Текст книги "Всё, что осталось за кадром (СИ)"

Автор книги: Лия Султан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

Глава 48. Не потерять бы в серебре ее одну заветную

Я не вернусь Так говорил когда-то И туман Глотал мои слова И превращал их в воду

Я все отдам За продолжение пути Оставлю позади Свою беспечную свободу

Не потерять бы в серебре Ее одну заветную

Би-2, «Серебро»

В дом Юсуповых я не приезжал больше девяти лет, поэтому пришлось искать его по навигатору. Помню, тогда были проблемы с освещением на нескольких улицах, и когда мы уезжали вечером, тьма была непроглядная, её разрезал лишь свет фар.

Теперь здесь всё по-другому. Новые дома, новые заборы, фонари, асфальт. Я смотрю по сторонам в поисках таблички с номером, и когда нахожу её, навигатор сообщает: «Вы приехали».

Припарковавшись под старой вишней, выхожу из машины и вдыхаю прохладный сентябрьский воздух. Нажимаю на звонок и слышу, как лает собака – должно быть, это Портос, их немецкая овчарка.

– Спокойно, Портос, тихо сиди, – слышу мужской голос и сразу понимаю, что это младший брат Мары – Алмас. Когда я был женат на его сестре, он учился в старших классах.

Калитка открывается, и передо мной стоит мужчина лет двадцати пяти. Высокий, широкоплечий, возмужавший, с жёстким, усталым взглядом. Совсем не тот угловатый, тощий подросток, которого я знал.

– Привет, Алмас, – протягиваю ему руку, на которую он опускает строгий взгляд. Через пару секунд он всё-таки пожимает её и отходит в сторону, пропуская меня вперёд и закрывая за мной калитку.

– Как родители? – спрашиваю, когда иду чуть позади него в дом.

– Скорая только уехала, – обернувшись через плечо, отвечает он. – У папы давление поднялось, ему укол сделали. Мама плачет.

– Они в курсе, что я приеду?

– Да, – кивает, сжав пальцами ручку на железной двери. – Айнаш их предупредила.

Молча киваю и прохожу в дом, когда Алмас открывает мне дверь. Пока разувался, в прихожую вышла Айнаш. Видно, что держится – старшая и сама по себе очень сдержанная. Помню, они всегда шутили между собой, что первая дочь даже в младенчестве была спокойной и тихой, а вторая – настоящим неуправляемым ураганом. Меня в итоге стал пожирать и тяготить этот ураган, а сейчас я бы всё отдал, чтобы оказаться в его власти. Только бы Мара была рядом.

– Здравствуй, Артур, – говорит Айнаш, скрестив руки на груди. – Есть какие-нибудь новости?

– Привет. Можно увидеть родителей?

– Да, конечно, пойдём, – она кивает и ведёт меня в зал.

Замечаю, что они сделали ремонт: поменяли обои, двери, на стене в холле висит панно с семейными фотографиями. Останавливаюсь напротив него, чтобы найти Мару, и понимаю, что все снимки свежие. Здесь она за последние девять лет мелькает на разных кадрах: то с папой у мангала с палкой шашлыка, то с племянницей в бассейне, то с мамой и сестрой закручивает банки. То сидит с братом на мотоцикле, улыбается и показывает два пальца.

Я не знаю её такой. Я пропустил эти девять лет и ничего не хотел о ней знать. Думал, так будет легче переболеть и излечиться от болезненной страсти. И почему-то в этот момент в голове звучат дурацкие слова моей мамы, сказанные в тот непростой период, когда мы окончательно разъехались: «Я не понимаю, что ты в ней нашёл. Она тебе даже не подходила, совершенно обычная, ни изюминки, ни красоты, зато гонора целый вагон. Стоило так опрометчиво жениться, если всё закончилось разводом через год».

Я тогда очень нагрубил ей, сказал, что моя личная жизнь никого не касается, и ушёл, хлопнув дверью. Отец потом звонил и ругал меня, что маме стало плохо. Она никогда не принимала Мару, но улыбалась ей и делала вид, что всё хорошо.

– Артур, – Айнаш вырвала меня из воспоминаний. Я посмотрел на неё, она взглядом указала на дверь.

