Текст книги "Концерт по заявкам (Повести и рассказы)"
Автор книги: Людмила Уварова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)
Прошло немногим более двадцати лет, когда нам пришлось снова встретиться с Тосей.
Я снова отправилась в командировку в те места, теперь уже в город Целиноград.
Разумеется, все кругом оказалось, как я и ожидала, решительно неузнаваемым. Большой, красивый город с многоэтажными домами, само собой, ни капельки не походил на ту голую, щедро обдуваемую ветром степь, в которой мне тогда довелось жить почти целый месяц…
На центральной площади города, под огромным многокрасочным плакатом: «Да здравствуют руки, которые пахнут хлебом», висела Доска почета. И на ней – множество фотографий.
Где бы я ни была, в новом городе, или в старинном, насчитывающем многовековую историю, или в рабочем поселке, я всегда интересуюсь первым делом тремя вещами: рынком, фотографией и Доской почета.
И на этот раз я подошла к огромной Доске почета, расположенной под плакатом, стала вглядываться в лица лучших людей города.
Смотрела и думала: «В сущности, лица как лица, люди как люди. Такие же, какие каждый день встречаются нам на улицах, в поликлинике, в кино, в магазине. Но, видно, все-таки чем-то они отличались от других, если сумели добиться существенных успехов в своем труде…»
И еще я подумала, что мы, журналисты, в долгу перед такими вот лучшими людьми, мало пишем о них, мало интересуемся их помыслами, мечтами, желаниями, а если беремся писать, то слова выбираем какие ни попадя, банальные, стертые, совершенно невыразительные…
Вот, к примеру, портрет женщины: плотно сжатые губы, гладко зачесанные назад волосы, небольшие, должно быть светлые, глаза. Написано:
«Маляр Евдокия Семеновна Коростылева, ударница коммунистического труда».
Может быть, эта самая Евдокия Семеновна когда-то, двадцать с лишним лет тому назад, приехала сюда, на целину, из какого-нибудь украинского солнечного села и стала здесь вкалывать, строить город, вот этот самый, и была и маляром, и штукатуром, и плотником, и до сих пор работает, малярит, окрашивает балконы и лоджии новых домов в нарядные, блистающие под солнцем цвета.
Я тут же мысленно выругалась. До чего все-таки сильна во мне журналистская закваска! Уже и мыслить начинаю какими-то отвлеченными категориями, словно очерк машинистке диктую, а слова какие-то выбираю, не обыденные, а выспренние, как на котурнах…
Так думала я, в то же время оглядывала портреты, один за другим, и вдруг словно споткнулась, словно кто-то толкнул меня: знакомое, почти неизменившееся лицо северной мадонны.
«Шеф-повар фабрики-кухни номер пять Антонина Дмитриевна Вершинина».
Так и есть. Антонина – Тося, конечно же она… Сколько лет прошло, а вроде бы все та же, или мне это просто кажется?
Разумеется, мы встретились. И встретились в не совсем обычной обстановке: на свадьбе. Выходила замуж старшая Тосина дочь, плечистая, светловолосая, вся, как есть, в отца, в Васечку, такая же широколицая, немного скуластая, не очень красивая.
От матери у нее были только лишь густые, светлые, по плечам волосы.
Должно быть, в каждом городе свой ритуал бракосочетаний, здесь, в Целинограде, была создана традиция, наверное еще нигде, никогда не бытовавшая раньше: когда молодые люди вышли из Дворца бракосочетания, к ним подошли несколько юношей и девушек, поднесли на вышитом полотенце каравай хлеба, выпеченный из муки нового помола, и молодые, поцеловав каравай, низко поклонились ему…
На свадьбе было много хорошеньких девушек, но признаюсь прямо: Тося была лучше всех. Несмотря на годы, несмотря на то что уже немного раздалась, потолстела, все равно она была самая красивая изо всех.
