Текст книги "Очарованная призраками"

Автор книги: Лора Себастьян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 27 страниц)

35

Артур и Гвен женятся тем же вечером. Это крошечная церемония, куда более скромная, чем их свадьба в Камелоте, которая состоится после коронации, но на обе стоит посмотреть. Это представление – для Лионесса. Попытка превратить смерть короля в триумф, а присоединение страны к Альбиону – в победу.

И оно срабатывает куда лучше, чем ожидалось. Гвен права: в Лионессе ценят силу, а сила у нас есть. Нас слушаются с легкостью.

Не думала, что Моргана появится на свадьбе, но она пришла: в черном платье с кружевом и широкими рукавами. Она выдавливает из себя улыбку, встает рядом с Артуром и Гавейном, представляя его семью, а в конце церемонии обнимает Гвен и целует ее щеки, приветствуя новую сестру.

Никто бы и не подумал, что их отношения изменились. Никто бы и не подумал, что теперь они враги.

– Улыбайся, Шалот. – Рядом со мной появляется Ланс.

Толпа расходится: теперь они буду отмечать, есть, пить и танцевать. Ланселот протягивает мне золотой кубок с красным вином.

– Свадьба – это ведь счастье, – продолжает он.

– Да неужели? – отвечаю я, с недоверием следя за Морганой.

Я слишком хорошо ее знаю, чтобы верить в ее представление. Долго так она не продержится.

– Она согласилась на связывание, но еще не конец.

– Даже без магии она останется Морганой, – шепчет он.

– Я это знаю. – Делаю глоток. – Но она этого не знает. В этом и проблема.

Ланселот смотрит на меня так, словно хочет допытаться почему, но он этого не делает, и я ему благодарна.

– Все равно нужно праздновать, – произносит он. – Признаться, я и не думал, что Артур и Гвен до этого дойдут.

Только и могу, что засмеяться.

– Я тоже сомневалась. Особенно после прошедшей недели.

– Думаешь, они смогут простить друг друга? За все? – спрашивает Ланселот, глядя на них.

Я отвечаю не сразу – тоже поднимаю на них взгляд. Они возвышаются над толпой: Артур держит Гвен под локоть, пока они разговаривают с какой-то неизвестной мне лионесской дамой. Они смотрятся… правильно. Словно и должны быть рядом. Так легко забыть, что еще вчера они готовы были убить друг друга.

– Думаю, уже простили, – отвечаю я. – В глубине души они не изменились. Оба понимают мотивацию друг друга… понимают, что на месте другого поступили бы точно так же. И они влюблены. Такую любовь ничем не сломаешь.

Ланселот молчит. А потом протягивает мне руку – музыканты в углу начинают играть какую-то песню.

– Ланс… – начинаю я.

– Давай же, Шалот, – усмехается он. – На свадьбе нужно танцевать. Не то жди беды.

Я приподнимаю брови.

– Никогда не слышала о таком предрассудке…

– Так считают фейри, – отвечает он.

– Но у фейри не бывает свадеб, – вспоминаю я.

– Ладно, – сдается Ланселот. – Это мой собственный предрассудок. Я его придумал. Но разве ты захочешь рисковать? Нам пригодится вся удача, которую мы только сможем наскрести.

Мир вокруг рушится, но я беру Ланселота за руку и позволяю отвести себя в центр зала.

– Тебе придется мне помочь, – шепчет он, кладя руку мне на бедро. – Здешние танцы мне незнакомы.

– Что ж, для начала… – Я перемещаю его руку повыше, совсем как тогда, у костра, целую вечность назад. – И тебе повезло, что это dievité, а не clommende, иначе тебя бы затоптали.

– Не стоит так расстраиваться, Шалот. Ночь только началось, меня смогут затоптать в следующем танце.

Он аккуратно следует моим указаниям: шаг назад, два влево, поворот под его рукой. Взгляд его прикован к ногам, и я пользуюсь этим, чтобы как следует его рассмотреть: под его зелеными глазами залегли тени, на подбородке пробивается щетина, рот сжат в напряжении. Под всеми слоями его сарказма и стоицизма прячется тревожность, которая знакома и мне.

– Тебе необязательно это делать.

– Я что, опять ошибся? – Он недоуменно опускает взгляд на свои ноги. – Танец сложный…

– Не нужно пытаться меня отвлечь, – поясняю я.

