Текст книги "Китайцы. Моя страна и мой народ"

Автор книги: Линь Юйтан

Что касается различных напитков, то мы здесь от рождения сдержанны, за исключением чая. Из-за сравнительно малого количества крепких напитков у нас очень редко на улице можно увидеть пьяного. Чаепитие само по себе – целая наука. Для многих оно стало религией. Издано немало книг о чае, курительных свечах, вине и камнях, встроенных в интерьер. Чаепитие украсило повседневную жизнь всей нации, и его роль в этой сфере значительнее, чем у любого аналогичного изобретения. Чайные благодаря этому напитку вошли в повседневную жизнь китайцев точно так же, как кафе, куда часто ходят простые европейцы. Люди пьют чай либо дома, либо идут в чайную, в одиночестве или в компании, во время собраний и при разрешении конфликтных ситуаций, до завтрака и в полночь. Был бы чайник, а с ним китаец повсюду счастлив. Это безобидная привычка, и она не наносит вреда, за исключением редких случаев, подобных тем, что произошли у меня на родине, где, говорят, некоторых пристрастие к чаепитиям довело до разорения. Это возможно, если пить чай очень дорогих марок, однако обычный чай дешев и притом бывает настолько хорош, что им можно угощать коронованных особ. Самый хороший чай мягок и обладает послевкусием, которое возникает, когда действие содержащихся в нем веществ достигает слюнных желез. Хороший чай создает хорошее настроение. Я не сомневаюсь, что он продлевает жизнь китайцев, помогая пищеварению и даруя душевный покой.

Выбор чайного листа и родниковой воды тоже есть искусство. Я хочу привести в пример ученого Чжан Дая, жившего в начале XVII в. Он написал сочинение об искусстве дегустации чая и родниковой воды, и мы видим, что он был великим и непревзойденным знатоком:

Чжоу Монун часто восхищенно рассказывал мне о чае Минь Вэньшуя. В девятый месяц какого-то года я прибыл в тот город и навестил Минь Вэньшуя в Таоеду (Переправа персиковых листьев). Было послеобеденное время, и Вэньшуя не было дома. Он вернулся поздно; оказалось, что это старец. Мы только начали разговор, когда он неожиданно встал, сказал, что где-то забыл свой посох, и ушел. Я решил не упускать случая с ним поговорить и потому стал ждать. Спустя долгое время, уже ночью Вэньшуй вернулся. Он уставился на меня и сказал: «Вы еще здесь? Зачем Вы хотите меня видеть?» Я сказал: «Я давно слышал о Вас и намерен перед уходом выпить с Вами чаю!» Вэньшуй был тронут и встал, чтобы приготовить чай. Затем он провел меня в комнату, где все было чисто и опрятно, и я увидел более десятка видов цзинчиских чайников и сюаньяоских и чэнъяоских пиал, редких и драгоценных. В свете лампы я увидел, что цвет чая нельзя было отличить от цвета самих пиал, но аромат достиг моих ноздрей, и я почувствовал себя счастливым. «Что это за чай?» – спросил я. «Ланвань», – ответил он. Я попробовал его снова и сказал: «Не обманывайте меня. Метод заваривания называется ланвань, но сам чайный лист не называется Ланвань». – «Тогда что это?» – улыбнулся Вэньшуй. Я попробовал снова и сказал: «Почему он так похож на чай Лоцзе?» Вэньшуй был поражен моим вопросом и сказал: «Замечательно! Замечательно!» – «Какая у Вас вода?» – спросил я. «Из источника Хуэйцюань», – ответил он. «Не надо шутить надо мной! – сказал я снова. – Можно ли доставить сюда, на такое расстояние, эту воду, чтобы она и после тряских дорог осталась свежей». И Вэньшуй сказал: «Ладно, не буду больше обманывать. Когда я беру воду из Хуэйцюаня, я выкапываю колодец и жду целую ночь, пока в нем не появится вода. Я кладу много камней на дно кувшина и во время перевозки воды разрешаю плыть только на парусах, а не на веслах, и уровень воды в кувшине не меняется. Поэтому эта вода даже лучше обычной хуэйцюаньской воды, не говоря уж о воде других источников». Он снова сказал: «Замечательно! Замечательно!» – и, даже не закончив фразу, удалился вновь. Вскоре он пришел с другим чайником и попросил меня попробовать его содержимое. Я сказал: «Аромат сильный, а вкус очень мягкий. Это, должно быть, весенний чай, а тот, который мы только что пили, осенний чай». Вэньшуй расхохотался и сказал: «Мне уже 70 лет, но я никогда не встречал такого знатока чая, как Вы». После этого мы быстро стали друзьями.

