Текст книги "Всё, что осталось за кадром (СИ)"

Автор книги: Лия Султан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

Глава 41. Выхода нет

Где-то мы расстались, не помню в каких городах Словно это было в похмелье Через мои песни идут и идут поезда Исчезая в тёмном тоннеле Лишь бы мы проснулись в одной постели

Сплин «Выхода нет»

Артур

Резкий жёлтый свет бьёт по глазам и разрезает эту хрупкую, пьянящую реальность, которую мы только что сотворили из тьмы и прикосновений.

Мара вырывается из моих объятий, как ошпаренная. Рывком опускает блузку, поправляя её дрожащими пальцами. Движения отрывистые, полные стыда и ярости.

Я вижу, как она упорно старается не смотреть вниз – на мой ремень, на явную, неприкрытую эрекцию. Она отводит взгляд в сторону, её щёки горят румянцем.

Чёрт. Она же была в моих руках. Совсем. Я чувствовал, как тает её сопротивление, как тело, вопреки её словам, откликалось, вспоминая меня. Пальцы до сих пор помнят жар её кожи, её мягкость, ту невероятную нежность, которая скрывается под бронёй её гнева. Она вся – сплошное противоречие: железная воля и шёлковая кожа, острый язык и беззащитный стон.

Теперь она не смотрит на меня. Упрямо, с каменным лицом, отворачивается, стирая из памяти сам факт того, что на несколько секунд мне поддалась.

Она снова закрывается от меня, выстраивая свои баррикады, будто я враг, которого ей нужно остановить. Когда-то она пыталась достучаться до меня, теперь я не могу прорваться сквозь глухую оборону.

То, что было между нами несколько дней назад в этой квартире, – не в счёт. Она лишь позволила взять своё тело, но душа была не со мной. Её сердце всё ещё не хочет меня пускать, всё ещё помнит, как я с ним обошёлся. Она мне его отдала, а я разбил. Вот как я это вижу сейчас, спустя годы.

Пальцы всё ещё жжёт от тепла, мягкости и нежности её кожи. Поцеловать себя не дала, но я помню вкус её губ после той ночи – солёная карамель, сладкий и в то же время горьковатый, как и наше с ней противостояние.

– Тебе пора, Миллер, – её голос звучит хрипло, но без колебаний. – Мне теперь не страшно.

Эти два слова бьют сильнее, чем отпор в темноте. Потому что сейчас нет тьмы, которая могла бы служить мне оправданием. Есть только этот уродливый, яркий свет и реальность: я опять зашёл слишком далеко. И опять проиграл.

Я медленно отступаю на шаг, опуская руки. Разочарование и досада поднимаются во мне едкой, холодной волной, заставляющей сжать пальцы в кулаки.

В который раз я всё испортил, позволив инстинкту, этой чёртовой, слепой жажде, взять верх над здравым смыслом. Но в последние недели я сам себя не узнаю рядом с ней. Я, чёрт возьми, не могу сломать этот её шифр, код, на который она поставила своё сердце. И как бы я ни старался, она позволяет мне сделать шаг вперёд – и тут же сама делает два назад.

Я уже не могу отрицать, что Мара занимает все мои мысли. Я думаю о ней, вспоминаю прежнюю, в сотый раз анализирую прошлое и понимаю, что тогда нашёл кратчайший путь вернуть себе покой, потому что не вывозил её истерик, требований, желания доказать мне что-то.

Девять лет назад я думал, что стена, которую возвёл, – и есть решение. Что тишина и порядок важнее этой разрушительной, всепоглощающей бури, которой была её любовь. Ради чего? Ради спокойствия, которое оказалось пустотой.

Она говорила: «Ты меня сломал». «Девять лет ты обо мне не вспоминал». «Ты – чужой».

Эти слова бьют не по самолюбию, а в самую суть. Потому что она видит меня насквозь. Видит ту трусость, что пряталась за строгостью, тот эгоизм, которым я прикрывал «правильные решения». И теперь, когда я пытаюсь прорваться назад, эта правда в её глазах – самый страшный суд.

Я тону и осознаю это с ледяной ясностью. Каждый шаг к ней, каждый взгляд, каждый поцелуй – это не возвращение. Это падение. Я тону в ней ещё глубже, чем в прошлый раз. Потому что теперь я понимаю цену того, что потерял. И понимаю, что потерял не её – я потерял себя того, каким был с ней. Живым. Ошпаренным чувствами до мозга костей. Глупым, может быть. Неидеальным. Но – живым.