Ланселот улыбается – искусственно, фальшиво. Его настоящая улыбка ослепительна, а эта сравнима лишь с догорающей свечой в освещенной солнцем комнате.

– Тебе не приходило в голову, что я пытаюсь отвлечь не только тебя? Для нас всех денек выдался не очень. – Он снова косится на Моргану. – Хотелось бы мне все это исправить.

Слова его заставляют сердце сжаться.

– Мне тоже, – шепчу я. – Но я не знаю, что можно сделать.

Он поднимает на меня взгляд, отвлекается и тут же спотыкается, а потом хватает меня за локоть, чтобы удержаться. Мы едва не падаем.

– Прости. – Ланселот краснеет.

– Да ничего. – Я оглядываю зал.

На нас никто не смотрит: все внимание приковано к Артуру и Гвен, которые кружатся в танце. Замечаю на себе лишь взгляд Морганы, но она тут же отводит глаза, поворачивается к стоящему рядом мужчине и шепчет ему что-то на ухо.

Он поднимает на меня взгляд, и земля уходит из-под ног. Ланселот удерживает меня на месте, но я его почти не замечаю. Не могу отвести глаз от того мужчины – незнакомца, но знакомого. Незнакомца, которого я уже видела.

Рядом с Морганой будет стоять юноша с темными глазами и хмурым лицом с острыми чертами – можно порезаться. Он выглядит так, словно готов оттяпать руку, если кто-то на него не так посмотрит, но руки его трясутся, а глаза – яростно оглядывют окрестности. Он не потянется к мечу, хотя я замечу: он этого хочет.

Акколон. Так называла его Нимуэ. Мальчишка из Лионесса, второй кузен Гвен, голодный, но бессильный. Не о чем беспокоиться. Но я видела их с Морганой. Видела, на что они способны вместе. Они хотели убить Артура.

– Только это, Акколон, – скажет она, и голос ее заключит его в кокон, словно заклятье, хотя колдовства я не почувствую. – А потом я заберу тебя на Авалон, как и обещала, и мы всегда будем вместе.

Она распишет ему то, о чем он так отчаянно мечтает. И неважно, что для этого придется сделать.

– Всегда, – повторит он благоговейно.

Он возьмет у нее меч и поднимет его так, что от лезвия отразится солнечный свет. В его руках Экскалибур будет смотреться неправильно.

Нет.

Я не понимаю, что произнесла это вслух, пока не вижу, как Ланселот на меня смотрит.

– Я что-то не то сказал…

– Нет. – Я отвожу от Акколона взгляд.

Открываю рот. Закрываю его. Мне так хочется поделиться тем, что я видела. Ланселот ведь сам назвал это тяжелой ношей, и сейчас я как никогда хочу ее разделить. Но не могу, поэтому просто смеюсь. Смех вырывается из моего горла, и я не могу остановиться. Не могу остановиться, даже когда по щекам начинают бежать слезы, а люди на нас оборачиваются.

Ланселот уводит меня прочь из зала: его рука лежит на моей талии. Заземляет меня. Люди продолжают на нас пялиться, и я понимаю, что устроила сцену, но мне все равно. Перед лицом судьбы ничто не имеет смысла.

Мы выходим в пустой коридор, и Ланселот опирается на неровную каменную стену, ловит мой взгляд и ждет, когда я перестану смеяться – ему приходится ждать долго. Я никак не могу успокоиться: когда пытаюсь взять себя в руки, смех исторгается из меня с новой силой.

– Что с ней не так?

Слышу чей-то голос, вижу, как сквозь дверь проскальзывает Моргана. Она одна, Акколона рядом с ней нет.

И я тут же прихожу в себя: выпрямляюсь, хватаюсь за стену.

– Ничего, – быстро отвечаю я. Слишком быстро.

Моргана прищуривается, открывает рот, но не успевает ничего сказать – ее перебивает Ланселот:

– Никаких ссор. – Он переводит взгляд с нее на меня. – День и так затянулся… я бы сказал, две последние недели затянулись. Завтра во всем разберемся, а пока давайте вести себя как подобает.

 Моргана закрывает рот, скрещивает руки на груди и отводит взгляд.

– Что это был за мужчина? – спрашиваю. – Тот, с которым ты говорила? С темными волосами.

 Она моргает. Похоже, этого вопроса Моргана не ожидала.