Это древнее искусство теперь почти утеряно, оно известно лишь немногим любителям и знатокам. В прошлом на китайских железных дорогах труднее всего было получить хороший чай, даже в вагоне первого класса, где чай «Липтон», видимо самый не подходящий моему вкусу, подавали с молоком и сахаром. Когда лорд Липтон посетил Шанхай, его принимал у себя дома богатый китаец. Он захотел выпить китайского чая, но его просьбу невозможно было выполнить. Ему подали «Липтон» с молоком и сахаром.

Сказанного мною вполне достаточно, чтобы показать, что китайцы, когда бывают в своем уме, знают, как нужно жить. Искусство жить является их вторым инстинктом, подлинной религией. Если кто-либо говорит, что китайская цивилизация – духовная цивилизация, то он говорит неправду.

ЭПИЛОГ

После общего обзора китайского искусства и китайского образа жизни мы должны признать, что китайцы действительно большие мастера искусства жить. Они изо всех сил стараются достичь материального достатка и в своем энтузиазме нисколько не уступают Западу, а, возможно, превосходят его. В Китае духовные ценности не отделяют от ценностей материальных, наоборот, последние помогают полнее переживать ту жизнь, которая отпущена нам судьбой. Вот почему у нас радостно на душе и мы во всем видим смешную сторону. Язычник, видимо, предан сегодняшнему дню, он соединяет воедино материальные и духовные ценности, и христианину трудно это себе представить. Мы можем одновременно жить в мире телесных ощущений и в мире духа, и это не создает какого-либо конфликта. Потому что человеческий дух делает жизнь прекраснее, раскрывая ее суть, порой помогая преодолеть безобразие и боль, неизбежные в мире чувственных ощущений. Но цель не в том, чтобы уйти от действительности и искать смысл жизни в потустороннем существовании. Конфуций, отвечая на вопрос одного из учеников по поводу смерти, сказал: «Не зная жизни, как можно познать смерть?», выражая такими словами вполне обывательский, конкретный и практичный поход к вопросу о жизни. Именно такое понимание характеризует жизнь и образ мышления нашей нации.

Благодаря такой позиции сформировалась шкала ценностей, определяющая отношение к любому аспекту знаний и жизни. Руководствуясь ею, мы чувствуем симпатию или антипатию к чему-либо. Эта система ценностей давно формирует сознание всей нации и не нуждается в каких-либо разъясняющих ее трактатах, в определениях и толкованиях. Я считаю, что именно эта система ценностей побуждает нас прямо-таки на уровне инстинктов подвергать сомнению городскую цивилизацию и превозносить деревенские идеалы в жизни, в искусстве и литературе. Да и в самом нашем существовании она обусловила неприязнь к религии, к игре в буддизм, если не принимаются в полной мере его логические умозаключения. Наша система ценностей породила и ненависть к техническим изобретениям. Вместе с тем именно наше инстинктивное жизнелюбие обусловило и несокрушимо здравый взгляд на все те изменения, с которыми сталкиваешься в калейдоскопе нашей жизни, на мириады обременительных для интеллекта проблем – мы их просто игнорируем. Наша система ценностей позволяет воспринимать жизнь спокойно, она научила нас таким простым вещам, как уважение к старикам, законность земных радостей, признание половых различий, печали, когда на душе печально. Она заставила нас обратить внимание на такие положительные качества, как терпение, трудолюбие, экономность, умеренность и миролюбие. Эта система предотвратила развитие у нас причудливых экстремистских теорий, помешала нам превратиться в рабов собственной мудрости. Она научила нас принимать от жизни и материальные, и духовные дары. Она говорит нам: вопреки всему лишь человеческое счастье есть конечная цель всякого знания. Поэтому мы должны перестроиться так, чтобы независимо от превратностей судьбы сделать счастливой жизнь на этой планете.

