Текст книги "Концерт по заявкам (Повести и рассказы)"

Автор книги: Людмила Уварова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 18 страниц)

ПОСЛЕДНИЙ ПАССАЖИР

Рано утром ко мне залетел воробей, окраской похожий на беспородного котенка. Уселся на форточке и прочирикал что-то, должно быть на птичьем языке означавшее: «С добрым утром! Пора вставать!»

Я встала с постели, ответила:

– Спасибо, воробей!

А он улетел. Только его и видели.

Пора было на работу. Улица под окном казалась очень чистой и тихой, как и положено выглядеть улице ранним утром.

День обещал снова быть жарким, вдали, над тимирязевским лесом, вставало солнце. Мама еще спала, и Маська спала, у нее сегодня начинались экзамены, и она лежала, раскинув руки, лицо безмятежное, губы улыбаются…

Когда я училась в школе, я перед экзаменами вообще не спала. Пила черный кофе и только одно знала – готовиться. А она совсем не такая, до того беспечная.

Нет, мы были другие.

Мысленно я усмехнулась. Если человек говорит: «Мы были другие» или: «В наше время не так» – значит, он стареет.

Выходит, и я старею? Неужели правда?

Я тихо открыла дверь на лестницу, и в это время проснулась мама.

– Возьми с собой завтрак, – сказала она.

Я издали показала ей яблоко.

– И это все?

– Пообедаю на Палиашвили.

На улице Палиашвили находится кафе, в котором мы, таксисты, любим обедать.

Мама вздохнула, хотела еще что-то сказать, но я уже закрыла за собой дверь.

Прежде чем завернуть за угол, я обернулась: мама стояла у окна, смотрела мне вслед. Сколько помню себя, мама всегда, зимой и летом, стоит у окна, провожая меня взглядом. Так было, когда я училась в школе, так и теперь, когда я работаю.

В парке начальник колонны обрадовал меня:

– Готовься, Катерина, не сегодня-завтра подойдет твоя очередь на «новичка».

«Новичком» таксисты называют «Волгу ГАЗ-24». Разумеется, каждому охота поскорее получить «новичок». В ближайшие два-три года новые «Волги» будут уже решительно во всех парках, а покамест на них еще очередь.

Я работаю в таксомоторном парке скоро два года. Ни одной аварии за все двадцать три месяца, правда, раза два пришлось посидеть на лекциях в ГАИ: это тогда, когда случились нарушения, один раз из второго ряда рванулась налево, в другой – поехала на красный свет.

И старшины попались, как назло, оба несговорчивые. Как ни уламывала их, ничего не получилось. Штраф не взяли и талон не прокололи, а все одно – на лекцию направили.

Побеседовав с начальником колонны, я села в свою «дымку» и поехала неторопливо по Кутузовскому. «Дымкой» я называю мою машину за ее цвет, дымчато-серый, который мне очень нравится. Такого же цвета был у нас пес, помесь дворняжки с сеттером, его тоже звали Дымкой. На редкость умная была собака, понимала все с одного взгляда.

Больше всех Дымка была привязана к отцу. Стоило ему хлопнуть дверцей лифта, как Дымка начинала прыгать и восторженно лаять. В какое бы время отец ни явился, Дымка ждала его, лежа на пороге.

И отец ее любил и ходил с нею гулять, даже в самый сильный дождь, когда мы с Маськой не решались и носа высунуть на улицу.

Когда отец ушел, Дымка несколько дней ничего не ела, лежала, уткнув мордочку в лапы, и не откликалась, не поворачивала головы, даже если мы предлагали ей самую ее любимую еду – сахарную говяжью косточку.

Мама говорила:

– Дымка все ждет…

А Маська как-то спросила:

– Ты тоже ждешь папу, мама?

– Нет, – сказала мама, – не жду…

Но я-то знала, мама думает, отец еще вернется. Однако прошло без малого четыре года. Отец не вернулся. И ни разу за все время не пришел к нам, позабыв о том, что у него две дочери, как не было нас на свете. Каждый месяц мы получаем от него перевод по почте, и все.