– Сэр Акколон. Второй кузен Гвен.

 Обо всем этом я уже знаю от Нимуэ, но внутри меня все равно зреет плохое предчувствие.

 «Держись от него подальше», – хочется попросить мне, но я придерживаю язык. От этого будет только хуже. И Ланселот прав: сегодня не стоит ссориться.

 Поэтому я просто киваю.

– Прости меня за все, – выдавливаю я. – Прости, что до этого дошло. И прости за твои силы. Но это можно будет изменить.

 Я никак не могу прочесть выражение лица Морганы. Она колеблется.

– Я ведь понимаю, – произносит она наконец. – Понимаю, зачем все это. Это отличный ход.

– Но то, что ты сделала, тоже было… восхитительно, – замечаю я. – Твоя сила… все, на что ты способна…. Ты спасла нас. И Артур знает он, просто…

– Он слишком мягок, – подсказывает Моргана. – И это плохо. Но это одна из тех черт, за которые я его люблю. Однако эта мягкость сможет выжить, только если окружить ее шипами. И этими шипами была я. А теперь ими придется быть тебе.

– Ты останешься шипами и без магии, – возражаю я, но Моргана не выглядит такой уж уверенной.

– Не знаю, кем я буду без своей магии, – говорит она. – Она всегда была тем, что меня определяло… в Камелоте она была моим проклятием, а на Авалоне – даром. Моя магия – такая же часть меня, как мое сердце. И сама мысль о том, что мне придется жить без нее… не знаю, как я смогу это сделать.

– Мы вместе с этим справимся, – обещаю я. – И однажды ты больше не будешь злиться.

 Слова эти почти похожи на правду. Станут ли они ей, если я произнесу их достаточное количество раз?

– Но я не злюсь. Не совсем. – Моргана пожимает плечами, но я вижу правду в ее глазах.

 Сейчас гнев лишь едва теплится в них, но, если мы не избавимся от него, он перельется через край.

– Ты злишься. – Я делаю глубокий вдох. – И я видела, что твоя ярость сделает с нами. С миром.

 Моргана не удивляется моей откровенности. Может, какая-то часть ее уже почувствовала, как прорастает этот гнев. И я вспоминаю о том, что она сказала Артуру чуть раньше.

 «Я всю свою жизнь провела в твоей тени».

 Я не понимаю, откуда появилась эта обида. Может, я была слишком занята, всматриваясь в будущее, и пропустила все мелкие изменения, которые к этому и привели.

 Она поджимает губы, и я вижу в ее глазах искру надежды. Моргана еще не потеряна. Может… у нас получится ее вернуть. Не сейчас, но когда-нибудь. Надеюсь, будет не слишком поздно.

– Встретимся во дворе, – сообщаю я Моргане. – Да, и постарайся захватить с собой бутылку вина. Или три.

 Первые месяцы на Авалоне пролетели быстро – я словно успела сделать всего несколько вдохов. Вдыхала дни, когда сидела в пещерах с Нимуэ, и выдыхала вечера, когда бродила с Морганой, Артуром, Гвиневрой и иногда Ланселотом. Стена из шипов между ним и мной не увяла, но мы старались не ссориться ради остальных: разговаривали как можно меньше. И это давалось мне легко, когда мы были все вместе.

 Я привыкала к фейри, хотя даже не заметила, когда успела это сделать. Вчера я старалась не пялиться на них в открытую, а сегодня говорила о погоде с женщиной, даже не замечая, что у нее крылья, как у моли, и антенны торчат из головы. Фейри, какими их описывали в детских страшилках, исчезли из моей памяти, и их заменили фейри, которых я видела каждый день: они смеялись со своими друзьями, ели со мной за одним столом и любили свои семьи.

 Я считала, что пойми люди в Альбионе, как мало они отличаются от фейри, они не стали бы требовать кровопролития. Может, я была слишком наивной. Может, они никогда не смогут сосредоточиться на похожих чертах и всегда будут видеть лишь различия. Может, они продолжат цепляться за сражения, а не за мир.

 Я замечала движение времени только по убывающей и растущей луне, по кострам, которые разжигали каждое полнолуние.

 Мы не сразу начали на них приходить – были слишком малы. Мы оставались в своих комнатах, прислушивались к шуму вечеринки и представляли, каково там. Но потом нам исполнилось шестнадцать, и мы, один за другим – сначала Моргана, потом Ланселот, затем Гвиневра, Артур и я, – в течение нескольких месяцев стали достаточно взрослыми.