Мы – древняя нация. Взгляды пожилых людей обращены в прошлое нации, перемены в сегодняшней жизни действительно поверхностные, хотя многие из них реально значимы для нашей жизни. Мы с некоторой долей цинизма воспринимаем прогресс, мы несколько ленивы, как все старые люди. Мы не хотим бегать за мячом по полю, а предпочитаем прогуливаться по заросшим ивами берегам, слушая пение птиц и смех детей. Жизнь – ненадежная штука, поэтому, если что-то в ней нам нравится, мы крепко держимся за это «что-то», как мать темной ночью во время бури крепко прижимает к груди ребенка. Нас нисколько не интересует проблема открытия Южного полюса или восхождение на Эверест. Когда это делают европейцы, мы спрашиваем: «Зачем вы этим занимаетесь? Разве вам нужно отправляться на Южный полюс, чтобы быть счастливыми?» Мы ходим в кино и театры, но в глубине души мы чувствуем, что смех живых детей приносит нам гораздо больше истинной радости и счастья, чем детский смех, доносящийся с киноэкрана. Сопоставив все это, мы предпочитаем оставаться дома. Мы не считаем, будто целовать чужую жену завлекательнее, чем собственную (будто бы давно надоевшую), и только потому, что это чужая жена. Находясь в лодке посреди озера, мы не стремимся перенестись к подножию горы; стоя у подножия горы, мы не стремимся во что бы то ни стало взойти на ее вершину. Мы пьем вино, которое у нас есть, радуемся пейзажу прямо у нас перед глазами.

Человеческая жизнь в немалой степени представляет собой фарс. Порой лучше стоять в стороне и с улыбкой наблюдать за ней. Это намного приятнее, чем принимать в ней участие. Подобно человеку, только что пробудившемуся ото сна, мы смотрим на жизнь ясным взглядом, позабыв о романтических сновидениях минувшей ночи. Мы можем без всякого сожаления отложить на потом пусть и притягательные, но труднодостижимые цели и в то же время прочно удерживать то, что, как мы ясно сознаем, принесет нам счастье. Мы часто обращаемся к природе, ибо считаем ее вечным источником красоты и счастья. Несмотря на отсутствие прогресса в политической сфере и крайнее ослабление нашего государства, мы открываем настежь окна, чтобы наслаждаться стрекотанием цикад и легким шуршанием опадающих осенних листьев, вдыхать аромат хризантем. Любуясь осенней луной, мы испытываем чувство умиротворения .

Наша страна переживает свою осень, она, как и все мы, проникнута духом ранней осени: когда на зеленом фоне появляются золотые пятна, печали сопутствует радость, а надеждам – воспоминания. Невинность весенней поры отошла в область воспоминаний, а летнее изобилие стало песней, далекое эхо которой все еще слабо звучит в воздухе. Размышляя о жизни, мы не планируем, как развиваться дальше, но думаем над тем, как достойно существовать; не как бороться и работать, а как сберечь то, что имеем, как радоваться редким, драгоценным для нас мгновениям. Мы думаем не о том, как стремиться вперед, нередко растрачивая силы впустую, а о том, как сохранить их в преддверии зимы. Мы чувствуем себя так, будто уже добрались до некоего места, обжились там и нашли то, чего хотели. Мы понимаем, что получили что-то не столь ценное, как прошлое изобилие, а нечто наподобие осеннего леса, который, утратив летнее великолепие, сохранил, по мере сил, остатки былой красоты.