Я ехала по Кутузовскому. Народу на улице было еще немного, и большинство, как я понимала, не из тех, кто ездит в такси. Возле гостиницы «Украина» я замедлила ход, здесь обычно может наклюнуться пассажир.

Так и есть. Две женщины одновременно окликнули меня.

– Во Внуково, – сказала пожилая, а другая, значительно моложе, похожая на кореянку, добавила:

– Давайте с ветерком, девушка…

Мне думается, быстро ездить предпочитают все, независимо от национальности. Только пенсионеры, садясь на заднее сиденье, обычно просят:

– Нам, в общем, некуда торопиться…

Должно быть, чем человек старше, тем он больше дорожит жизнью. Впрочем, пенсионеры не понимают одного: если ездить с умом, то быстрая езда вовсе не опасна. Во всяком случае, можно ехать в час по чайной ложке и тоже угодить в аварию. Это уж как пить дать.

Первое время, когда я только взялась за баранку, мне было тяжко. Я все время была напряженной, только об одном думала, как бы не нарушить, как бы не столкнуться или, чего доброго, не врезаться в столб или в другую машину. А теперь уже я привыкла, освоилась, веду машину спокойно, слушаю, что говорят пассажиры, и, бывает, сама вмешиваюсь в разговор. Мама считает, что у меня общительный характер. По мнению Маськи, даже чересчур общительный.

Моя «дымка» мчалась вдоль набережной. Люблю эту дорогу, она какая-то удивительно праздничная, нарядная, в ней как бы отразились приметы Москвы, старой и новой: слева золотятся купола Новодевичьего монастыря, внизу раскинулась чаша Лужников, а справа – Москва-река.

Позади меня обе женщины болтали без умолку. Пожилая говорила:

– Я уверена, мне этот костюм подойдет. Он просто-напросто создан для меня.

– Бесспорно, – согласилась молодая, а та продолжала:

– Только, я думаю, надо будет оторочить цветной каймой, и это будет гениально. Представляете себе, на синем фоне малиновая кайма, здесь бантик, и шея открытая вот до сих пор!

Я глянула в зеркальце. У нее было костистое, изможденное лицо в морщинах, желтая кожа, на шее сплошные складки.

Я подумала: «Никакая кайма, даже самая размалиновая, тебе не поможет!»

Молодая сказала:

– Мне больше нравится строгий спортивный стиль.

Она была красиво одета – синие брюки, белый жакет, на спине хлястик. Мне бы тоже пошел белый жакет с хлястиком на спине.

Но такой костюмчик, будь здоров, наверно, стоит всю сотню, а то и больше. Конечно, я могла бы, если бы уж очень хотела, купить себе брючный костюм, но летом, как и обычно, предстоят большие расходы: Маська собирается ехать в строительный отряд, придется дать ей с собой денег, а маму надо отправить в дом отдыха хотя бы на двенадцать дней, мама до того измоталась с нами двумя…

Стало быть, брючный костюм подождет до поры до времени.

Я везла, как они и просили, с ветерком. Обе ехали встречать какую-то делегацию из Риги.

Дали мне сверх счетчика тридцать пять копеек.

Первое время, когда пассажиры давали «на чай», я смущалась, резко отказывалась. А потом вроде привыкла. И все равно как-то каждый раз неудобно. Помню, однажды меня остановил молодой человек, весь, от подбородка чуть не до самых глаз, заросший рыжеватого цвета бородой. Коротко сказал:

– В Сокольники, клуб Русакова.

И мы поехали, и, когда остановились перед клубом, он дал мне серебряный юбилейный рубль «сверху».

Я машинально проводила его взглядом и вдруг узнала по спине. Это был Костя Каштанов, с которым мы учились в одном классе, у него уже в ту пору была на редкость выразительная спина, массивная, чуть согнутая, словно бы несущая на себе не видимую никому тяжесть, и я крикнула:

– Костя, привет!

Он мгновенно обернулся, подошел ко мне.

– Неужели это ты, Катя?

– Не узнал? – спросила я. – Наверное, я сильно постарела?