 Я потеряла счет кострам, на которые приходила в последующие годы, но самый первый помню ясно: в каком-то смысле он виделся мне запретным. Недозволенным и новым. Казалось, нам что-то сходит с рук.

 Гвен утащила из подвала под большим залом бутылку вина, но я на алкоголь тогда даже смотреть не могла. Я ждала, что в любую секунду рядом с нами появится Нимуэ, окинет нас разочарованным взглядом, отнимет вино и отправит по кроватям, цокая языком.

 Когда Моргана передала мне бутылку, я подумала передать ее дальше, Гвиневре, не делая глотка. Но во мне зажегся огонек азарта. Отказ выглядел бы ребячеством, а я, как одна из самых младших, и без того чувствовала себя ребенком. Поэтому я подняла бутылку и приложила ее к губам.

 Я пила вино и прежде, но совсем по чуть-чуть, крошечными глотками, из изящных хрустальных бокалов на пирах, когда того требовала вежливость. Но здешнее вино предназначалось совсем не для этого.

 Оно обожгло мне горло, я тут же закашлялась, и Моргана сильно ударила меня по спине. Ланселот захлебнулся смехом, и щеки мои заалели.

– Крепкая штука, – усмехнувшись, обратилась ко мне Гвиневра. Ее смех издевательским не был. – Видела бы ты Ланселота, когда мы попробовали это вино впервые… он его выплюнул. Прямо на девицу, которую пытался впечатлить.

 Последнее она добавила, одарив Ланселота очаровательной улыбкой.

 Тот нахмурился, но я улыбнулась и передала бутылку дальше.

– Покрепче камелотского вина. – Я покачала головой.

 Моргана кивнула, а потом посмотрела на горизонт – туда, где над сияющим морем тускнели последние лучи заходящего солнца.

– Здесь все крепче, – ответила она. – Авалон – как весь остальной мир, только очищенный.

– Камелот все больше кажется мне миром теней, серым миром. Я словно ходила во сне до того, как приехала сюда. А теперь проснулась.

 Моргана окинула меня задумчивым взглядом.

– Скучаешь по нему? – спросила она.

 И я не нашлась с ответом. Правда – чудовище, которое не понять, которое не описать. Мне захотелось ответить, что, конечно, скучаю, но слова эти пеплом осыпались на языке.

– Я скучаю по матери, – ответила я, и это было правдой, смешанной с ложью, потому что я скучала по ней все меньше и меньше. – И по жареному фазану.

– Дева, Матерь и Старуха, я совсем забыла о фазанах, – засмеялась Моргана. – Но ты права… я тоже скучаю по фазану. Но никому об этом ни слова! Слышала, если оскорбить здешних поваров, то вся твоя еда превратится в грязь прямо во рту.

– Что такое фазан? – Ланселот нахмурился.

– Птица такая. – Я обрадовалась, что в кои-то веки знала о том, о чем не знал он. – Никогда не пробовал?

– Они здесь не водятся. Но похожи на… – Моргана задумалась. – Как они выглядят?

 Она обратилась ко мне, и я нахмурила брови.

– Вообще-то не знаю. Видела их уже без перьев и готовыми. Может, на кур похожи?

– Кур здесь хватает. – Гвиневра сделала еще глоток. – Так что…

 —Но они отличаются, – попыталась объяснить я. – По вкусу. По вкусу они куда лучше.

 Но описать это толком не получалось. С тех пор как я приехала на Авалон, прошло чуть больше трех лет, и я поняла, что забыла не только вкус фазана, но и некоторые другие вещи. Запах воздуха в башне. Звуки оркестра в главном зале. Форму лица моей матери.

 Мысли мои прервала Моргана.

– Пойдемте, скоро костер, а путь не самый близкий. – Она подала руки мне и Гвиневре и подняла нас на ноги, а потом потянула за собой. Все быстрее и быстрее.

– Моргана, это ведь не марафон! – закричал ей вслед Артур, но в голосе его сквозило приятное удивление.

 Моргана засмеялась, и смех ее раскатился по лесу и напугал стаю птиц.

– Ты это говоришь только потому, что проиг-рываешь! – закричала она в ответ.

 Позади нас раздался гром шагов – Артур и Ланселот бросились в погоню.