А теперь я просто призрак, который жаждет её тепла, её безграничной былой любви, доверия в её глазах. Но раз за разом я натыкаюсь на айсберг.

– Хорошо, – наконец выдавливаю я и в последний раз смотрю на Мару.

Она стоит, скрестив руки на груди.

– Пожалуйста, не мучай меня больше. Нам лучше не пересекаться.

– А если – нет?

– Я уволюсь.

Усмехаюсь. Снова хочет сбежать.

– Я не подпишу твоё заявление.

– Чего ты хочешь? – устало, но жёстко спрашивает она.

– Вернуть твою любовь.

– После того, что ты с ней сделал?

– Да, – в этом я искренен.

– И насколько хватит ее на этот раз? На два года? Четыре? Пять?

– Это резонный вопрос, – опускаю голову и тут же поднимаю их. – Ты не доверяешь мне, закрываешься от меня и убегаешь. Но я прошу дать мне еще один шанс.

– Уходи, – выдавливает она, смотря исподлобья.

Я разворачиваюсь и покидаю её квартиру. Медленно, без спешки, спускаюсь по лестнице, выхожу во двор и сажусь за руль.

Мысли мечутся в голове, пока я еду по ночным улицам. Когда выезжаю на широкий проспект, где пробки уже рассосались, давлю на газ, выжимая максимум, лавируя между автомобилями и слыша, как водители сигналят мне вслед.

Глава 42. Улетаю

Скоро я взлетаю И тебя теряю От любви своей я улетаю

А-Студио, «Улетаю»

Сентябрь

Раскрытый чемодан лежит на полу. Я пока в него ничего не положила – только собираю вещи: пару футболок, шорты, два летних платья. В пакете рядом – базовый набор лекарств от головной боли, простуды, температуры. Отдельно упаковала нижнее бельё. Я подхожу к этому рационально, хотя Лерка, сидящая на моей кровати по-турецки, говорит, что я слишком заморачиваюсь. Она отвлекается на телефон, что-то увлечённо пишет и загадочно улыбается.

– Это он опять? – спрашиваю, укладывая на дно чемодана «Дайсон».

Он – это мужчина, с которым она познакомилась по приложению Match. Тому самому, где мы познакомились с Жанибеком. О нём я больше не слышала и надеюсь, что у него всё хорошо.

– Да-а, – выдыхает она со смесью азарта и робости. – Он уже предлагает встретиться. После двух дней! Я… боюсь.

Рядом кладу сланцы в пакете.

– Это лотерея, Лер. Как говорил Форрест Гамп: жизнь – как коробка конфет. Никогда не знаешь, что тебе попадётся.

– Вот тебе, например, повезло, да?

Я замираю на секунду и поднимаю на неё глаза.

– Да. Он был идеальным. Но…

Я не договариваю. Не хочу. Но Лера знает меня слишком хорошо. Она произносит одно слово, от которого внутри по-прежнему колет:

– Миллер.

– Нет, – качаю я головой слишком резко. – Дело не в нём. Во мне. В моих тараканах.

Лера смотрит на меня с пониманием, без капли осуждения.

– Он больше не приезжал? После… того раза?

– Нет. Он сейчас очень занят новым сезоном. Запускает новое «Утро».

– О-о-о! – Лера оживляется. – А я давно говорила, что эту богадельню пора прикрывать!

Я не могу сдержать слабую улыбку.

– Он ещё во что-то верит. Даёт им последний шанс.

– И ждёт, что ты ему тоже дашь? – её вопрос звучит тихо, но попадает точно в цель.

Наши взгляды встречаются. В её глазах – ни капли любопытства, только поддержка и та самая женская солидарность, которая не требует объяснений. Я поджимаю губы, чувствуя, как они подрагивают.

– Ждёт. Но я не готова. Я не хочу, чтобы снова было больно.

Лера кивает, будто и не ожидала другого ответа. Отмахивается, меняя тему:

– Ладно, не думай об этом. Наслаждайся поездкой. Привези мне сувенирчик! Что обычно привозят из Непала?

Я возвращаюсь к вещам и опускаю на дно шлёпки.

– Амулеты, подвески, чай, благовония.