Он честно признался:

– Я не обратил на тебя внимания.

Я рассмеялась, сама понимая, что смеюсь притворно.

– С каких пор ты не обращаешь внимания на девушек?

Он замялся, потом сказал:

– На шофера такси обычно не смотрят…

Костя был у нас в классе самый прямой и правдивый. Не мог солгать даже тогда, когда ложь была бы во спасение. Я видела, что он спешит, и первая сказала:

– У меня времени в обрез, надо план выполнять.

– Почему ты не пошла в институт? – спросил он. – Ты же была такая способная!

– А ты пошел?

Он кивнул. Лицо его казалось виноватым, словно он извинялся за то, что пошел в институт.

– Где же ты учишься?

– В МЭИ, на факультете электроники. А ты вроде собиралась на биофак?

Я не хотела встречаться с ним глазами и все же не сумела избежать его взгляда. Я прочитала в нем откровенное сочувствие, а это мне особенно не по душе.

– Ладно, – сказала я. – Мне пора.

Он довольно неуклюже попытался скрыть свою радость от того, что кончился этот неловкий, стесняющий его разговор.

– Привет, – сказал. – Позвони когда-нибудь…

И тут я вспомнила о серебряном рубле, который он дал мне.

– Вот что, – сказала я. – Возьми-ка свой юбилейный обратно.

Он покраснел до того, что казалось, даже борода его вспыхнула.

– Прости, Катя, честное слово, я как-то не подумал…

Я сунула ему его юбилейный, дала газ и рванулась к Преображенке. И дорогой вспоминала о Косте, о том, как он смутился и как, должно быть, немилосердно ругает теперь себя за этот дурацкий рубль.

Уже стало жарко. Над березами и тополями Внукова то и дело проносились самолеты. Мне еще не довелось летать в самолете. А хорошо, бы, наверно, сесть в такой вот Ту-104 и полететь под самые облака, куда-нибудь на край света…

– Шеф, свободен?

Толстый мужчина, в одной руке чемодан, в другой пиджак, заглядывал в кабину.

– Оказывается, не шеф, а шефиня. – Он расплылся в улыбке. – Тем лучше!

– Куда ехать? – спросила я.

– Бульвар Карбышева знаете?

– Мневники? Конечно, знаю.

Я сунула его чемодан в багажник, и он сел рядом со мной. Отдуваясь, вытер платком лоб и жирный затылок.

– Ну и жарища!

– Только с самолета? – спросила я.

– Как видите. Из города Таллина.

У меня на самом деле общительный характер. Умею найти общую тему с любым пассажиром. А может, мне тоже везет на словоохотливых и общительных? Редкий человек, сидя в моей машине, будет молчать всю дорогу. И мужчины и женщины делятся со мной, наверное, потому, что знают, вряд ли нам придется еще встретиться. Хотя, как говорится, только гора с горой не сходится…

Сколько иной раз интересных историй приходится выслушивать! Таких, которых никому никогда нельзя доверить, а вот «шефу», с кем вскоре расстанешься, можно.

Бывает иногда, что у меня спрашивают телефон и вообще заводят разговор на тему, как бы нам провести вместе время.

Я еще никому телефон не давала. Еще никто ни разу не понравился до такой степени, чтобы хотелось еще раз повидаться. Или мне просто не везет?

Этот толстяк немедленно поведал мне, что он хормейстер детского хора в клубе при одном из текстильных комбинатов Москвы. Ездил в Таллин перенимать опыт. Скоро опять туда поедет – теперь уже делиться опытом, вместе со своими детьми. Целых полсотни ребят повезет. Я посочувствовала ему, шутка ли – углядеть за столькими детьми! Мы с мамой, когда Маська была маленькой, с ней с одной не могли справиться.

– Я постоянно спешу, – сказал он. – У меня даже часы и то спешат, если на моей руке, а вот когда их жена наденет, они идут минута в минуту.

– Жить торопитесь, – сказала я.

– И чувствовать спешу, – подхватил он. – Только жаль, уже времени для чувств мало осталось.

Я искоса глянула на него.