Я люблю весну, но она, на мой взгляд, слишком юная. Я люблю лето, но оно чрезмерно горделивое в своей пышности. Поэтому я более всего люблю осень, люблю ее золотистые листья, ее нежную мелодию и яркие краски, оттенки печали и предвестия смерти. Золотой блеск осени говорит не о невинности весны и не о плодотворящей мощи лета, а о степенности и мудрости приближающейся старости. Мы осознаем, что жизнь конечна и потому следует довольствоваться тем, что есть сейчас. Осознание этой истины, накопленный жизненный опыт создают симфонию цвета: зеленый цвет символизирует жизненные силы, оранжевый – говорит о богатстве, фиолетовый обозначает смирение и смерть. И все это озарено лунным светом, осень задумчива и отливает белизной. Но, когда лучи заходящего солнца касаются ее, она по-прежнему радостно улыбается. Ветерок со стороны гор срывает с веток дрожащие листочки, и они, весело танцуя, опускаются на землю. Мы не знаем, посвящена ли песня падающих листьев смеющемуся и радостному вчерашнему дню или слезному расставанию. Потому что это песня души ранней осени: спокойная и мудрая. Эта песня улыбается печали, повествуя о бодрящем холодном воздухе. Душу осени прекрасно выразил Синь Цицзи:

 
В мои молодые годы
   Я знал только вкус радости.
Но я любил подниматься на верхний этаж,
   Чтобы сочинить песню, в которой говорится о печали.

И теперь я испробовал
   Вкус печали
И не могу найти слова,
И не могу найти слова,
   И просто говорю: «Как хороша осень и прохлада!»
 

Нижеследующее не следует ошибочно рассматривать как критику Национального правительства. Я хочу лишь показать грандиозность задач, стоящих перед правительством в его работе над установлением порядка и устранением хаоса в стране.

Давайте будем честными перед самими собой. Синологу легко нарисовать картину идеализированного Китая. Это Китай синих фарфоровых пиал с нанесенными на них изящными изображениями различных фигур, Китай шелковых свитков, на которых нарисованы счастливые ученые, праздно сидящие в тени сосен. Синолог легко может сказать: «Даже если Япония завоюет Китай на несколько веков, ну и что дальше?» Китаец не сможет такого сказать! Потому что мы живем в реальном Китае, а не в Китае синих фарфоровых чаш и изысканных картин на шелковых свитках; мы живем в Китае, который занят тяжким трудом, перенося боль и страдания, в Китае, стоящем на грани краха государственности и культуры. В Китае, где миллионы людей заняты тяжким трудом, миллионы хотят работать, бороться с наводнениями, голодом, бандитами всех мастей. Эти люди живут в обстановке нескончаемого хаоса, никуда не ведущей смуты, беспринципной политической трескотни, действуют без всякой цели, без надежды покончить с нищетой. Каждому китайцу близки и понятны печальные слова Гамлета: распалась связь времен, и мы, к несчастью, несем бремя ответственности за наведение порядка. Близко и понятно ему также и восклицание иудеев: «О, Боже, доколе?» Это – крик отчаяния, а не просто вспышка раздражения, это – разочарование, основанное на глубоком знании современного Китая, знании, недоступном иностранцам.

Если кто-то решит нарисовать картину процветающего «Китая мечты», его литературы, философии, искусства, то рано или поздно он столкнется с загадкой реального Китая и, возможно, после длительных и тягостных размышлений потребует от прошлого объяснить настоящее, потребует от настоящего дать ответ будущему. Превозносить прошлое и рисовать будущее легко; изучать настоящее, хотя бы отчасти понять его и привнести немного света в нынешнюю ситуацию – очень трудно. Потому что между славным прошлым и возможным славным будущим пролегает пропасть, и, чтобы ее преодолеть, нужно сначала спуститься, а потом уж подняться. Необходим стойкий реализм, а не наивная вера, трезвая мудрость нужнее пылкого патриотизма, потому что патриотический пыл – это дешевый товар, который можно купить по несколько фэней за фунт, будь то заметка в газете или объявление на стене ямыня. И все это лишь пустая болтовня.

В Китае есть поговорка: «Лучше быть собакой в мирное время, чем человеком во времена смуты». Все китайцы мечтают быть собаками в мирное время, но им не повезло с эпохой. Потому что мы живем в эпоху полного крушения иллюзий и отсутствия веры в революцию. Мэн-цзы говорил, что нет большей печали, чем смерть души, а ныне душа людей воистину мертва. Оптимизм и радостный идеализм 1926 г. уступили место цинизму и разочарованию 1934 г. Махровый цинизм очевиден и в газетных статьях, и в частных разговорах.