Папа Мары сидел на диване с телефоном в руках и просто смотрел на него. Он словно ждал, что она вот-вот позвонит, выйдет на связь, скажет, что у неё всё хорошо. Мама, стоявшая у окна, увидев меня, изменилась в лице. Её губы задрожали, и она сжала пальцами занавеску.

– Здравствуйте, – поздоровался первым.

Её папа поднял на меня глаза, и на миг я увидел в них проблеск надежды. Он подумал, что я пришёл с хорошими новостями, но правда в том, что мне нечем их порадовать.

– Артур! Нашлась наша Макося? Ты нашёл её? – спросил он сразу с какой-то детской надеждой.

– Нет, ага. Она вышла из отеля в семь вечера и не вернулась. Айдар нашёл по интернету англичанина, с которым она вместе снимала репортаж. Он тоже её не видел. Но съездил в центр, где находится её отель. Она говорила нам, что там более или менее спокойно, но оказалось, что по магазинам и кафе в самом центре прошлись мародёры. Полиция зачищает районы.

– Ты думаешь, она попала под эту зачистку? – дрожащим голосом спросила Айнаш, встав рядом с мамой и обняв её за плечи. Алмас тоже вошёл в комнату и встал у стены.

– Мы не знаем, – покачал я головой. – В Непале нет нашего посольства. За эту страну отвечает посольство в Индии. Мой однокурсник работает пресс-секретарём МИДа. Он уже связался с нашим послом. Тот отправит в Катманду представителя, как только откроют границы.

– А когда их откроют? – всхлипывает мама Мары.

– Я не знаю. Как только откроют границы и аэропорт, я сразу же полечу туда. А пока они хотят связаться с российским посольством. Возможно, они смогут нам помочь.

Отец тяжело вздыхает, снова включает телефон и ведёт пальцем по дисплею. Опять звонит дочери. У матери сдают нервы. Обняв старшую дочь, она плачет так горько, что мне невыносимо.

– Я говорила ей: зачем тебе этот Непал? Что ты там хочешь найти? Я просила её держаться группы. Почему она никогда никого не слушает? Что за человек?

– Мам, мам, ну пожалуйста, не надо, – Айнаш успокаивает её, гладит по спине, но плачет сама.

– Моя девочка… где моя девочка?

Не в силах выдержать этого эмоционального давления, я встаю. Алмас отталкивается от стены и вопросительно смотрит на меня.

– Я поеду, но буду держать вас в курсе.

Папа Мары тоже встаёт, но, видимо, слишком резко, потому что в следующую секунду он заваливается, и сын бежит к нему, берёт за руку и помогает сесть обратно.

– Артур, спасибо, – тяжело дыша, просит глава семьи. – Пожалуйста, позвони мне, даже если ночью что-то узнаешь.

– Да, конечно, – обещаю я и выхожу из комнаты.

До калитки меня провожает Алмас. Мы почти не говорим, только обмениваемся короткими фразами. Но когда я открываю машину с пульта, Алмас первым протягивает руку и говорит:

– Вы снова вместе?

– Нет, – пожимаю его ладонь.

– Почему ты нам помогаешь?

– Потому что люблю её. Хотя она мне не верит.

– Ясно.

Отпускаю его руку, обхожу машину спереди и открываю дверь. Эта дорога до дома будет долгой, несмотря на то что на улицах пусто. Мои мысли – все до единой – сосредоточены только на Маре. Я не могу думать ни о чём другом, и меня разрывает на части, когда я вспоминаю её лицо в аэропорту; её голос в телефонной трубке, когда она ответила: «Хорошо, я буду»; тепло её кожи под моей ладонью, когда я прикоснулся к ней в последний раз и она не отстранилась.

Сквозь страх и воспоминания пробивается острая боль от того, что я так и не смог донести до неё самое главное. Не те слова, что вырывались в порыве страсти или злости, а те, что копились все эти девять лет тишины и все эти недели нового безумия. Что я люблю её такой, какая она есть. Люблю сильную, вспыльчивую, добрую, ранимую, временами невыносимую и такую настоящую.

Я крикнул бы ей прямо сейчас, что хочу быть с ней. Не владеть, не контролировать, не исправлять. А просто быть рядом. Со всеми нашими трещинами и обломками. Со всеми нашими грёбаными принципами и ошибками.