– Вам бы похудеть килограммчиков на двадцать, тогда и времени бы хватило.

Он глухо захохотал:

– А вы остроумная девочка. Люблю таких!

Я нахмурилась. Сейчас скажет: «Давайте встретимся вечерком…»

Но он ничего этого не сказал, а спросил:

– Петь умеете?

– Ни в зуб ногой.

– Напрасно. Надо учиться петь.

– У меня сестра поет.

– Младшая или старшая?

– Младшая, еще в школе учится, в седьмом классе.

– У нее хороший слух?

– Очень хороший. Когда у нас было пианино, она все подбирала по слуху, только услышит где-нибудь песню, сразу же подберет.

– А где теперь пианино?

– Продали.

– Вот это жаль.

– Мне тоже было жаль, но ничего не поделать.

Он внимательно посмотрел на меня, вынул сигарету.

– Можно курить?

– Можно.

– А вы не курите?

– Нет, не люблю.

– И не надо, такой молоденькой не пойдет курить. – Затянулся, выпустил дым колечком. И вдруг сказал: – Приведите ко мне вашу сестру. У меня в хоре есть старшие школьники.

– Трудно ее привести, у нее характер тяжелый.

– Чем же?

– Если не захочет, ни за что не пойдет.

– А вы попытайтесь уговорить ее. Всем ребятам нравится петь в хоре, мы ведь не только поем, а всерьез изучаем музыку, вместе ходим в консерваторию, на концерты.

– Ладно, – сказала я, – попробую уговорить ее.

– Я вам оставлю мой телефон.

– Я позвоню вам осенью, когда она вернется из строительного отряда.

– Наверно, вы водитель первого класса?

Само собой, мне было приятно слышать эти слова.

– Второго, – ответила я. – До первого еще далеко.

Он порылся в кармане, вытащил плюшевую собачку. Собачка была серая, с черным носиком и хвостом-закорючкой, очень похожая на нашу собаку Дымку.

– Это вам, – сказал он. – Повесьте вот здесь, на ветровом стекле.

– Спасибо, – ответила я. – Только зачем вы дарите мне? Как-то неудобно…

– Я ее вез для сына, но ему подарю что-нибудь другое, надеюсь, что мой сын все, что бы я ни привез, примет…

– У вас большой сын?

– Перешел в десятый класс.

Я повесила собачку на ветровое стекло. Он смотрел то на меня, то на собачку и улыбался. Очевидно, он из тех, кто умеет радоваться чужой радости.

– Вот вам и веселее будет ехать…

– Она похожа на нашу собаку, которая прожила у нас девять лет.

– Тем лучше.

– Осенью мы с сестрой вам позвоним, – сказала я.

– Очень прошу вас, – сказал он. – Будьте все-таки осторожны!

Я удивленно пожала плечами, а он продолжал:

– Ездить по Москве с каждым днем все труднее. Как ни говори, а машина – это источник повышенной опасности, так, кажется, выражаются начальники ГАИ?

– Так, – согласилась я и пообещала: – Постараюсь быть осторожной…

Солнце уже пылало вовсю, знойное марево плыло над городом.

Моя «дымка» казалась раскаленной, а до конца смены еще добрых пять часов, и план выполнен только лишь на одну треть.

Я поехала в Серебряный бор и посадила там старика с веником. Этот веник, как старик пояснил мне, он настриг в лесу, поскольку мыться в бане с веником – ни с чем не сравнимое наслаждение.

Старика я довезла до Зюзина, оттуда направилась к магазину радиотоваров, где меня тут же подхватили два кавказских человека, купивших телевизор «Темп» и радиоприемник «Мир».

Отвезла их в Измайлово, и недалеко от метро «Первомайская» меня остановила женщина с маленьким мальчиком, они ехали в Перловку.

На Ярославском шоссе ко мне села целая компания: два парня и две девушки. У одного парня была гитара, всю дорогу он играл на гитаре и пел туристские песни, особенно понравилась одна, которая начиналась словами:

 
В путь идет геолог – рабочий человек.
Пусть дождь, пусть непогода, пусть слякоть или снег!
 