И одета была хорошо, к лицу, в нарядном крепдешиновом платье, на ногах дорогие, красивые туфли.
И мне вспомнилось, как некогда, сидя рядом со мной в палатке, продуваемой, казалось, всеми ветрами на свете, Тося мечтала пройтись по улице в лаковых, на тонком каблучке, лодочках…
Тося пригласила меня к себе домой, и мы долго, до позднего вечера, сидели на кухне ее двухкомнатной квартиры, которую ей и Васечке дали еще примерно лет пять тому назад.
Она рассказывала мне о себе, о Васечке и о своих двух дочках…
Я спросила ее:
– Как, Тося, считаешь ли ты себя счастливой?
– А как же, – не задумываясь, ответила она. – Теперь бы вот еще бы младшую выдать за хорошего парня, и полное счастье, скажу я тебе…
И я поверила ей. Она всегда говорила только то, что думала. Такой, видно, и осталась по сей день.
Я не завидовала ей, конечно же нет. Но, оставшись одна, спросила себя откровенно, перед собой не к чему же таиться, скрывать свои мысли: могла ли бы я на месте Тоси считать себя счастливой?
И не сумела ответить. Потому что, должно быть, у каждой из нас были свои понятия о счастье.
А может быть, у нее были просто более ограниченные, чем у меня, желания? И она довольствовалась меньшим? А я хотела того, что не давалось и не могло даться мне в руки…
Она провожала меня, когда я уезжала в Москву.
Приехала на аэродром вместе со своим Васечкой. Он казался много старше ее, вот кто, подумала я, вот кто, наверное, постарел за эти годы…
– Я хочу, – сказала я Тосе на прощанье, – чтобы ты подольше оставалась молодой и красивой…
Она ответила мне серьезно:
– Постараюсь…
А Вася добавил так же серьезно:
– Ее еще надолго хватит, вот увидите…
Я летела в самолете домой, в Москву, перед мысленным моим взором все время стояло прекрасное в своей зрелой женской прелести Тосино лицо, седоголовый Васечка, на которого она то и дело поглядывала с непритворной любовью, потом мне виделась ее дочь, целующая свежий, пряно пахнущий каравай, испеченный из целинной муки.
Должно быть, Тося права, вот оно какое – счастье, настоящее, непридуманное, неподдельное…
…– Я часто вспоминаю Ипполита Петровича, – сказал Игорь. – Что за светлый ум был у человека!
«Не только светлый ум, но и сердце необыкновенное», – подумала я, однако не стала ничего говорить. Не захотела…
Отец умер давно, тому уже лет двадцать пять.
Мы были с Игорем на курорте, в любимом нашем Коктебеле, по целым дням купались, бездельничали, загорали на теплом песке, с сожалением видя, как неумолимо утекают благодатные дни, исполненные радости, бездумного спокойствия, абсолютного, по самое горло, блаженства…
И вдруг! И вдруг в это безмятежное, светлое бытие вклинилась телеграмма.
Никогда не забуду мелкие черные на белом буквы: «Ипполит Петрович болен. Положение серьезное. Если можете, приезжайте». И подпись соседа, жившего этажом ниже.
Как сейчас помню: за окном море, без конца и без края, где-то далеко, на горизонте, темнеет полоска дыма, – наверно, идет пароход; я подумала: «Один дым виден, а сам пароход где-то в тумане».
Почему в самые страшные моменты жизни в голову иногда лезут какие-то странные, нелепые мысли?..
В тот же день мы вылетели в Москву, но отца уже не застали. Он умер от инфаркта за день до нашего приезда.
…– Можешь себе представить, что у меня до сих пор хранится книга, подаренная мне когда-то Ипполитом Петровичем, – сказал Игорь. – «Избранное» Тютчева.
– Отец любил Тютчева, – сказала я. – Считал, что он недооценен, что его можно поставить в один ряд с лучшими нашими поэтами, такими даже, как Пушкин и Лермонтов…
– Помнишь? Ипполит Петрович часто повторял вот эти строки Тютчева – как это начинается? Сейчас вспомню…
Игорь провел пальцем по лбу.