Я сказал бы ей, что вырос. Что теперь боюсь не её ярких чувств, а их отсутствия. И хочу теперь не идеальную картинку, а эту сложную, колючую, невероятную реальность.

Но тогда, девять лет назад, всё получилось по-дурацки, и со своими чёртовыми границами, холодностью и желанием вернуть былую стабильность я отпустил её, но ни с одной женщиной не почувствовал того, что чувствовал с ней.

Девочки. Я решила, что завтра и послезавтра главы будут, в субботу и воскереснье – выходные

Глава 49. Осколки лета

А ты была нигде и в каждом уголке А ты несла весь белый свет в одной руке И запах роз напрасно брошеных тобой Развеял ветер по земле Я каждый день искал неведомо зачем Хотя бы тень, хотя бы эхо вдалеке А я искал в недавно выпавшем снегу осколки лета

Валерий Меладзе, «Осколки лета»

Войдя в квартиру, бросаю ключи на консоль с такой силой, что они звенят, отскакивают и падают на пол. Не поднимаю. Разуваюсь, стягиваю пиджак, бросаю его на спинку дивана. Иду в спальню по темному коридору.

Уже два ночи, тишина давит на виски, я вытаскиваю телефон из кармана брюк и снова нажимаю ее номер в надежде, что пойдут гудки. Но вместо них опять слышу: “Абонент временно недоступен”.

Падаю на кровать и упираюсь взглядом в темный потолок. Дышу тяжело, как будто воздуха не хватает. Веки наливаются свинцом от усталости и беспомощного отчаяния. Сознание начинает плыть, сопротивляясь, цепляясь за её образ, смех, глаза, полные ненависти и тоски. А потом проваливаюсь в чёрную, беспросветную пустоту, где нет даже снов.

И вдруг…солнечный свет бьёт прямо в лицо, пробиваясь сквозь щель в неплотно задернутых шторах.

Я морщусь, поворачиваюсь на бок, и медленно, открываю глаза, пытаясь сфокусировать на размытом силуэте передо мной.

Когда возвращается резкость, я вижу ее. Так близко, что мне бы закричать, но я молчу.

Мара лежит на моей кровати, на боку, и лицом ко мне. Подложила руку под щёку, и смотрит на меня. В уголках её губ играет та самая, редкая, спокойная, настоящая улыбка. Та, которую я видел, кажется, сто лет назад.

– Мара…

Все внутри меня трещит, ломается, перестраивается. Страх, ярость, боль, бессилие последних часов….Все разом схлопывается в одну точку, а потом взрывается немым, оглушительным фейерверком чистой, невероятной, невыносимой радости от ее присутствия, даже когда я понимаю, что это всего лишь сон.

Она так реальна и так красива, что сердце с разбега прыгает на ребра, и мне так хочется ее обнять, но…я будто прикован к этому матрасу и подушке. Не могу пошевелиться, а она просто смотрит на меня и молчит.

Улыбка на её губах становится чуть загадочней, свет в глазах – глубже. И кажется, она знает все вопросы и все ответы, но сейчас не время для них.

– Где ты? – спрашиваю я уже громче.

Боль и страх из реального мира начинают просачиваться и сюда, в эту хрустальную параллельную реальность.

– Тебе страшно? Ты в безопасности?

Но Мара ничего не говорит. Только медленно качает головой.

Пошевелив рукой на одеяле, она медленно и плавно протягивает ее через разделяющую нас полоску солнечного света. Я делаю тоже самое, внезапно понимаю, что паралич отступил. Наши ладони соприкасаются в одной точке. Ее кожа – мягкая, теплая, безумно родная.

И вся наша история проносится перед глазами. Боль, злость, страсть. привязанность, разлука, новая встреча… То, как я украдкой смотрел на нее, когда заходил в ньюсрум, а она – еще практикантка – сидела за компьютером и кусала губы, сосредоточенно глядя в монитор. Я был с ней слишком строг, отправлял переписывать, а она потом приходила с красными глазами. Она отличалась от других практиканток. В ней был ум, стержень, жажда знаний, стремления. И этим мне понравилась. А потом во время одной из попоек в баре мы вышли покурить, и один из “старых” журналистов, сказал, что Мара, похоже, ко мне неровно дышит. Я ответил, что ему показалось, на что он посоветовал к ней присмотреться.