Мы разговорились, все они были студентами, учились на историческом факультете МГУ.

Тот, кто пел песни, сказал:

– Девушка, мы сегодня идем в кафе «Молодежное», пошли с нами.

– Не могу, работаю, – ответила я.

Но он не отставал:

– Там такой джаз, умрете, если услышите!

– Слышала, – сказала я. – Пришлось, как-то услышать.

– Ну и как?

– По-моему, есть шанс выжить.

Он засмеялся, а его друзья стали подшучивать над ним.

«Дымка» моя уже просто дымилась от жары и усталости. Надо было дать ей отдохнуть и, кроме того, мне пообедать.

Я остановилась возле кафе на улице Палиашвили. Один парень из нашей колонны, Дима Шкаликов, стоявший впереди меня в очереди, кивнул мне, и мы сели за один столик.

Дима уверяет, что, несмотря на свою фамилию, в жизни не брал в рот спиртного.

Он некрасивый, лысый, рот до ушей, но вроде бы славный. В парке считают, что Дима влюблен в меня, но он сам понимает, что я вряд ли отвечу на его чувство, а потому никогда не говорит никаких комплиментов и не приглашает провести с ним время.

Влюбленность в меня не мешала Диминому аппетиту, он уплел за обе щеки тарелку украинского борща, порцию бефстроганова, а потом, подумав, с меланхолическим видом взял еще манную кашу и три стакана компота.

Пообедав, мы с Димой вышли к нашим машинам. Дима увидел собачку, подаренную давешним хормейстером.

– Штучная вещь, – сказал. – Откуда?

– Подарок.

– От любимого человека?

– Ну уж, от любимого, я его впервые сегодня увидела…

– Тогда мне легче дышать, – сказал он.

Я села в свою машину, он сел в свою.

– Поехали на Воровского, – сказала я.

Он согласился.

– За тобой хоть до самого Ярославля.

– Если диспетчер даст разрешение.

– Вот это уж запросто!

Я прислушалась:

– У тебя, кажется, мотор кашляет!

Он тоже прислушался:

– Нет, показалось:

– Наши источники повышенной опасности требуют постоянного внимания, – сказала я.

Он не расслышал моих слов, сказал:

– Як тебе всегда внимателен в полной мере.

Мы остановились около Театра киноактера. Там столкнулись два частника: «Москвич-408» и «Жигули». «Жигули» – новенькая, с иголочки, машина, вишневого цвета, покалечена до того, что смотреть больно: фары разбиты, бампер помят, крылья просто-напросто всмятку.

Женщина – водитель «Жигулей» – стояла на тротуаре, горестно смотрела на свою машину.

Она молодая, наверно, немногим старше меня, хорошенькая, в нарядном платье, в волосах ленточка. Может быть, это отец подарил ей машину? Или муж? Почему-то хотелось думать, что подарил отец.

– Грамотно чокнулись, – сказал Дима. – Хорошо, хоть сами-то жмуриками не стали!

Он всегда изъяснялся в таком вот стиле. Это у него я научилась выражению: «Кати от меня баллоны». Впрочем, он и не так еще может выразиться.

По-моему, он первый изобрел прозвища, бытующие среди шоферов: шляпа, пиджак, лимонадник. Шляпа – это приезжий, не знающий Москвы, кого можно везти с Казанского вокзала в Сокольники через Шелепиху. Пиджак – человек опытный, такого не проведешь. А лимонадник – это пассажир, который платит точно по счетчику, копейка в копейку, разве лишь иногда прибавит пятачок на лимонад.

Любопытно, что пешеходы глянут на покалеченную машину и равнодушно пройдут мимо. Но ни один шофер не останется безразличным, каждый, проезжая, непременно повернет голову, пытаясь получше разглядеть все, что произошло.

Мы снова поехали с Димой друг возле друга, но тут кто-то махнул рукой на тротуаре. Дима сказал:

– Давай, Катя, клиент крахмалится.

В конце дня я поехала к стоянке на улице Горького. Жарко, очередь длинная, все распаренные, раздраженные.