Ты скажешь, ветреная Геба,
Кормя Зевесова орла,
Громокипящий кубок с неба,
Смеясь, на землю пролила…
Он чеканил слова, чуть завывая, послушный дурной актерской манере, над которой, бывало, смеялся сам.
Я вспомнила, отец произносил эти строки очень спокойно, почти бесстрастно. Он вообще читал стихи без малейшего нервничанья, завыванья, а всегда невозмутимым матовым голосом.
Как-то сказал мне:
– Однажды я слушал самого Александра Блока. Он читал «Возмездие». Читал настолько бесстрастно, отстраненно, что я тогда же решил: буду всегда читать стихи только так, как Блок, потому что именно при спокойном чтении впечатление гораздо сильнее…
– А до того ты читал стихи манерно? – спросила я.
Отец усмехнулся:
– Не говори! С придыханием, то доходя до шепота, то рыча, – в общем, так, как читают провинциальные актеры из самого захудалого театра, где-нибудь в Тьмутаракани…
И вот теперь Игорь читал стихи точно в той же манере. Как жаль…
– Дальше не помню, – сказал Игорь. – А здорово, правда?
– Здорово, – ответила я. – Между прочим, один русский поэт так и назвал свой сборник стихов «Громокипящий кубок».
– Кто же? – спросил Игорь.
– Твой тезка, Игорь Северянин…
– Помню, – сказал Игорь. – Помню, небольшая книжечка в красном с синим переплете, стояла на полке, над письменным столом Ипполита Петровича…
Он повторил задумчиво:
– «Громокипящий кубок», как все-таки сильно сказано, ты не находишь?..
Я не ответила ему. В этот момент мне как живой представился отец, я старалась редко вспоминать о нем, потому что каждый раз вспоминать было больно.
А сейчас он виделся мне очень ясно: худое, изжелта-смуглое лицо, глубоко запавшие глаза, медленная улыбка, которая, как бы постепенно разгораясь, становилась все шире.
Он был мне дорог весь, какой был, со всеми своими особенностями, с этим старомодным, милым «виноват», если толкнет ненароком, с его большими ладонями, уже кое-где в нещедрой осыпи старческих просяных конопушек, с постоянно растрепанными, остававшимися долго густыми волосами, к старости почти сияюще белыми…
Мне вспомнилось, как он поджидал меня, когда я возвращалась поздно, как открывал дверь и стоял в проеме, высокий, несмотря на годы стройный, словно старость боялась коснуться его; вспомнилось, как он брал с полки какую-нибудь книгу и любовно, иначе не могу назвать, именно любовно, бережно раскрывал ее, листая страницы…
Однажды я спросила его:
– А мама тоже любила книги, как ты?
– В общем, любила, – ответил он. – Может быть, не так, как я, не с такой исступленностью, но любила…
Они дружно жили с мамой. У них была та редко встречающаяся гармоничная совместимость, которая каждый день их жизни превращала в праздник.
Отец, как я поняла позднее, не женился больше ни на ком не только из-за меня, не только потому, что боялся, какая попадется мне мачеха, но еще и потому, что он, как признался когда-то, не может разучиться сравнивать и вспоминать…
Помню, вскоре после маминой смерти (она умирала долго, мучительно от злокачественного лейкоза) он пошел на рынок со своим неизменным портфелем. Но вернулся очень быстро, ничего не купив.
Молча раскрыл портфель, показал мне – совершенно пустой.
– Ты же хотел купить мяса и яблок, – сказала я. – И еще чего-то…
Он ответил:
– Видишь ли, я хотел бы, чтобы ты поняла меня.
– Хорошо, – согласилась я, – постараюсь.
