день, вернувшись из школы, Костя сказал:

– Ты всем ужасно понравилась…

– Очень рада, – ответила Маша. – А то я так боялась!

И подумала, как бы удивился Костя, если бы она призналась ему, что поначалу сильно волновалась.

– Нужна твоя фотография, – продолжал Костя. – Первое: мы выпускаем стенгазету; второе: наши девочки хотят, чтобы ты подарила им свои карточки с автографом…

Маша порозовела от удовольствия.

– Вот еще, – сказала. – Автографы им подавай, что я, знаменитость какая-то?

– Ладно, – покровительственно заметил Костя. – Давай-ка без всяких лишних разговоров, готовься…

В прошлом году Костин отец подарил ему фотоаппарат «Зоркий». Костя сначала увлекался, помногу снимал все, что только попадалось на глаза, а после забросил и даже позабыл про свой «Зоркий». Но вот настал момент, когда аппарат снова пригодился.

Маша не любила сниматься, считая себя нефотогеничной. И теперь она тоже стала капризничать: то свет в лицо, то совсем нет света, то кажется, что глаза не получатся и вообще она выйдет совсем непохожей на себя.

– Я сделаю пробные снимки, – уверял Костя. – Ты сама выберешь лучший, и тогда уже я сделаю копии.

Весь вечер он сидел, запершись в ванной, проявляя пленку. Потом показал еще мокрые карточки Маше.

Она внимательно разглядывала свое лицо: Костя снимал ее улыбающейся и серьезной, грустной и кокетливой, в профиль, анфас, вполоборота…

Какая же она старая, какие у нее усталые глаза, даже чересчур веселая улыбка их не оживляет, какие горькие губы! Именно горькие, хотя она и смеялась по приказанию Кости во все горло.

Глядя на свои фотографии, Маша подумала, что не посчитать ее на «заслуженном отдыхе» может разве лишь кто-то слепой или чокнутый.

– Наверно, и вправду никто себе самого себя не может ясно представить, – сказала Маша. – Вот я смотрю на эти карточки и удивляюсь: неужели я и в самом деле такая старая?

Костя промолчал. А Владик, по своему обыкновению пришедший к ним после школы, стал усиленно уверять ее, что в жизни она гораздо лучше, чем на фотографии, потому что лицо у нее на фотографии искаженное, и, если она хочет знать, никто не верил, что она – бабушка Кости, все думали, что она Костина мама, но никак не бабушка.

Костя никогда ни с кем не ссорился, Маша даже считала, что он вообще не умеет ссориться, как не умеет никому ни в чем отказать. И на этот раз она так же ошиблась, как уже не раз ошибалась в прошлом, потому что порой случалось ей поверхностно, неглубоко оценивать людей.

Оказалось, Костя умеет отказать. Решительно и наотрез.

Незадолго до конца занятий Владик сказал Косте:

– Надо бы хорошенько отметить начало каникул, как ты считаешь?

– Можно, – ответил Костя. – А как?

– Обыкновенно. Собраться, позвать надлежащих девочек, послушать маг, поплясать…

– Ну, что же, – сказал Костя.

– Хорошо бы у тебя, – сказал Владик. – Самые удобные квадратные метры.

– Ладно, – сказал Костя. – Я поговорю с Машей, чтобы она нам чего-нибудь приготовила.

Владик поднял обе ладони, как бы защищаясь от его слов:

– Только ни о чем не проси Машу, пусть уйдет куда-нибудь, скажем, к какой-либо своей подруге фронтовых лет, и переночует там, а то, сам понимаешь, мы в одной комнате, она в другой, как-то все стесняться будут…

– Ладно, я поговорю с ней, – сказал Костя.

Разумеется, Маша охотно согласилась уйти. У нее почти во всех районах Москвы жили старинные (какие могли быть еще?) друзья, и все они были рады принять Машу не только на ночь, но и на сколько времени ей было бы угодно.

За несколько дней до вечеринки Маша свалилась с гипертоническим кризом. Она лежала на своей тахте, притихшая, внезапно помолодевшая, может быть, потому, что глаза ее лихорадочно блестели, а щеки пылали неровным горячечным румянцем.

Приходя из школы, Костя терпеливо ухаживал за нею: бегал в аптеку, варил кашу, клал ей холодные компрессы на лоб.

Маша стонала:

– Надо же! У тебя самая горячая пора, а я так подвожу…

– Ты же не нарочно, – отвечал Костя.

– Все равно тебе от этого не легче.

– Бывает, – говорил Костя. – Только, пожалуйста, не переживай, твое дело одно: лежи и поправляйся.