– Амулетик мне привези! На удачу. Чтоб найти любовь всей моей жизни, – говорит она, подмигивая.

Я так благодарна ей за поддержку, за наш лёгкий смех, за то, что в истории с Миллером она всегда была на моей стороне.

– Хорошо, – обещаю я, разглядывая в руках босоножки на плоской подошве. – Как думаешь, я полечу в кроссовках, а там мне хватит шлёпок и сланцев? Или ещё эти взять?

Лера снисходительно отмахивается:

– Да хватит! Ты же всего на неделю. Ой, время так быстро пролетит.

Следующим утром родители заезжают за мной ровно в шесть. Я встречаю их одетая, с лёгким макияжем и готовая к приключениям. С братом и сестрой я попрощалась ещё вчера по телефону – сегодня рабочий день, у племянников уже началась школа. Как сказала Лера, неделя пролетит быстро, и в следующую субботу я уже буду дома.

Папа, молчаливый и сильный, спускает чемодан по лестнице и укладывает его в багажник своего «Паджерика». Я сажусь на заднее сиденье, слушаю в дороге, как они переговариваются о чём-то своём – о ценах на рынке, о соседях, о том, что послезавтра идти к тёте Гуле в гости. Их голоса – успокаивающий и такой родной фон. Я смотрю в окно на просыпающийся город. Улицы ещё пустынны, небо цвета спелых персиков постепенно светлеет.

Мне послезавтра тридцать один. Рубеж. И странно, что Миллер появился именно сейчас – целое десятилетие спустя, когда я прошла путь от вспыльчивой, безумно влюблённой девчонки до той, кто больше не верит в сказки про любовь.

В мою последнюю неделю на работе мы не виделись. В преддверии нового сезона у него завал. Айдар как-то упомянул вскользь, что на «Утре» такие пертурбации, что все в шоке. А ещё все боятся Миллера. Ну, кроме меня, конечно.

Через двадцать минут мы уже подъезжаем к аэропорту. Поток машин, суета. Папа паркуется, тащит мой чемодан к входу в здание. Внутри уже людно, объявляют регистрацию на мой рейс. Я лечу с туристической группой – в последнее время это снова стало распространено, как в советские времена. Никто из нас не знаком друг с другом, но в Непале мы будем передвигаться вместе. Лететь предстоит через Дели, в пути будем почти десять часов.

Папа обнимает меня, прижимает сильнее, его знакомые, шершавые пальцы гладят меня по волосам.

– Эх ты, Макося, моя маленькая авантюристка, – он называет меня детским прозвищем, а в голосе проскальзывает смесь гордости и вечной, отцовской тревоги.

Мама чуть ли не плачет, поправляя мне воротник ветровки:

– Держись группы. И нормально питайся, слышишь?

Я улыбаюсь, целую их по очереди. Чувствую себя одновременно взрослой, самостоятельной женщиной и маленькой девочкой, которую впервые отпускают одну в лагерь.

– Ну всё, пойду, – говорю я, обхватывая ручку чемодана.

И в этот момент в сумке звонит телефон. Ну кто ещё может звонить в такое время? Брат или сестра, скорее всего. Я вытаскиваю мобильный и, увидев на дисплее имя, не верю своим глазам.

По всему телу пробегает волна жара – от макушки до кончиков пальцев.

– Кто это? – спрашивает мама, насторожившись.

– Минутку, – выдавливаю я и отхожу на пару шагов, прижав телефон к уху. – Да?

– Ты ещё не ушла на регистрацию? – без приветствий, сразу в лоб спрашивает Артур.

– Нет.

– Я иду.

Сердце делает внутри «мёртвую петлю».

– Куда?

– Поднимаюсь. Где ты стоишь?

– Напротив аптеки, – отвечаю я почти машинально, глазами выхватывая вывеску.

– Понял.

Он сбрасывает звонок, а я прячу телефон в карман и возвращаюсь к родителям.

– Что случилось? – спрашивает папа.

– Артур. Здесь, – тихо говорю я.

Мама ахает, прикрывая рот ладонью. Папа меняется в лице, его челюсть напрягается.

– Зачем? Что это за новости, Акмарал? – мама явно не одобряет.

– Мам, это ничего не значит, – пытаюсь успокоить её и себя, но выходит неубедительно.

– Мара, жизнь твоя, но не наступай на старые грабли.