Он продолжал:
– Прихожу на рынок, вижу гранаты, вспомнил, я покупал маме гранаты, и груши ей покупал, и творог, и телячью печенку, все для нее. Одна баба даже узнала меня, я у нее часто творог покупал, бери, говорит, хозяин, у меня нынче особенно хороший творожок получился. И вот как хочешь, а я ничего не сумел купить. Как-то не привык покупать всю эту благодать для себя.
Он посмотрел на меня виноватыми глазами:
– А о тебе на этот раз не подумал…
– И не надо, – ответила я, нисколько не обидевшись на него; я поняла и абсолютно согласилась с ним: должно быть, и я поступила бы точно так же…
Официант принес лимонад, Игорь налил себе и мне.
– Ты хотела стать писательницей…
– Хотела, – сказала я.
– Видишь, я все помню.
– Вижу… Но писательницей я не стала, как-то не получилось.
– Зато ты хорошая журналистка, тебя знают, охотно читают, я знаю многих людей, которые всегда ждут вашу газету, первым делом твой очерк…
Он помедлил, как бы раздумывая, говорить или не надо, потом решился:
– Думаешь, почему я не выписываю твою газету? Из-за того, что она не выносит тебя, даже твоего имени слышать не может…
Он выделил слово «она», чтобы я сразу поняла, о ком идет речь.
– И можешь себе представить, дочка моя – твоя поклонница…
– Ну да? – удивилась я. – Неужели?
– Даю слово. Одно время даже завела особую папку, куда складывала и вырезала все твои очерки, корреспонденции, даже какие-нибудь небольшие путевые заметки, но папка эта как-то попалась на глаза матери…
Игорь притворно, я сразу поняла, что притворно, засмеялся.
– Что тут было!
– Она объяснила твоей дочке, в чем дело?
– По-моему, нет, ничего не сказала, но был тот еще скандальчик!
– Забавно, – сказала я. – Смешные шутки шутит жизнь…
– Когда-нибудь я дочке все расскажу…
Я пожала плечами:
– Как хочешь – это твое дело…
Должно быть, отец был прав, и в самом деле существует инерция делания зла.
Эта женщина причинила мне зло, и она же продолжала ненавидеть меня всю жизнь. Ее роман с Игорем продолжался около двух лет. Все началось вскоре после смерти моего отца.
Я ничего не знала, не подозревала, я вообще терпеть не могла бесцельные, придирчивые расспросы, подозрения, упреки. Главное – я верила ему. Пришел поздно, зашел к товарищу? Разве не может так быть? Не пришел ночевать? Задержался у матери, а там испортился телефон? И так может статься…
Но она не желала ждать. Ей нужен был Игорь весь, полностью, чтобы не делить его ни с кем.
И она настояла, чтобы он ушел от меня. Должно быть, он медлил, долго не соглашался, то ли жалея меня, то ли не желая менять устоявшийся уклад жизни, потом все-таки однажды, декабрьским вечером, ушел совсем.
Именно тогда, когда расцвел «декабрист», что, как говорил Игорь, означало хорошую, добрую примету…
…– Что ты здесь делаешь? – спросил Игорь. – В этом городке? Редакционные дела какие-нибудь?
– Угадал. Приехала собирать материал.
– И что же?
– Полное фиаско.
Он сказал с усмешкой:
– Не нужно быть излишне доверчивой…
Слова его поразили меня своей безусловной точностью. Надо же так! Ничего не зная, ни о чем не догадываясь, он попал в цель, в самую цель…
– Да, – согласилась я с Игорем. – Это ты верно сказал. Излишняя доверчивость не признак большого ума…
– Зато признак благородного сердца, – добавил Игорь.
Я встала, протянула ему руку:
– Будь здоров, желаю тебе, как принято теперь говорить, больших творческих успехов…
– И счастья в личной жизни, – продолжал Игорь. – Но счастья в личной жизни уже не получится. Впрочем, о творческих успехах я тоже не мечтаю…
– Почему?