– И мамы с папой все нет да нет, – сокрушалась Маша. – И приедут они, надо думать, только к осени…

– Я и без них справлюсь, – говорил Костя. – А ты прекрати всякие «лимонные апельсинности»! Слышишь?

– Слышу, – покорно говорила Маша. «Лимонными апельсинностями» Костя называл любые проявления сентиментальности.

Прошло еще дня три-четыре. Маша поднялась и решила пойти в поликлинику. Утром, когда Костя был еще в школе, она написала ему записку и ушла.

В тот раз у Кости было четыре урока, и он раньше обычного пришел домой вместе с Владиком.

На столе лежала Машина записка:

«Пошла измерять давление. Скоро вернусь. По-моему, тебе нечего кушать. М.».

– Неужели не могла вызвать врача? – возмутился Костя. – Взяла и поплелась в поликлинику. Вот уж действительно легкомыслие не по возрасту!

– А что, в самом деле нечего кушать? – озабоченно спросил Владик.

– Что-нибудь поищем, – ответил Костя.

Что-нибудь нашлось в холодильнике: банка баклажанной икры, две вареные картошки и бутылка ацидофилина.

– Не что-нибудь, а роскошный харч! – радостно заявил Владик. – Давай скорее, я чертовски хочу есть.

Костя хотел было предупредить, что ацидофилин следовало бы оставить для Маши, ведь она ничего другого не ест, но постеснялся.

– Значит, так, – начал Владик, торопливо освобождая банку от баклажанной икры, – действия развиваются следующим образом, так или иначе, а Машу твою надобно спровадить к кому-то…

– Как она себя будет чувствовать, – сказал Костя. – Подожди, она скоро вернется из поликлиники.

– А чего тут ждать?

Владик, запрокинув голову, выпил ацидофилин, потом, блаженно вздыхая, откинулся на стуле:

– Эх, теперь бы еще пообедать!

– Больше ничего нет, – виновато сказал Костя. – Хочешь, я сварю еще картошки?

– Не надо, я пошутил, – снисходительно пояснил Владик. Глазки-шнырялы его слегка сощурились. – Ты ей скажи, дескать, очень тебя жалею, ну, там всякие печки-лавочки, скажи: иди, Машенька, иди, не оглядывайся, к своей Дашеньке, Парашеньке…

Костя не ответил ему. Опустив голову, он смотрел прямо перед собой, будто старался получше разглядеть выцветшие узоры клеенки.

– Ну, чего молчишь? – спросил Владик.

– Я ничего говорить не буду, – сказал Костя.

– Почему не будешь?

– Потому. Я же сказал: все зависит от того, как Маша будет себя чувствовать.

– Начинается, – презрительно протянул Владик. – Какие нежности при нашей сверхъестественной бедности!

– Хватит, – оборвал его Костя. – Не надо так, слышишь?

Но Владик, привыкнув к Костиной безотказной доброте и уступчивости, не обратил внимания на его слова:

– Что значит, хватит? Сколько можно вот так из-за какой-то старой бабы портить свою молодую жизнь?

Костя поднял голову:

– Она не какая-то старая баба, а моя бабушка.

– Ах, бабушка! – тоненьким голосом передразнил его Владик. – Бабушка-забавушка, красавица моя…

– Перестань, – все еще спокойно, должно быть сдерживаясь из последних сил, сказал Костя.

– А если не перестану?

– Тогда уходи.

– Что? – переспросил Владик, паясничая. – Я не слышу, туговат стал на ухо. Как это – уходи? Куда уходи?

– Куда хочешь. Только уходи, сию минуту, немедленно!

Владик встал, обеими руками опираясь о спинку стула, чуть пригнув голову, словно готовясь к прыжку:

– А вот и не уйду, возьму и не уйду, пока не скажу тебе все, что думаю!

– Нет, уйдешь, – сказал Костя, сильно покраснев. – Уйдешь!

– Ты же дурак, – бросил Владик, верхняя губа его вздернулась, обнажив мелкие зверушечьи зубы. – Носится со своей старой мымрой, над которой все смеются, от первоклашек до учителей!

Захлебываясь, боясь, что Костя не даст ему договорить, Владик бросал Косте в лицо все новые оскорбительные слова.

– Фото с автографом! – кричал Владик. – А кому они нужны, ее фото? Беспокойная старость с личным автографом, я же знаю, ты все ее карточки куда-то спрятал, а ей сказал, что наши девчонки требуют ее карточек. Умру со смеха – Машенька, все ждут твои фотографии. Как же, ждут, очень они нужны! И что это за имя – Маша? Старая баба, развалина, древняя крепость, а туда же – Маша…

Костя встал, подошел к Владику.