Медленно и мучительно приходит понимание того, что чем больше мы меняемся, тем больше остаемся прежними. И хотя поверхностные изменения системы правления происходят, не меняется ее суть, сохраняются коррупция, слабость и некомпетентность власти. И это приводит в отчаяние. Людей Запада, восхищающихся описаниями Китая, сделанными Марко Поло, – величественного и могучего Китая, по его словам, – реальный Китай повергает в шок, а для китайцев такое признание равносильно признанию поражения. Медленно и болезненно люди начинают осознавать, что мы до сих пор находимся под властью феодальных главарей и их неграмотных жен, и сильно повезло тем, кто живет под властью «просвещенного деспота», генерала Хань Фуцюя. Совмещая в одном лице губернатора, судью и адвоката, он порол одного и одаривал сотнями юаней другого. Руководствуясь интуицией и собственными представлениями о физиогномике, он обеспечивал своеобразные правосудие и безопасность. И вдруг люди начинают понимать, что нами правит десяток поддельных монархов, заменивших одного подлинного, и что революция 1911 г. одержала победу только как национальная революция и лишь разбила в пух и прах маньчжурскую империю, оставив после себя руины, обломки битой черепицы и удушливую пыль. Порой приходит мысль, что лучше бы Китай и по сей день оставался монархией. Некоторые сожалеют и о том, что Цзэн Гофань после подавления Тайпинского восстания не пошел походом на Пекин и не восстановил в Поднебесной ханьскую по этносу династию, тем более что у него в то время были грандиозные планы и ему ничего не стоило сделать именно так. Кое-кто уговаривал его так поступить. Но Цзэн Гофань был настоящим конфуцианским ученым и действовал согласно своим моральным принципам, а для возведения на трон новой династии нужен был беспринципный бандит из числа имперских военачальников. Что ж, тем хуже для китайского народа!

Все это – напрасные сожаления! Как можно упрекать за эти сожаления человека, выросшего в Китае в канун его полного развала? Я хорошо помню Китай моего детства. Им плохо управляли, это правда, но то был мирный Китай. Корыстолюбие, коррупция и некомпетентность маньчжурского правительства были такими же, как и у нынешних властей, а некоторые тогдашние чиновники без зазрения совести занимались вымогательством. Однако худших из них лишали должности, предавали суду и наказывали, поскольку тогда еще существовала система правосудия и иерархия власти. Были хорошие губернаторы и были плохие губернаторы, но они были образованными людьми, они не сквернословили, и от них не несло луком, как от нынешних милитаристов. Были хорошие судьи и плохие судьи, которых одни любили, а другие боялись. Но когда кто-либо переходил границы дозволенного, возникали «городские забастовки», об этом докладывали губернатору или императору, а виновных снимали с поста, переводили на другую службу или наказывали по закону. Такова была система, пусть и несовершенная, но все-таки существовало своеобразное правосудие, как его ни характеризуй, в целом царил мир. Тогда не было гражданских войн, бандиты не очень-то бесчинствовали и можно было безопасно ездить из одной провинции в другую.

Все это потому, что в старом Китае не было такой неразберихи, как сегодня. И хотя ставки налогов не были согласованы с представителями народа, они определялись традицией и давно установившейся практикой. Действовал реальный, а не фиктивный Земельный закон, и крестьяне знали, что им полагалось платить весной и что – осенью. Тогда еще не слыхали о налогах на гробы и на свадебные паланкины (юг провинции Фуцзянь), на спаривание свиней, на опорос, на поросят, на кормушки для свиней и на их взвешивание перед продажей, на убой свиней, на подаваемую в ресторане свинину и, наконец, на свиные фекалии (эти налоги известны в Шаньтоу и Ханькоу). Тогда еще не слышно было о налоге на добродетель, благотворительную деятельность, на «социальные нужды» и о «налоге на лень» для тех крестьян, которые не выращивают опиум. В те времена китайским крестьянам не нужно было продавать жен и дочерей, чтобы заплатить налоги, как это приходится делать многим в районах к северу от Янцзы. Солдаты прежде не мешали крестьянам собирать урожай в качестве ответной меры за неуплату нового налога, как это приказал сделать в 1934 г. начальник уезда Фаньюй (провинция Гуандун). Людям не приходилось платить налоги за 30 лет вперед, как теперь вынуждены это делать жители провинции Сычуань. Они не платили за пашню дополнительный налог, который в 30 раз больше обычного налога, как это делается в провинции Цзянси. Крестьян не вынуждали платить налоги, которые превышают все их состояние. И если они не могли заплатить наличными, их не сажали в тюрьму и не избивали плетьми так, что их крики и стоны были слышны всю ночь, как это теперь происходит по ночам в провинции Шэньси. Несчастных жителей Китая, самой неуправляемой страны в мире, затянуло в мощный водоворот перемен, смысла которых они не понимают, однако они выносят все тяготы с привычным неиссякаемым прилежанием и терпением, в конце концов преодолевая все трудности. Да, они станут нищими, когда у них отнимут последний медяк, – у них все равно остается неукротимое стремление работать и жить, они сохраняют врожденное жизнелюбие, и за покладистость и добродушие Бог всегда будет любить китайских крестьян.