– Уже не мечтаю, – повторил он. – В театр с каждым днем вливаются новые силы, приходят молодые актеры, окончившие кто ГИТИС, кто театральные училища, бойкие, пробивные, одним словом, современные на все сто!
– Не надо раньше времени причислять себя к старикам, – наставительным тоном произнесла я.
Где-то поблизости, видимо на ресторанной кухне, включили радио, послышались звуки «Лунной сонаты» Бетховена.
– Играет Святослав Рихтер, – определил Игорь.
Он был поразительно музыкален.
– Я сейчас вспомнила, как ты возмущался, – сказала я, – помнишь?
– Чем возмущался? – спросил Игорь.
– Мы шли с тобой из консерватории, после концерта, и ты сказал тогда, что самая великая, страшная, вопиющая несправедливость природы – это то, что она обрекла Бетховена на глухоту…
– Верно, – сказал Игорь. – Я сейчас вспомнил, как это все было, мы шли по Брюсовскому переулку, был душный летний вечер, ты сказала, что, наверное, будет дождь, а я поспорил, сказал, что дождя не будет. Потом мы заговорили о Рахманинове, ты вспомнила, как Ипполит Петрович рассказывал, что однажды ему посчастливилось видеть Рахманинова в консерватории, когда Рахманинов исполнял свой «Вокализ»…
– И два прелюда, – добавила я.
– И два прелюда, – покорно повторил Игорь. – А я тогда сказал, что, наверное, Рахманинов страшно тосковал, когда уехал из России…
– Отец говорил, что вся жизнь Рахманинова за границей была исполнена страданий, – сказала я.
– А потом я вспомнил о Бетховене, – снова заговорил Игорь, – о том, как он играл, кажется, в Вене, бил по клавишам и не слышал, что лопнувшие струны молчат, потому что был глухой…
– Да, помню, – сказала я, – это отец рассказывал, что все в зале плакали, а он ничего не знал и не чувствовал…
– До чего это обидно и несправедливо, – сказал Игорь. – Даже сейчас, когда думаю о том, что Бетховен был глухой, до того жаль его становится…
– Помнишь, отец рассказывал нам с тобой, как умирал Бетховен? – спросила я. – Он сказал тогда, что за его гробом шли считанные люди, всего несколько человек.
– Помню… Подумать только, за гробом Бетховена!
– А ты спросил тогда, кто был с его работы?
Игорь усмехнулся:
– Неужели вот так вот и спросил?
– Именно так. Но что тогда было взять с тебя?
– Все-таки уже был старшеклассником, – сказал он.
Снова, усмехаясь, повторил давние свои слова:
– Кто был с его работы?
– Знаешь, – сказал он немного погодя, – я стал ловить себя на том, что постепенно как-то очень осязаемо старею.
– Чем же? – спросила я.
– Раньше у меня была жадность ко всему. Хотелось знать, как кто живет, куда едут машины на улице, кто о чем думает, кто что чувствует. И до того хотелось иногда пробраться в чужой дом, понаблюдать хорошенько чужую жизнь. А вот теперь уже ничего не хочется знать, машина едет куда-то, ну и пусть себе едет, мне что за дело, встретился на улице человек, у которого, скажем, трагические глаза, а мне неохота разузнавать, почему они у него трагические. В другое время, кажется, непременно бы все разузнал, а теперь – не хочу, как говорится, себе дороже…
– Этого я не понимаю, – сказала я. – И, наверно, никогда не пойму.
– Ты – журналистка, – сказал он. – У тебя сама твоя профессия предрасполагает к любопытству, что ли…
– Мой отец не был журналистом, как тебе известно, – сказала я, – но никогда не терял интереса к людям, к самой жизни.
Игорь кивнул:
– Он был именно такой…
– Да, он был такой.
Игорь вынул еще одну сигарету. Предложил мне, и я тоже взяла, прикурила вместе с ним.