– Какая же ты дрянь! – негромко, отчетливо сказал он. – Мелкая, злобная дрянь…

Владик на всякий случай быстро шагнул в сторону.

Но Костя не двинулся за ним.

– Дрянь, – повторил он.

Владик словно бы не слышал. Его несло все дальше, и он кричал как одержимый, весь охваченный непонятной и необъяснимой злобой. Он не щадил ни Машиной походки, ни каблуков, чересчур высоких для ее возраста, ни крашеных волос и излишне ярких губ.

– И играть она тоже не умеет! – кричал Владик. – Она же фальшивила тогда, на вечере, все слышали, как она фальшивила…

Внезапно Владик замолчал, будто проглотил что-то неудобоваримое.

В дверях стояла Маша. Владик помедлил еще секунду, потом сорвался, вихрем промчался мимо Маши в коридор. Хлопнула дверь, выходившая на лестницу.

Маша села на диван. Тряхнула волосами.

– Немного снизилось, – сказала. – На одной руке сто семьдесят, на другой – даже сто шестьдесят пять.

Высвободила ногу из туфли, шевеля пальцами. Костя как бы впервые увидел косточку возле большого пальца, набрякшие вены ноги.

Глаза его медленно поднялись выше, к морщинистому лицу Маши, к непрокрашенной седине у ее пробора…

Неужели этот злой человек, с которым он, Костя, дружил, сказал правду? Неужели Маша уже совсем старая?

– Владик прав, – сказала Маша. Казалось, она безошибочно читает Костины мысли. – Хочешь ты того или не хочешь, он прав.

– Нет, неправда, он не прав, – сказал Костя.

– Прав, – кивнула головой Маша. – Я старая грымза. И играть стала плохо, иногда фальшивлю, потому что нет никакой практики. Я же неделями не подхожу к инструменту. Знаешь, недавно мне снилось, что сам Рахманинов высек меня за то, что я так лихо барабаню его прелюд.

Костя не выдержал, фыркнул. Уж очень смешным показался ему Машин сон: он представил себе великого композитора Рахманинова с его строгим, узким лицом аскета, вдруг ни с того ни с сего секущего Машу…

– Ничего в этом смешного нет, – сказала Маша. – Хорошо, хоть я сама чувствую, когда фальшивлю, но в вашей школе рояль до того расстроен, просто ужас!

– Еще бы, – согласился Костя. – На нем играют все, кому не лень.

– И каблуки у меня чересчур высокие, – продолжала Маша. – Я это сегодня, как никогда, поняла…

– Устала?

– Еще как! Пока дошла до поликлиники, сто пудов потеряла. – Она пошевелила пальцами ноги. – Не сердись на Владика, он злой потому, что несчастный. Его следует жалеть.

– Нет, – сказал Костя необычно жестко. – Я не буду его жалеть, не хочу и не буду! Пусть он даже тысячу раз из самой неблагополучной семьи!

– Он несчастный, – повторила Маша.

– Он дрянь, – сказал Костя. – И я очень тебя прошу, Маша, ты не верь ему, он же все наврал!

Маша хотела было обнять Костю, но вовремя вспомнила, что он терпеть не может объятий, поцелуев, всего того, что называл пренебрежительно «лимонная апельсинность». И в конце концов, что за манера, в самом деле, – обнимать и облизывать здорового парня пятнадцати лет от роду?

– Знаешь что, – деловито сказала она. – Называй меня так, как полагается, – бабушка. В сущности, что я тебе за Маша?

– Я уже привык и иначе называть не буду, – сказал Костя. – Просто не сумею.

– Ну, бабушка Маша…

Костя помолчал, как бы мысленно примериваясь, удобно ли будет называть ее бабушкой Машей.

– Так тоже не выйдет, – сказал. – Честное слово, ты на меня не обижайся, Маша, но я все равно не смогу…

– Пусть будет по-твоему, – сказала Маша.

– Вот что, – сказал Костя. – Сыграй мне еще раз все то, что тогда играла в школе…

Маша с удивлением глянула на него:

– Нет, это ты серьезно?

– А почему я должен шутить?

– Ты же не так уж обожаешь музыку…

– Ну, смотря какую…

– Тебе нравятся военные песни?

– Конечно. Они всем нравятся.

– Что ж, тогда давай слушай, – сказала Маша, подошла к пианино, уселась поудобнее, стала играть.

Играла она вдумчиво, вслушиваясь в каждый звук, – боялась сфальшивить. А Костя стоял рядом и слушал…