Он стоял впереди. Конечно, я сразу узнала его, а он шагнул к машине, не глядя на меня, лениво бросил:

– Химки-Ховрино, улица Дыбенко…

Он не узнал меня, вернее, не заметил. Как сказал мой школьный товарищ Костя Каштанов: «На шоферов такси обычно не смотрят…»

Мы ехали по улице Горького. Был уже вечер, движение все нарастало, и мы то и дело останавливались перед красным светом.

В зеркальце я хорошо разглядела его. Он не изменился, по-моему, стал даже еще красивее, что называется, представительней. Благородная седина на висках, красивые, четко вырезанные губы, темные солнцезащитные очки.

Он снял очки, спрятал их в карман пиджака. Лицо загорелое, глаза сощурены, не то дремлет, не то устал от жары. Он всегда плохо переносил жару.

Вот такой, с полузакрытыми глазами, он сейчас удивительно схож с Маськой, одно лицо. Я больше похожа на маму, а Маська – вылитый отец.

Я смотрела прямо перед собой, и казалось, я снова еду по дороге своего детства. Вот старый кукольный театр Образцова, сколько раз мы ходили с ним туда, он тоже любил спектакли Образцова, говорил:

– Еще неизвестно, кому интереснее спектакль, взрослым или детям…

Вот стадион Юных пионеров. Обычно он встречал меня возле ворот. Бывало, стоит, терпеливо ждет, высокий, в руке сигарета. Увидит меня, кинет в сторону сигарету.

– Как дела, малыш?

А вот бассейн ЦДСА, мы с ним туда ходили несколько раз. Он плыл рядом, всегда готовый прийти на помощь, у меня было короткое, нетренированное дыхание, и я быстро уставала, а он плыл рядом и командовал:

– Шире руки, вот так, теперь ложись на спину, отдыхай…

Я ложилась, и вода как бы расступалась подо мной, и я снова мгновенно переворачивалась на живот, а он смеялся:

– Трусишка, чего же ты боишься? Я ж с тобой…

Помню, мы поехали с ним и с Маськой на аэровокзал. Была зима, холодный декабрьский день. Я уже была как-то с отцом на аэровокзале, а Маська очутилась там впервые.

Как же поразил ее весь этот праздничный, пронизанный многоголосым шумом и музыкой мир!

Радио передавало музыку, потом музыка внезапно обрывалась, и чей-то жестяной голос металлически чеканил:

«Внимание, граждане пассажиры…»

Одни люди садились в автобус, чтобы ехать в аэропорты, другие выходили из автобуса, шагали нетвердо, все еще не веря, что наконец-то под ногами земля.

Пробегали миловидные стюардессы, переговариваясь друг с другом, летчики гражданской авиации несли небольшие чемоданчики – это был особый, ни на что не похожий быт,-со своими, только ему присущими законами, вдруг возникший в центре Москвы.

Маську особенно поразил справочный телевизор. Нажмешь кнопку – появится на экране девушка, спросишь ее, куда летит самолет, она ответит.

Маська нажала кнопку, спросила:

– Когда самолет в Челябинск?

Почему именно в Челябинск, никто из нас не мог понять.

Девушка, мордастенькая, с густой челкой, как сейчас помню ее лицо, коротко ответила:

– В девятнадцать сорок. Аэропорт Домодедово…

Экран тут же погас. Маська радостно засмеялась. Снова нажала кнопку. Девушка опять глянула на нее подрисованными глазами.

Маська сказала:

– Какая вы красавица, тетя…

Мы с отцом фыркнули, а девушка улыбнулась, показав некрасивые зубы.

…Все дальше разворачивалась дорога. Бежали навстречу дома, деревья, места, чем-либо памятные для меня. Вот здесь мы шли с ним и с Маськой, и он купил нам стакан жареных семечек; здесь я упала, расшибла до крови коленку, и он взял у продавщицы газированной воды стакан с водой и промыл мне коленку.