– Я был, если хочешь, поначалу чересчур удачлив. Ну конечно, за исключением гибели отца, – это было первое, мое самое большое горе, – а так, в остальном, я был удачлив. Все ко мне хорошо относились, любили меня хорошие люди…
Он взглянул на меня, но я отвела взгляд в сторону, старательно затянувшись сигаретой.
– Помнишь, – снова начал Игорь, – у твоего отца была теория маленьких праздников?
– Конечно, помню.
Отец говорил: «Запасайтесь витаминами! Сегодня у вас радость, пусть самая маленькая, растяните ее подольше, вспоминайте ее почаще и грейтесь об нее, тогда вам будет легче и веселее жить…»
Игорь проводил меня до моего этажа на лифте.
– Наверно, пройдет еще много лет, пока мы снова увидимся, – сказал он.
Может быть, он ждал от меня иного ответа, но я не стала кривить душой:
– Наверно. А может, и никогда больше не встретимся…
– Ты уверена в этом? – спросил Игорь, задержав мою руку в своей.
– Все может быть, – повторила я.
А про себя решила: лучше бы нам больше никогда не встречаться. Ни к чему…
9Мой поезд отходил в одиннадцатом часу. Идти до вокзала было недалеко, я взяла свой чемоданчик, в последний раз выпила чаю у красивой буфетчицы и отправилась не торопясь на вокзал.
До отхода поезда было добрых минут пятнадцать. Я раскрыла свой американский детектив, углубилась в чтение, время от времени поглядывая на дверь: кто, интересно, окажется моим соседом в эту ночь?..
Переворачивая страницу, я подняла голову от книги, случайно глянула в окно и вдруг увидела Олега, стоявшего на перроне вблизи моего вагона.
Я встала, опустила стекло.
– Олег, ты что здесь делаешь?
Он обрадованно бросился ко мне.
– Я зашел за вами в гостиницу, но вы уже ушли. А я хотел вас проводить, да не знал, в каком вы вагоне…
Он встал перед моим окном, все в той же суконной курточке, шея открытая, без шарфа.
– Хоть бы шею закрыл, – сказала я. – А то как бы не простудился…
– Сегодня потеплело, не простужусь, – ответил он.
Я понимала, о чем он хочет просить меня еще раз, и решила опередить его.
– Вот что я тебе скажу, Олег, ты уже почти взрослый, я с тобой поэтому буду говорить на равных, идет?
– Идет, – ответил он. – Конечно, идет.
– Я постараюсь сдержать свое слово, – продолжала я. – Я ничего не напишу о вашей семье, ни хорошего, ни плохого. Но я не поручусь, что не найдется кто-то, кто захочет ошельмовать твоего отца, нет, я не так выразилась, не ошельмовать, а попросту разоблачить его…
– Я тоже не поручусь, – сказал Олег.
За моей спиной послышался шум. Я обернулась, в купе вошла рыхлая старуха с огромным чемоданом.
– Это место десятое? – спросила она.
– Да, – ответила я. – Десятое.
– А ваше какое место? – спросила старуха.
– Мое одиннадцатое, – ответила я. – Но вы не беспокойтесь, я уступлю вам свое место…
Она благодарно улыбнулась.
Как хорошо иногда, пусть ненадолго, вновь ощутить себя молодой и сильной.
– Вы не будете писать? – снова спросил Олег.
– Нет, не буду.
Я подумала о том, что-то скажу в редакции? Как оправдаюсь?
Жаль, что нет больше в живых Евсея Евсеевича. Он наверняка сумел бы посоветовать, как мне поступить.
Тогда, стоя в купе поезда, который должен был вот-вот отойти, я не представляла себе, как развернутся события в дальнейшем, – впрочем, если бы даже знала, должно быть, все равно не решилась бы подвести Олега.
Хотелось сдержать во что бы то ни стало слово, данное ему.