 И внезапно весь наш мир сосредоточился только на нас пятерых. Звезды сияли только для нас, воздух существовал лишь для нас. Не было Альбиона, который готовился призвать нас обратно, не было волнующегося взгляда Нимуэ, не было Пещеры Пророчеств и судеб, расплесканных на ее стенах.

 Были только мы, только наш смех, только мир, полный возможностей.

 Как бы мне хотелось найти способ поймать тот вечер в бутылку, закупорить его, чтобы сохранить в вечности. Как бы мне хотелось вернуться в тот момент, ведь сейчас все рассыпается в моих руках.

 Но, может, я хотя бы не останусь с совсем пустыми руками.

 Моргана и Ланселот сработали быстро, пока я отправилась за Гвен и Артуром.

 Двор преобразился: в центре горел костер, а поверх натянули ткань, закрывающую луну. На мокрой земле лежало одеяло с двумя зелеными винными бутылками поверх.

 На Авалон совсем не похоже: здесь не слышно ритмичного плеска волн, воздух не полнится магией, не пахнет медом, вокруг нас не кружатся толпы фейри, музыка не прокрадывается под кожу. Бледное отражение тех костров, на которые мы ходили. Но все же… все же я улыбаюсь.

– Идеально, – выдыхаю я.

– Нам просто повезло, – усмехается Ланселот. – Похоже, даже в Лионессе люди иногда устают от своих «лунных половин».

 Это меня не удивляет. Я видела усталость в глазах Гвен после ночей, проведенных в шкуре чудовища: остальные к этому давно привыкли, но трудно представить, что на них это все же никак не сказывается.

– Вино тоже неплохое. – Моргана поднимает третью бутылку, уже открытую, делает глоток и утирает губы тыльной стороной ладони. – С вином с Авалона не сравнится, конечно, но для континента вполне неплохо. Лучше, чем камелотское, так уж точно.

 Через полчаса и одной уговоренной на троих бутылки под аркой у входа в замок появляется Артур. Он с легкостью привлекает к себе внимание – и людские взоры тянутся к нему в толпе. Это какой-то тип человеческой магии, не иначе – я никогда не встречала подобного. Но сейчас он почти растворяется в темноте замка: руки в карманах, плечи подняты. Он встречает мой взгляд – улыбка его напряжена.

– Не против, если я присяду? – спрашивает он.

 Ищу за его плечом Гвен, но Артур один, и внутри меня что-то обрывается. А потом понимаю, что нечего и удивляться: пропасть между Морганой и Гвен – не принципы и не мораль. Это нечто личное и глубокое, такое исцелить трудно.

 Но я все же не теряла надежду, а теперь она исчезает из моей груди.

– Вас тоже пригласили, – напоминаю я ему, стараясь не показывать своего разочарования.

 Ланселот открывает вторую бутылку мечом и протягивает ее Артуру.

 Артур облегченно вздыхает и подходит поближе, забирает бутылку у Ланселота… и только потом опускает взгляд на Моргану.

 Не знаю, чего я ожидала – извинения и мольбы о прощении им несвойственны, – но они несколько секунд смотрят друг другу в глаза. Артур кивает, а потом делает глоток.

– Это было безрассудно и безнравственно – больше, чем ты думаешь. – Каждое его слово четко выверено.

 Моргана вздрагивает, открывает рот, но не успевает ничего произнести, потому что Артур поднимает руку, останавливая ее, и продолжает:

– Но без тебя никого бы из нас здесь сейчас не было. И даже Гвен… она никогда бы себя не простила. Никто из нас не способен на то, что сотворила ты. И я не согласен с твоими действиями… но могу с ними смириться. Я бы соврал, если бы сказал, что не благодарен тебе.

 Это не извинение, но все же… Моргана сжимает губы и отводит взгляд.

– Я не жалею, – шепчет она. – Но ненавижу то, что я все испортила.

 Артур делает шаг вперед.

– Ты ничего не испортила. Ты – моя сестра…

– И ты никогда не посмотришь на меня так, как прежде! – Голос ее срывается. – В детстве, еще до того, как мы отправились на Авалон, ты всегда смотрел на меня так, словно я – звезда, Артур. И даже когда ты вырос, когда люди стали искать у тебя поддержки, ты всегда смотрел на меня. Нравится тебе это или нет, но это я испортила.

 Жду, что Артур примется ее разубеждать, но он этого не делает.