– Мама, вон он идёт, – выдыхаю я, увидев его.

Миллер уверенно пересекает зал в серых брюках и чёрной водолазке – статный, холодный, далёкий. Он ищет взглядом меня, а когда находит, не отпускает. В этот момент во мне со звонким хрустом ломается лёд, и вопреки всем доводам, обидам и страхам рождается дикая, необъяснимая радость от его приезда.

– Здравствуйте, – говорит он, протягивая руку моему отцу.

Папа секунду смотрит на эту руку, потом, соблюдая приличия, пожимает её. Крепко, но без дружелюбия. Мама кивает сдержанно:

– Здравствуй.

– Ладно, доча, мы поедем, – говорит папа, прерывая неловкое молчание. Он снова обнимает меня, и я благодарна ему за эту чуткость, за то, что не устраивает сцен. – Всё, поехали.

Мама косится на Артура, но тоже обнимает меня на прощание, шепча на ухо: «Береги себя». Они уходят, растворяясь в потоке людей, а мы остаёмся одни. Шум аэропорта превращается в отдалённый гул. Есть только он, я и эта нелепая, напряжённая тишина между нами.

Я смотрю на него, на его лицо, черты которого за последнюю неделю, кажется, стали ещё острее.

– Зачем ты приехал? – спрашиваю я без прежней жёсткости. В голосе лишь усталое недоумение.

– Проводить тебя. Увидеть.

– Зачем? – повторяю, потому что меня не устраивает ответ.

Вместо слов он медленно, будто давая мне время сделать шаг назад, протягивает руку. Его холодные пальцы касаются моей щеки. Кожа в этом месте мгновенно вспыхивает, но я не прогоняю его – только вздрагиваю. Его ладонь лежит на моей щеке, большой палец едва уловимо движется – по-собственнически и нежно одновременно.

– Я буду скучать, – признаётся тихо, глядя прямо в глаза. – Хотя знаю, что ты мне не напишешь и не позвонишь.

– Как ты узнал?

– Журналист никогда не раскрывает своих источников, – уголок его рта едва заметно дрогнул.

– Меня кто-то сдал. И я, кажется, знаю кто. Передай ему, что когда вернусь – убью.

Конечно, это Айдар. Только он и Лера знали время моего вылёта. И Лера бы никогда, даже под страхом пыток, не проговорилась бы Миллеру. Значит, Айдар – предатель, но почему-то я не злюсь на него.

Пропустив мои слова мимо ушей, Артур ведёт ладонью вниз и касается моей шеи. Там она и остаётся на несколько секунд, пока я смотрю в его глаза и больше не слышу никакого внешнего шума.

– Береги себя. Я буду тебя ждать, – говорит он на прощание.

– Мне пора на регистрацию.

Да, пора. Но ноги не двигаются.

– Иди, – Артур отпускает меня и отстраняется.

Я беру чемодан, разворачиваюсь и быстро иду к стойке. Но, сделав несколько шагов, оборачиваюсь через плечо и вижу, что он всё ещё стоит и смотрит мне вслед.

Дорогие мои! Завтра глава будет! И она будет переломная. А в четверг отдохнем.

Глава 43. Это была любовь

Мне большего не надо Хотя бы знать, что у тебя все хорошо Невозвратно Что сгорело не поджечь Но мы все равно не можем не смотреть

Дима Билан и Zivert, «Это была любовь»

Утро 6 сентября 2025 года начинается для меня непривычно тихо.

Я просыпаюсь ещё до будильника – от света, пробивающегося сквозь плотные шторы гостиничного номера, и от странного ощущения внутри: ну привет, мои 31.

На прикроватной тумбочке звонит телефон, и я могу на сто процентов сказать, что это родители. Они всегда поздравляют первыми.

– С днём рождения, моя девочка, – мамин голос тёплый, но в нём сразу слышится тревога. – Мы тебе дозвониться не могли, я уже начала паниковать. Почему видео не включается?

Я улыбаюсь, прижимая телефон к уху и глядя в потолок, где медленно вращается вентилятор.

– Мам, тут позавчера в Непале заблокировали кучу всего. Социальные сети, YouTube, WhatsApp, Instagram – всё лежит.

Мама тяжело вздыхает. Я прямо вижу её – как она стоит на кухне, в фартуке, с телефоном в руке и хмурится.