В тот вечер я еще ничего ни о чем не подозревала. Слово я сдержала, как и обещала Олегу, но от этого моя вина не стала меньше. Ведь я, журналистка, имевшая за плечами немало лет работы в редакции, оказалась слабаком, поступилась своей журналистской честью, прошла мимо безнравственных, нечестных поступков.
Пусть я это сделала ради кого-то другого, невиновного, ради детей Прахова, и все равно я допустила просчет, и ничего, ни слово, данное Олегу, ни его просьба, не могли меня извинить.
Но все, что должно было случиться, случилось уже много позднее, в Москве.
А тогда, глядя на Олега из окна вагона, я снова повторила, уверенная, что так оно и будет:
– Писать не буду, обещаю тебе…
Он помедлил немного, как бы размышляя, говорить или не надо. Потом сказал:
– Отец все знает…
– Откуда? – удивилась я. – Кто ему рассказал, ты?
Он кивнул:
– Я. Как пришел вчера от вас, так все ему и выложил.
– Я так и думала, я была уверена, что ты не выдержишь. Расскажешь все отцу.
– Да, – согласился Олег. – Я ему все, как есть, рассказал. – При зыбком свете перронных фонарей глаза его казались больше, темнее. – Я, когда шел от вас, думал, нет, не скажу, ни за что, а как увидел, что отец не спит, ожидает меня, вдруг прямо, в один миг…
Олег оборвал себя. Потом начал снова:
– Он сказал, что утром непременно пойдет, даст маме телеграмму в деревню, чтобы она поскорей приехала домой. Я ему ничего не ответил, а он спросил: «Почему ты молчишь? Разве ты не хочешь, чтобы о нас появилась статья в московской газете?» Тогда я прямо так и выложил в лицо, как я был у вас, как рассказал обо всем, как мне все это противно, непереносимо противно…
Он замолчал, опустив голову.
– Ну, а отец что же? – спросила я.
– Сперва не поверил мне. Пытался даже шутить: «Ты что, говорит, меня разыгрываешь? Будто бы я не знаю, что ты никогда так не сделаешь!»
– А потом?
– А потом, – повторил Олег, – потом поверил. Куда же деться? Поверил, и все.
– И что же?
– Поначалу ужасно разозлился. Я его таким просто никогда не видел.
– Могу себе представить, – сказала я.
– Ужасно разозлился, – снова сказал Олег. – Весь красный стал, я даже испугался, чтобы он не упал или вообще чтобы с ним что-нибудь такое не случилось…
– Он где, дома? – спросила я.
Олег не ответил мне, может быть, не расслышал мой вопрос.
– Но вы не думайте, – начал он опять, – отец в конце концов все понял. Все-таки все понял…
– Что значит «все»?
Олег замялся. Наверное, трудно было ему вот так сразу рассказать, как все было.
– Я напишу вам в Москву, можно?
– Само собой, можно.
– Прямо в адрес редакции, ладно? – спросил Олег.
– Да, а ты знаешь адрес?
Он кивнул:
– Знаю. Еще раньше, чуть ли не месяц тому назад, у отца в записной книжке прочитал.
Состав качнуло, потом вагоны медленно тронулись.
– Я напишу вам, – сказал Олег. – А то разве можно так на ходу? Я все подробно напишу…
Он уже не шел, а бежал вровень с моим вагоном. Потом махнул рукой, что-то крикнул, я не могла ничего расслышать. Высунувшись в последний раз в окно, я крикнула ему:
– Жду твоего письма.
Уже тогда, когда перрон почти кончился, мне показалось, что вдалеке, возле здания вокзального телеграфа, я различаю знакомую фигуру. Широкие плечи, палка в руке, неужели сам Прахов?
Я пыталась вглядеться в даль, но поезд шел все быстрее, все стремительней, через несколько секунд перрон окончательно скрылся из глаз.
Так я и не знала тогда, был ли то Прахов, или мне это просто показалось…