– Ты – моя сестра, – повторяет он. – Я буду любить тебя, даже если ты сожжешь весь мир, хочу я того или нет.

 Это милое заявление, но мне тут же вспоминается мамино пророчество: «Сожжет она мир, пеплом будет объят». И скоро это будет совсем не преувеличением.

 Моргана открывает рот, но потом закрывает его: взгляд ее направлен куда-то за спину Артура – там, под аркой стоит в своем темно-синем свадебном платье Гвиневра. Кажется, в этой одежде ей совсем неудобно: она неловко поправляет юбку.

– Как всегда опоздала, – произносит Ланселот.

 Кидаю в него укоряющий взгляд, но Гвиневра удивляет меня и… смеется. Не открыто и расслабленно, как обычно, но все же смеется. И, кажется, ее саму это шокирует.

– Попробовал бы сам передвигаться по замку в этой штуке! – Она качает головой. – Что я пропустила?

 Она спрашивает Ланселота – и только его. На Моргану Гвен и не смотрит, но отвечает ей именно она.

– Да вот, обсуждаем горящий мир. – В ее словах сквозит обида, но еще и что-то знакомое, чего я не слышала с тех пор, как мы уплыли с Авалона.

 И даже Гвиневра не может этому сопротивляться. Она склоняет голову и выходит во двор, утаскивая за собой длинный шлейф платья – кажется, будто она несет за собой океан.

– На это ты способна и без магии, – отвечает она с улыбкой на губах.

 И это почти извинение. И Моргана это понимает.

– Может, помочь тебе переодеться во что-то более удобное? – спрашивает она. – Пока я все еще могу это сделать?

 Гвен закусывает губу, а потом кивает.

– Если ты не против.

 Моргана машет рукой в сторону платья Гвен, и оно превращается в простую хлопковую тунику и кожаные леггинсы. Гвен делает глубокий вдох, наслаждаясь свободой от косточек и перевязей корсета.

– Так-то лучше, – произносит она, а потом замолкает, обдумывая свои следующие слова.

 Я вижу, как она борется сама с собой, но наконец выдыхает:

– Спасибо.

 В прошлой жизни Моргана наслаждалась бы благодарностью от Гвен, может, даже немного помучила бы ее этим. Но сейчас она просто кивает.

– Мои соболезнования, – говорит она.

 Это извинение, но не за то, что она сделала, а за то, к чему это привело. Большего от нее ждать не стоит. И Гвен это тоже понимает.

– Мой отец был плохим человеком, – вздыхает она. – Да и королем тоже, хоть и любим всем двором, который не сдерживал. Я отправилась на Авалон, когда была еще совсем юной: для меня он был сияющим примером, богом, неспособным на ошибки. А потом я вернулась, и мне было сложно принять, сложно снова увидеть его детскими глазами. Но мне почти удалось: я привыкла, еще до того, как здесь появились вы. Потому я и хотела, чтобы вы оставались в Камелоте… чтобы не увидели меня такой.

– Никто из нас не смотрит на тебя свысока из-за твоего происхождения, – говорит Артур. – Пусть ты изменилась, Гвен, но ты – все еще ты. В глубине души.

 Она качает головой.

– Нет. Дело не в этом. Не только в этом. Я думала, что вы возненавидите меня за действия моего отца. И за то, что я его не остановила.

 Гвен поворачивается к Моргане – ее печальные глаза блестят в свете огня, полные непролитых слез. Она не станет плакать даже теперь, в кругу друзей.

– Он был моим отцом, и я любила его, и потому не могу тебя простить, – выдавливает она. – Но я уверена: когда богиня смерти придет собирать долги, она не станет винить тебя за его убийство.

 Ночь становится все темнее, костер догорает, и разговоры наши обретают привычный ритм. Мы говорим об Альбионе и Нимуэ, о других фейри, о Камелоте и о том, чего стоит ждать Гвен. Эта ночь непохожа на те ночи, которые мы проводили на берегах Авалона, смеясь и болтая. Иногда мы тянем слова. Иногда сквозь зубы проскальзывает гнев. На нами висит тень прошлой ночи.

 «Хотел бы я все исправить», – сказал Ланселот.

 Но иные вещи невозможно исправить, нельзя склеить. Иногда остается только искать красоту в сломанном. Как сложить осколки, чтобы из них получилось нечто новое.