– Вот так уже третий год подряд, – говорит она. – Уезжаешь на свой день рождения, и мы тебя не видим. Ни обнять, ни поцеловать.

– Мамочка, ну что ты переживаешь? – мягко перебиваю я. – Прилечу – отметим. Мне так комфортнее. Правда.

Она молчит секунду, потом соглашается, как всегда, чуть неохотно:

– Ладно. Главное – береги себя.

Потом трубку берёт папа и поздравляет быстро, чтобы не тратить мои единицы.

– С днём рождения, Макося. Будь здорова и счастлива. Мы гордимся тобой.

Он успевает сказать мне самые важные слова, и я на прощание говорю, что очень люблю их.

Я кладу телефон и какое-то время просто лежу, прислушиваясь к себе. В прошлом году в этот день я была в Италии, в этом решила рискнуть. Это мой второй день в Непале. Вчера мы прилетели после обеда, дорога сильно вымотала, и я заснула сразу, едва голова коснулась подушки.

Сегодня экскурсия по столице. Катманду встречает нас густым, плотным воздухом, запахами пыли, специй и благовоний. Я всё снимаю и фотографирую, чтобы потом смонтировать рилс о путешествии. Тоже моя маленькая традиция.

Площадь Дарбар – сердце города. Дворцы, резные окна, статуи, которые смотрят сквозь века. Мы посещаем дом-храм Живой Богини Кумари – покровительницы королевских династий, а затем едем к буддийской ступе Сваямбунатх, которой более двух тысяч лет. Это одна из самых священных ступ в Непале, и находится она на вершине холма на западе Долины Катманду. Далай-лама VII говорил, что эта ступа – источник счастья всего мира, а произнесённые здесь молитвы имеют «в 13 миллиардов раз» большую силу.

Я не особо верующий человек, но почему-то здесь чувствую спокойствие и тишину внутри. Словно кто-то выключил фоновый шум в голове и душе, словно на то время, что я здесь, мне велели просто быть и прислушиваться к ощущениям. Я чувствую, как внутри меня крепко сжатая пружина наконец расправляется, и мысли об Артуре встают на паузу. Хотя этих мыслей в последние дни слишком много.

Тем же вечером, когда солнце уже клонится за холмы, а Катманду начинает медленно остывать, я стою босиком на балконе гостиницы с чашкой сладкого чая в руках и смотрю, как город тонет в густом, золотистом мареве.

Телефон вибрирует коротко, но я отвечаю не сразу. Даю себе секунду – вдохнуть, выдохнуть, собраться с духом.

– Да?

– С днём рождения, Мара.

Его голос чуть хриплый, низкий, спокойный, словно он стоит не в тысячах километров от меня, а за спиной. На мгновение мне кажется, что я ощущаю его присутствие.

– Впервые за девять лет, – задеваю я.

– Я не мог не позвонить. Хотел услышать твой голос.

Связь неидеальная, и я боюсь, что сейчас она прервётся – деньги на телефоне вот-вот закончатся.

– Тут проблемы с интернетом, – зачем-то говорю я. – В Непале всё перекрыли. Мессенджеры не работают.

– Я знаю, – отвечает он спокойно. – Но я всё-таки дозвонился.

Ещё одна пауза.

– Ты где сейчас?

– В гостинице. Только вернулась. День был… насыщенный.

– Ты счастлива? – спрашивает он вдруг.

Я смотрю на город, на крыши, на небо, которое здесь кажется ближе, и понимаю, что не хочу юлить.

– Я счастлива и спокойна, – отвечаю честно. – И это редкое чувство в последнее время.

Он молчит, размеренно дышит.

– Я рад, – отзывается наконец и добавляет тише: – Ты всегда заслуживала большего. Прости, что не смог тебе этого дать.

– Артур…

– Просто выслушай. Я вроде как готовился, – усмехается он, а мне на секунду смешно даже думать о том, что он готовил речь. Ведь он такой немногословный, когда дело касается чувств. – Я не соврал тогда, когда сказал, что люблю тебя. Я люблю. И эта любовь совсем другая, не похожая на ту, что была у нас девять лет назад.