А в кинотеатре «Сокол» мы смотрели с ним «Повесть о настоящем человеке». В темноте у него влажно блестели глаза, и по щеке протянулась узенькая полоска слез. Отец был сентиментален, наверно, правду говорят – жестокие люди сентиментальны.

Он оказался жестоким. Только став старше, я поняла это. Раньше не понимала, теперь поняла. И все равно я была не в силах побороть себя, как ни старалась. Я смотрела в зеркальце на лицо отца и чувствовала, что до сих пор люблю его.

Люблю его седые виски, его руки, усталые глаза, измятый от жары воротничок рубашки, знакомую с детства родинку на мочке уха…

Неужто он позабыл меня? Вот так вот взял и выбросил из памяти, из души? И равнодушно глядит на стадион Юных пионеров, на театр Образцова, на аэровокзал, а сам думает о чем-то, не имеющем ко мне никакого отношения…

Улица Дыбенко выглядела так же, как и все остальные улицы Химки-Ховрина. Похожие дома, либо башни, либо девятиэтажные, белого цвета, с балконами, поросшие травой лужайки, продолговатые магазины с широкими стеклянными витринами. Все на одно лицо. Если бы я жила здесь, я, наверно, каждый раз возвращаясь, путала бы дом и подъезд.

Он вылез из машины, стал рыться в карманах. Протянул мне две рублевые бумажки, снова полез в карман за мелочью.

– Пожалуйста, – сказал он, – сдачи не…

Запнулся, не закончил слова. А я была готова говорить с ним. Я готовилась всю дорогу.

– Здравствуй, папа, – сказала я.

– Это ты, – помедлив, ответил он, – Катя…

– Она самая, – весело проговорила я.

– Постой, неужели? Вот неожиданность!

Открыл дверцу, снова сел в машину, рядом со мной. Молча разглядывал мое лицо, волосы, банлоновый джемпер, который я зачем-то надела в эту жару и теперь парилась в нем, словно картошка в кастрюле без воды. Я видела, как его глаза медленно сползают с моего лица на руки, потом опять глядят на волосы и опять на лицо…

– Как ты живешь, Катя? – спросил он наконец.

– Нормально. Мы давно не виделись. У тебя все в порядке?

– Все, – ответил он. – Как Маська?

– Сдает экзамены.

– Маська сдает экзамены, – повторил он. – Подумать только, наша Маська…

– Ей уже четырнадцать лет и два месяца…

Он медленно покачал головой:

– Боже мой, как летит время!

– У тебя есть дети? – спросила я.

– Нет, но есть у жены. – Он быстро, скороговоркой произнес это слово. – Сын от первого брака. Ровесник Маськи.

Когда отец жил с нами, Маська любила за обедом сидеть у него на коленях. Мама сердилась:

– Ты мешаешь папе. Садись на место…

Но отец защищал Маську:

– Она мне нисколько не мешает…

Вряд ли его пасынок, сын нынешней жены, садится к нему на колени. Впрочем, Маська теперь тоже не села бы. Она уже большая. Может быть, когда отец глядит на него, ему вспоминаются Маська и я?..

– Как мама? – спросил он.

– Нормально.

– У тебя все нормально, – сказал он.

– Дымка умерла, – сказала я.

– Дымка? – переспросил отец, стараясь понять, кто это. – Ах да, Дымка! Как жаль! От чего?

– От старости.

Я не хотела сказать, что Дымка умерла, как считали все, от тоски по нему.

– От старости? Ей же было совсем немного…

– Девять лет для собаки порядочно. А у тебя сейчас есть собака?

– Есть тибетский терьер.

– Как зовут?

– Тошка. Очень смешной, кудлатый, глаз не видать…

– Маська таких любит…

Он взял меня за руку и тут же выпустил.

– Катя, я хочу, чтобы ты не осуждала меня, слышишь?

– Слышу.

– Пойми, девочка, ты уже взрослая, ты должна понять. Я не хотел вести двойную жизнь. Лучше правда, какая бы она ни была!