Разумеется, в стране, знавшей эпохи величия, произошло полное расстройство государственной жизни, и страна теперь стыдится самой себя. И поскольку душа покинула государственное тело, это тело совершает бессмысленные поступки. Безумие и отмена ограничений, налагаемых общественной моралью и традиционными нормами приличий, ведут к утрате душевного равновесия целой нации. И как будто в приступе безумия каждый руководствуется только узкоэгоистическими интересами. Цель состоит только в том, чтобы приобрести дом и автомобиль, жить в безопасности на территории иностранной концессии и иметь крупный счет в Гонконг-Шанхайском банке. Страна, несомненно, сошла с ума, если некоторые чиновники и попечители Бэйпинского национального музея не отведут жадных глаз от национального достояния, пока не распродадут его тем, кто даст наивысшую цену. А затем эти чиновники положат деньги себе в карманы и будут где-нибудь, скрываться от правосудия, если их все же станут преследовать по закону. Страна, конечно же, сошла с ума, если генерал, который вывел войска из провинции Жэхэ, не попытавшись оказать хотя бы демонстративное сопротивление, вывез своих наложниц и другую движимую собственность на 200 армейских грузовиках, – и Нанкинское правительство его простило! Страна впала в безумие, если генералы бросают свои армии и военное имущество, заботясь лишь о том, чтобы вывезти запасы опиума, потому что за него можно получить золотом, а за золото можно вернуть власть. Страна сошла с ума, если крестьян заставляют высаживать опиум вместо риса, чтобы содержать толпу солдат, никогда не получающих жалованья; если аграрная страна вынуждена ежегодно импортировать миллионы даней риса и пшеницы. И среди этого безумия люди, страдающие от его последствий, не могут сказать «нет» тем, кто ими правит и угнетает их. Разумеется, что-то произошло в политической системе, и нация в целом утратила моральные критерии, понимание того, что правильно, а что нет.

Совершенно очевидно, что система устойчивых критериев, как моральных, так и политических, развалилась. В старом Китае существовали политическая система и система морали, и их было вполне достаточно для поддержания стабильной жизни нации. Ныне эти критерии выхолощены и, возможно, приносят больше вреда, чем пользы. Кто хочет купить терпение? Пусть приезжают в Китай, так как предложение этого товара в Китае превышает спрос на него. А кто хочет купить кротость и смирение и все те прекрасные христианские добродетели, которым христианский мир не научился после двух тысячелетий молитв, чтения псалмов и проповедей? Приезжайте в Китай, так как в языческом Китае этих христианских добродетелей – как песка в пустыне и крокодилов в Ганге. Из-за ускорения темпов прогресса в разных сферах жизни нации, мы теперь живем не в патриархальную эпоху покоя, праздности и соблюдения церемоний, а в эгоистичные, нетерпеливые времена личного самоутверждения и преклонения перед деньгами. И терпение, и кротость, и смирение, которые украшали старинный стиль жизни, отжили свое и более ускоряют, чем сдерживают разрушение старого порядка.