И да, он оказался прав. Но к тому моменту, неровно к ней уже дышал и я.

– Я приеду за тобой и заберу тебя, – обещаю, переплетая наши пальцы.

Моргнув один раз, Мара будто говорит мне, что ждет, что я все делаю правильно.

Солнечный луч, лежавший все это время время между нами, становится ослепительно ярким. Её образ тает, растворяясь в золотистом сиянии. Но ощущение тепла от её ладони в моей остается со мной, когда я просыпаюсь.

В комнате полумрак, шторы всё так же неплотно задернуты, но за окном – уже не ночь, а предрассветная мгла. Я лежу в брюках и рубашке на заправленной большой кровати. Ладонь, что во сне держала её руку, сжата в кулак.

Это будет очень долгий день.

Не знаю, как просочилась информация, но информагентства с утра выпустили статью о том, что казахстанская журналистка пропала без вести в Непале. Пиар-служба стоит на ушах и не знает, что отвечать на вопросы коллег, которые хотят узнать нашу позицию.

Айдар говорит, что девочки-журналистки плачут и работа встала, будто из механизма убрали один винтик, но самый важный, и он просто перестал крутиться.

– Я проверяю каждые пять минут ленты. Аэропорт еще не открыли, – войдя в кабинет, сообщает Айдар.

– Я говорил с однокурсником из МИДа. Посольство в Нью-Дели связалась в Катманду с каким-то людьми, те обещали помочь. Но в отель она так и не вернулась.

– Значит, ждем новостей от посольства.

– Да.

Постоянно смотрю на часы, обновляю ленту и жду хоть каких-то новостей. И вот, наконец, в три часа приходит информация о том, что аэропорт в столице Непала открыт, авиасообщение возобновилось. Мне сразу же звонит Айдар с этой же новостью, а я уже захожу на сайт электронных билетов и ищу билеты на ближайший рейс до Катманду.

Он есть.

Сегодня в 21.00 через Китайские Южные Авиалинии. Одна пересадка в Гуанчжоу, почти 14 часов в пути, но в Катманду я буду завтра, в 11.30 утра.

На цену не смотрю, покупаю сразу билет в один конец. Грудную клетку сдавило так, будто она ремнями стянута. Дышать тяжело, но вот и я теперь чувствую этот адреналиновый укол.

Я скоро буду рядом. Я верну ее.

– Артур! Вы меня слышите? – на том конце провода все еще висит Айдар.

– Да. Я взял билет на девять вечера.

Главный редактор выдыхает с облегчением.

– Это уже полдела.

– Ты что-то спросил?

– Да. Я хотел узнать, выдаем ли мы что-то о Маре? Информагентства все уже написали, знакомая с Пятого канала и “24” говорит, что у них тоже выйдет.

Задумываюсь над его вопросом. Если бы речь не шла о Маре, я бы дал отмашку и вопсринял это спокойно. Это был бы просто еще один сюжет или ЗКТ в выпуске. Но ведь это ее фото появится на ЛЭДах в студии, и нарезка из ее стендапов будет в сюжете, будто ее уже нет.

И умом я понимаю, что сейчас она стала новостью, но принять это все еще за гранью.

– Текст на согласование отправь, – сдаюсь я, понимая, что никуда мне от этого не деться.

Мне приходится поставить в известность свое руководство. Объяснять, не оправдываясь, говорить сухо и только фактами, признаться, что Акмарал Юсупова – моя бывшая жена, и я должен поехать в Непал и искать ее на месте.

Таких проблем учредители от меня не ждали. Но в данный момент абсолютно все равно на все.

После этого еду домой, быстро бросаю в чемодан пару вещей и паспорт, потом снова на канал, а оттуда в шесть вечера в аэропорт на такси. Мы ожидаемо попадаем в пробку и движемся очень медленно, но я не паникую – время еще есть.

На почту приходит верстка от Айдара. Просматриваю, утверждаю и только хочу убрать телефон в карман, как мне звонит Рауан – тот самый однокурсник из МИДа. Еще утром он сказал, что как будут новости, он сам позвонит.

Я быстро провожу пальцем по экрану и нетерпеливо начинаю:

– Рауан, у тебя что-то есть?

– Привет. Да, – откашливается. – Кажется, мы нашли вашу журналистку.