Я снова хочу сказать ему: «Ты же говорил, что больше – нет. А разве ты любил вообще?» Но язык прилипает к нёбу, слова застревают в горле. По щеке течёт слеза, и мне приходится очень постараться, чтобы не выдать себя и не всхлипнуть. А он между тем продолжает:

– Я не хочу ворошить прошлое, в котором я всё сделал не так, в котором был недостаточно зрелым, хотя считал по-другому. В котором мы с тобой не смогли ужиться, несмотря на то что нам было хорошо вместе. Но я хочу жить в настоящем и думать о будущем… с тобой, – хриплый, чуть грубоватый тембр дребезжит, разгоняя мурашки по коже. – Потому что ты необыкновенная, Мара. Ты в моих мыслях, ты в моём сердце. Ты слышишь?

– Да, – зажимаю зубами нижнюю губу.

Он медленно выдыхает. Я помню: он всегда так делает, когда старается держать себя в руках.

– Знаешь, – говорит он, – если бы ты была здесь…

Артур не заканчивает фразу, потому что я его перебиваю.

– Я бы не пустила тебя на порог, – улыбаюсь я и смахиваю слёзы.

– Возможно, – усмехается он. – Или нет. Но я бы не сдался.

– Артур…

– Я знаю. И ничего не требую. Я подожду, пока ты будешь готова. Только возвращайся.

Я сжимаю чашку крепче, чувствуя, как горячий фарфор обжигает пальцы.

– Спасибо, – говорю я тихо. – За поздравление. За звонок.

– Я бы хотел быть рядом, – говорит он почти шёпотом, и звонок обрывается. Закончились единицы. Обидно. Я хотела дослушать.

Но и сказанного хватило, чтобы я снова думала о нём нон-стоп и заснула с его именем на губах.

Глава 44. Бьет по глазам адреналин

Бьёт по глазам адреналин Переживём, ну и чёрт с ним

Total, «Бьет по глазам»

На следующий день нас ждёт дорога за город. Мы приезжаем в живописную деревушку в двадцати двух километрах от Катманду, где находится пещера Падмасамбхавы. Я читала, что здесь потрясающая энергетика. Именно поэтому вокруг пещеры построили буддийские монастыри.

Выйдя из автобуса, я вдыхаю полной грудью и окидываю взглядом местность. Предгорья Гималаев, синие холмы и снежные пики вдали. Из-за многовековых деревьев выглядывают ослепительно белые верхушки буддийских пагод.

Я много снимаю и фотографирую: лица, детали, свет, тени. Мне нравится здесь абсолютно всё, и, как бы шаблонно это ни звучало, здесь я наполняюсь не только впечатлениями, а чем-то глубоким.

У нас по программе посещение ещё одного городка, а затем возвращение в Катманду. Завтра мы выезжаем в другой город. И всё бы ничего, но ночь перед поездкой становится кошмаром. Меня полощет так, будто организм решил срочно избавиться не только от ужина, но и от всех впечатлений сразу. Я проклинаю уличную еду, собственную беспечность и экзотические соусы, которые ещё вчера казались безобидным приключением. В какой-то момент я перестаю считать подходы к ванной и просто жду рассвета, лёжа на кровати и поглаживая холодными пальцами живот.

Под утро становится чуть легче. Не идеально, но терпимо. Руки дрожат, во рту пусто и горько, тело ватное, будто из меня выжали все соки.

Взяв телефон и щурясь от яркого света экрана, пишу главному в группе, что я отравилась и сегодняшнюю поездку пропущу, оставшись в отеле.

Ответ приходит быстро. Руководитель тургруппы желает скорейшего выздоровления, но также напоминает, что завтра у нас чек-аут из отеля, куда мы вернёмся только через пять дней. Я обещаю ему, что до завтра буду огурчиком, а пока мне просто надо отлежаться.

После этого заваливаюсь обратно в кровать. Простыни прохладные, подушка пахнет гостиничным порошком. Я засыпаю почти сразу, а просыпаюсь уже через несколько часов, когда слышу странный шум.

Сначала думаю, что это рынок, утренний город, обычный хаос Катманду – наш отель ведь в самом центре. Но звуки нарастают, становятся резче. Крики, гул, что-то тревожное.

Я с трудом сажусь, сердце начинает биться быстрее. Подхожу к окну, раздвигаю тёмные гардины и выхожу на балкон.

В центре неспокойно. Люди внизу движутся плотной массой, слышны выкрики, свист, какие-то удары. Толпа идёт с плакатами, у кого-то маски, закрывающие половину лица. Демонстранты повторяют какие-то кричалки на родном языке.