Создается впечатление, что Китай не может вписаться в обновленный мир, стать здоровой и целеустремленной страной, создать новую этику, соответствующую новым темпам жизни. Китайцы утратили душевное спокойствие и свой прославленный здравый смысл, уверенность в себе и потому стали капризными, раздражительными, чрезмерно чувствительными к мелочам. Китай говорит и делает глупости, подобно мужу, несчастливому в супружестве, или старику, страдающему тромбозом. Капризы и раздражительность нашей нации, ее колебания между манией величия и черной меланхолией поистине истеричны. Примеров такого поведения много среди интеллигенции, которая имеет обыкновение впадать то в эйфорию, то в депрессию. Некоторые ученые стыдятся собственной страны, стыдятся крестьян и кули, своих обычаев и языка, искусства и литературы. Они хотели бы накрыть Китай огромным покрывалом, чтобы иностранцам были видны только белые воротнички англоговорящих китайцев, похожих на них самих. А простой народ пусть живет и страдает по-прежнему.

Тогда вдруг срабатывает подсознание, и люди из правящего класса узнают, что кто-то, не они сами, конечно, ведет страну к гибели. И тогда они становятся моралистами и предлагают лекарства для «спасения страны». Одни предлагают начать «спасение» с обучения стрельбе из пулемета, другие предлагают внедрять стиль умеренности и призывают носить сандалии домашнего производства. Кто-то предлагает учиться западным танцам и вообще во всем следовать западному образу жизни. Еще кто-то предлагает продавать и покупать только китайские товары, а другие – развивать боевые искусства и закаляться. А еще есть такие, которые предлагают изучать эсперанто, буддийские сутры, возрождать изучение китайских классиков в школах или, наоборот, «выбросить всех классиков на 30 лет в уборную». Их рассуждения о «спасении страны» похожи на советы консилиума врачей-шарлатанов над трупом пациента. Это было бы смешно, если бы не было так печально. Так как коренные политические реформы предполагают ликвидацию влияния милитаристов на политику, а искоренение коррупции в сфере политики предполагает упразднение привилегий правящего класса и тюрьма грозит 95% из них, то они стали теперь проповедниками традиционной морали, которая не может никому повредить. Повсюду царят сумятица и хаос – более в духовной, чем в материальной сфере. Речь идет о своеобразном сумасшествии, внешними проявлениями которого являются ложная приверженность прогрессу и лжепатриотизм. Высокопоставленные чиновники, с одной стороны, заставляют ламаистских монахов молиться о «спасении страны», а с другой – запрещают традиционные соревнования лодок во время Праздника дракона, объявляя это суеверием. Провинциальное правительство, которое неспособно добиться реальных успехов в экономическом развитии, активно занимается определением фасонов одежды для мужчин и женщин. В провинции Гуанси обнаружили, что у девочек рукава слишком короткие, а в провинции Сычуань слишком длинные мужские халаты, а ведь мы в условиях общенационального кризиса обязаны экономить ткани. В провинции Шаньдун женщинам запрещено делать химическую завивку, в некоторых школах провинции Хунань мальчиков заставляют брить голову. В провинции Чжэцзян девушкам запрещают бинтовать грудь, а в Нанкине проституткам возбраняется носить туфли на каблуке и халаты с высоким воротничком; женщинам в Пекине не разрешают заводить кобелей и выгуливать их.

Вся эта неразбериха и суматоха, это сумасшествие и лицемерие, все эти показные хлопоты о национальной гордости свидетельствуют о неоправдавшихся надеждах. Обычаи и привычки, которые являются костяком любого общества, в Китае более не принимают во внимание. Людей старшего поколения молодежь не уважает так, как прежде, наоборот, молодые резко критикуют стариков. Между молодыми и пожилыми в Китае пролегает глубокая пропасть. Культура, результат сочетания реальной жизни и мысли, более невозможна. Критика, единственная защитница современной культуры, которая должна следить за течением жизни нации, повергнута в прострацию, сгибаясь под слишком тяжелым для нее бременем. А присущее старому Китаю радостное жизнелюбие, стыдливо потупилось. Нынешних китайцев можно сравнить с людьми, страдающими от хронического недоедания и нервного истощения. Естественно, они постоянно в чем-то разочарованы.