Я посмотрела на часы. И он тоже посмотрел на мои часы. Когда-то они принадлежали ему. Большие, плоские, с выпуклым стеклом, они мне очень нравились, и он знал о том, что они мне нравятся, и подарил мне часы. Мама удивлялась:

– Зачем тебе мужские часы?

А отец говорил:

– Ну, раз они ей так понравились, пусть носит…

– Ты спешишь? – спросил отец.

– В общем, да.

– Подожди, – сказал он. – Я же ничего о тебе не знаю. Ни о ком из вас не знаю. Значит, ты работаешь на такси?

– Как видишь.

– А учиться не хочешь: ты, помню, хотела поступать в МГУ!..

Я промолчала. Что тут ответить?

– Ты сердишься на меня? Только говори правду.

– Нет, – ответила я. – Не сержусь, скорее удивляюсь.

– Чему же?

– Тому, что ты ни разу у нас не был.

Он заговорил торопливо:

– Я виноват, знаю, конечно, виноват, но тут было много всякого, от меня не зависящего, я уезжал надолго, потом жена болела…

И опять слово «жена» произнес скороговоркой..

Как-то неловко было его слушать. К чему оправдываться? К чему говорить какие-то стертые, лишенные смысла слова?

Сказал бы просто: «Боюсь вас видеть. Вот так вот, боюсь…»

Потому что он наверняка боится нас. Особенно, должно быть, меня и Маську. Может, и собирался поначалу прийти к нам, но каждый раз откладывал, искал и находил предлог, чтобы не приходить, а после привык. В конце концов ко всему же привыкают…

Я хотела сказать ему, что все понимаю. Ну, пусть не все, почти все. Я ведь уже большая. Глава семьи. Маська зовет меня «хозяин». И за столом я сижу на папином месте. И когда прихожу с ночной смены и ложусь спать, мама с Маськой ходят на цыпочках, и я слышу, как Маська громким шепотом говорит по телефону подруге:

– Позвони позднее. У нас хозяин спит…

Порой мне кажется, что Маська называет меня «хозяин» потому, что старается представить отца на моем месте. Или просто хочет доказать подругам, что все у нас в порядке, все как надо.

Маська на редкость скрытная. Это хорошо. Пусть будет так. И пусть никто ни о чем не знает, не расспрашивает, не пытается пожалеть. Нам с Маськой это не нужно!

А еще я хотела сказать, что, несмотря ни на что, люблю его. И Маська любит. Иной раз вертится перед зеркалом, разглядывая свое лицо, и вдруг спросит:

– Правда, я похожа на папу?

Тяжело все это, как бы мы ни пытались позабыть о нем, вычеркнуть его из сердца, из памяти! Правда, никто из нас не пытается позабыть его. Ни мама, ни мы с сестрой. Просто стараемся не говорить о нем.

– Я приду к вам, Катя, – сказал отец. – Непременно приду, в ближайшие же дни.

Я снова глянула на часы.

– Понимаю, – сказал он. – Тебе некогда.

Я молча протянула ему руку. В его правой ладони все еще были зажаты два рубля, которые он раньше приготовил для меня. Он быстро переложил их в левую руку.

– До свиданья, Катя…

Может быть, ему хотелось поцеловать меня, но он боялся, что я отвернусь…

Смущенно глянул на счетчик, я совсем, позабыла про счетчик, и он отстукивал уже четвертый рубль.

– Смотри, как уже много! Я тебе заплачу еще…

– Да что ты, зачем? – сказала я.

– Как зачем? Ты же на работе! Если каждый пассажир…

– Ладно, – перебила я его, – считай, что я прокатила тебя на собственной «Волге».

Он натянуто усмехнулся:

– Пусть так. Значит, я приду, Катя, непременно приду в самое ближайшее время.

Я помахала ему рукой и поехала дальше по улице Дыбенко, где в ряд друг возле друга стояли одинаковые дома, а на лужайках одинаково зеленел газон. Где-то в одном из этих домов-близнецов жил мой отец.

Я посмотрела в зеркальце, он все еще стоял там, где я оставила его, и глядел мне вслед.

Это был мой последний пассажир за день, я ехала прямо в парк и никого по пути брать не хотела…