Время останавливается. Мне не нравится формулировка и его недолгое молчание.

– Жива?

– Да. Но она в больнице.

Шумно выдыхаю. Спасибо. Боже!

Глава 50. Неболей

Я бы мог сделать солнце ярче Чтобы растаял лед Ты бы мог, но между мной и тобой Ни холодно, ни тепло Я бы мог улыбнуться Но в этой песне только минор Ты бы мог, но в этой истории Слишком много «но»

Баста Zivert – Неболей

Мара

Сознание возвращается медленно и тяжело, будто я всплываю со дна глубокого, мутного озера. Голова раскалывается, пульсируя тупой, всепоглощающей болью в висках и затылке. Я не сразу открываю глаза. Пытаюсь дышать, даже через «не могу», а потом осторожно, очень медленно поднимаю руку. Пальцы натыкаются не на волосы, а на бинт, обмотанный вокруг лба.

Мне страшно. Я открываю глаза. Свет в помещении неяркий, но всё плывёт и двоится. Белый потолок, бежевые стены, шторки вокруг кровати. Я в больнице.

До меня доносятся звуки. Я различаю женский сон на соседней кровати за шторкой – это слева от меня, а справа слышится сильный, лающий кашель.

В горле и во рту пересохло, и когда я пытаюсь позвать на помощь, чувствую вязкость. Очень хочется пить. Так сильно, что это становится важнее боли.

Набираю воздух в лёгкие, пробую позвать. Собственный голос кажется чужим:

– Nurse? (Медсестра?)

Никакой реакции. Только стон и кашель.

Пытаюсь громче. Боль в голове усиливается.

– Nurse, please… water. (Сестра, пожалуйста… воды.)

Шторка рядом не шелохнулась. Отчаяние подкатывает к горлу. Я в чужой стране, я одна, я не понимаю, что происходит, и не могу даже позвать на помощь.

Делаю последнюю попытку, уже почти рыча от напряжения и жажды:

– Воды! Пожалуйста!

И тут шторку отодвигает женщина лет пятидесяти в светло-розовой медицинской форме. У неё доброе, усталое лицо. Она смотрит на меня вопросительно.

– Water, – снова выдыхаю я по-английски, показывая на рот.

Она смотрит с сочувствием, качает головой, явно не понимая.

В голове густой туман, в ушах – белый шум. Я переключаюсь на русский, почти не надеясь, что меня поймут:

– Воды… – и показываю жестом, будто подношу стакан ко рту. – Пить.

Её глаза вдруг загораются, губы расплываются в улыбке. Она кивает быстро-быстро и исчезает за шторкой.

Я приподнимаюсь на жёсткой больничной койке, упираясь спиной в подушку и изголовье. Трудно сказать, поняла ли она меня, вернётся ли. Я всегда говорила, что время летит незаметно, а сейчас минуты тянутся бесконечно. Я лежу, прислушиваюсь к стуку собственного сердца и пытаюсь собрать картину по кусочкам – по маленьким, потерянным пазлам.

Всплывают обрывки: я уже приходила в себя раньше, меня рвало, врач осматривал, светил фонариком в глаза, обрабатывал рану на затылке. Была другая медсестра – помоложе, со шприцем в руке. Потом ещё один врач, склонившийся надо мной, и его ломаный английский с сильным акцентом:

– Your name? Do you remember your name?

– Мара, – прошептала я тогда. – Акмарал Юсупова. Из Казахстана.

– Hotel?

И тогда я с ужасом поняла, что не помню, как он назывался. Название просто вылетело из головы – как и улица, и район.

Когда я спросила про телефон, врач ответил, что меня привезли без телефона и без документов. Я потеряла сознание в супермаркете, на который напали мародёры. Они выбили стёкла камнями, и один из них угодил мне в голову – видимо, я стояла спиной ко входу. Этого я тоже не помню. Попыталась напрячь память, но появилась резь в глазах и звон в ушах. После этого меня оставили в покое.

Наконец возвращается медсестра. В руках у неё пластиковый стакан с водой. За ней стоит молодой врач – тот самый, что осматривал меня раньше. Не знаю, было ли это вчера или уже сегодня. Я дезориентирована в пространстве и времени, и это пугает до чертиков. Только сейчас я осознаю, что у меня в голове нет ни одного номера близких. Я не помню телефоны родителей, сестры, брата, друзей. Только то, что я – Акмарал из Алматы.