Меня накрывает дурное предчувствие.

В голове всплывают январские события в Алматы, когда всё начиналось почти так же – только ночью. А потом – хаос, поджог здания акимата и резиденции президента, сожжённые машины на площади. Вспоминаю, как мы с оператором лежим на земле, прикрывая головы руками, потому что услышали выстрелы: это военные зачищали город, а мы оказались рядом.

Очнувшись от вьетнамских флэшбэков, я опускаю глаза и вижу, что сжимаю перила балкона так крепко, что костяшки побелели.

Вернувшись в номер, сажусь на край кровати и открываю браузер. Связь слабая, страницы грузятся медленно. Набираю на английском: Nepal, Kathmandu.

Новостная лента пестрит сообщениями о том, что тысячи молодых людей вышли на акции протеста у здания федерального парламента.

Я стараюсь переводить правильно, но моих знаний недостаточно, поэтому перехожу на русскоязычные новостные ленты. Читаю, что протесты начались после блокировки многих популярных соцсетей и разочарования общественности из-за коррупции и неэффективного управления государственными средствами.

За окном снова раздаются крики, сирена пищит как сумасшедшая, шум усиливается.

В голове уже зреет план несмотря на то, что я хотела отлежаться. Но… это сильнее меня, это зов крови, из-за которого я не могу просто так сидеть в четырёх стенах. Сделав глубокий вдох, звоню Айдару. Он отвечает быстро:

– Я надеюсь, ты сейчас отсиживаешься где-нибудь в буддийском храме, – сходу говорит он, понимая, что я ему не случайно позвонила.

– Я в Катманду. У меня под окнами шествие, – я снова выхожу на балкон, чтобы главред услышал шум.

– Сиди в номере, Маруся. Просто запиши нам видос, что в городе неспокойно, соцсети не работают…

– Я хочу выйти посмотреть, поснимать.

– Не надо. У нас есть картинка с международки.

– Но я буду на месте событий, – стою на своём, чувствуя, как адреналин вновь закипает и стремительно несётся по венам. – У меня есть палка (штатив для телефона), я смогу записать стенд-ап, а видео залью в отеле на файлообменники.

– Ты сумасшедшая, – говорит Айдар, но в голосе что-то меняется, и я понимаю: он очень хочет получить этот эксклюзив как главред, но переживает как друг. – У тебя инстинкт самосохранения как у картошки.

– Его просто нет, – усмехаюсь я. – Я буду очень осторожна. Протесты пока мирные, я буду всего лишь наблюдать и снимать.

В этот момент нет никакого страха, и это, наверное, и есть профдеформация, которую мы приобретаем с годами.

– Ладно, – сдаётся Айдар. – Но никуда не лезь. Нам не надо много. Потом сразу в отель, поняла?

– Поняла, – обещаю ему, хотя он знает, что я его не послушаю.

Надеваю джинсы, футболку, кеды, делаю лёгкий макияж, собираю волосы в кулак и выхожу из номера. Звонок родителей застаёт меня у лифта. Мне приходится соврать им, что я в отеле и всё в порядке, а они заставляют меня дать слово, что я не буду лезть на рожон. Скрестив пальчики, я его даю.

В отеле уже давно закончился завтрак. На стойке ресепшн меня окликает администратор, и когда я подхожу, она просит по-английски не уходить далеко от отеля. Я объясняю ей, что я журналист из Казахстана, а она отвечает, что сейчас в центре неспокойно: демонстранты повсюду, и никто не знает, как далеко это зайдёт.

Мне ли не знать.

Я расспрашиваю её о ситуации в стране, и она очень коротко рассказывает, что перед блокировкой соцсетей активисты, большинство из которых зумеры, открыто выражали протест против элиты, чьи дети выкладывают в Instagram фотографии роскошной жизни, тогда как уровень бедности в стране весьма высок. Но это лишь вершина айсберга.

Возможно, она рассказала бы что-то ещё, но её отвлёк звонок. Напоследок она сказала мне быть осторожнее.

Выйдя из отеля, я иду за молодыми людьми с плакатами и флагами Непала. В сумке звонит телефон, и когда я его достаю, интуиция меня не обманывает.

Это Артур.

Ой-ой-ой! Сейчас кто-то получит по шапочке. А как вы думаете, Мара могла бы поступить иначе?