Взяв стакан, я жадно пью воду, и капли стекают по подбородку к шее.

Врач смотрит на меня, и на его лице появляется лёгкая, обнадёживающая улыбка.

– Good news for you, – говорит он. – They came for you. (Хорошие новости. За вами приехали.)

Я замираю, потом медленно вытираю губы и подбородок пальцами. В висках начинает стучать чаще – уже не столько от боли, сколько от страха.

– Who? Someone from the embassy? (Кто? Кто-то из посольства?)

Врач качает головой.

– A man. Your husband. (Мужчина. Ваш муж.)

Мир переворачивается. Воздуха будто не хватает в этом душном помещении с десятком других пациентов. Сердце делает кувырок, замирает, а потом начинает биться с такой силой, что, кажется, дробит рёбра изнутри.

– Arthur? – переспрашиваю я шёпотом, не веря ушам. – He is here? Right now? (Артур? Он здесь? Прямо сейчас?)

Врач кивает.

– Yes. Arthur. I let him come for one minute. Then we decide what to do with you. (Да. Я пущу его на минуту, а потом мы решим, что делать дальше.)

Он уходит, а я смотрю на свои дрожащие пальцы, сжимаю и разжимаю их. Не отпускает чувство, будто я всё ещё сплю. Может, ущипнуть себя побольнее?

Артур здесь. В Непале. В этой клинике.

Как он меня нашёл?

Проходит несколько минут, прежде чем я слышу за шторкой приглушённые голоса. Потом ткань снова отодвигается.

Сначала я вижу врача, потом перевожу взгляд на высокого мужчину за ним.

Это он.

Артур выглядит очень уставшим, помятым, измотанным. Наши глаза встречаются. Врач что-то говорит, но я уже ничего не слышу. Мы просто смотрим друг на друга и ведём немой диалог, понимая всё без слов. Раньше мы кричали – и не слышали. Теперь молчим – и понимаем.

Я вижу тревогу на его лице. Вижу глубокую боль, будто удар пришёлся по нему самому. Вижу злость – да, она там есть, зажатая в напряжённых скулах. Наверное, на меня. На моё упрямство. На то, что я уехала и попала в беду.

Но сквозь всё это пробивается что-то ещё. Огромное, безоговорочное, сильное. Способное разрезать тьму последних часов. Это любовь. Не та страстная, жгучая, разрушительная, что была между нами раньше. А другая. Взрослая. Тихая. Нежная. Та, что привела его через полмира в охваченный беспорядками город.

Я не могу в это поверить. Мозг отказывается принимать факт: он проделал этот путь ради меня – в закрытый Катманду. Или он уже не закрытый?

Из речи врача я улавливаю лишь обрывки. Кажется, он говорит, что через две недели нужно сделать МРТ. В острой фазе его не делают, а у меня как раз она. Я молча киваю. Потом врача кто-то зовёт, и он, коротко извинившись, уходит.

Мы остаёмся одни. Задёрнутая шторка создаёт иллюзию уединения.

Артур не говорит ни слова. Не здоровается. Не спрашивает, как я. Он просто делает два стремительных шага к койке, наклоняется и обнимает меня за плечи – осторожно, заботливо. Его губы прикасаются к макушке.

– Мара… дурочка моя, – шепчет он.

Во мне ломается всё напряжение. Слёзы подступают к горлу горячим комом и вырываются наружу. Я обвиваю руками его талию и утыкаюсь лицом в его солнечное сплетение – в тёплый, живой, знакомый запах. Здесь, в этом чужом мире, он пахнет домом. Абсолютной безопасностью.

– Я хочу домой, – плачу я ему в грудь. – Я очень хочу домой, Артур.

Он прижимает меня крепче и снова целует в голову. Я слышу его низкий, сдавленный, но уверенный шёпот:

– Поедем. Я больше тебя никуда не отпущу.

Я цепляюсь за рукав его лёгкой куртки, как за спасительную соломинку. Я не помню, чтобы в браке с ним чувствовала себя защищённой. Тогда я была уязвима. А сейчас мне просто хочется укрыться в его объятиях и больше ни о чём не думать.

Встретимся в понедельник, дорогие мои!