Текст книги "Супруга для покойного графа (СИ)"

Автор книги: Лидия Орлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 21 страниц)

1.Обычная неудачница.

1.Обычная неудачница.

Стоит признаться хотя бы самой себе, я неудачница. Самая обычная неудачница. Мне почти во всем не везет. И сейчас я заблудилась. Но заблудиться в лесу не стыдно. Даже опытным грибникам или охотникам приходилось плутать в незнакомом лесу, искать ориентиры, как-то выживать. Но я же умудрилась заблудиться в обычном парке. В не самом большом и густом городском парке, где часто гуляют даже дети без присмотра родителей. А я даже скамейки не могла отыскать, чтоб посидеть и отдохнуть. И, кажется, ходила кругами, потому что этот парк, в котором я бывала нередко, все-таки, не мог так сильно разрастись.

Зачем я решила срезать путь до троллейбусной остановки?

У меня даже деньги на такси были, но я решила сэкономить.

И меня сегодня только чудом не уволили. Не то что мне очень нравится работать нянечкой в детском садике, но в восемнадцать лет сидеть на шее мамы уже некрасиво. Приходится держаться хоть за какую-то работу.

В тишине, которую нарушали только шелест листвы и пение птиц, раздались подозрительное конское ржание и женские голоса. Я поспешила в сторону этих звуков. Я не привередливая, согласна быть спасённой и бабками, и конем.

От спешки даже споткнувшись несколько раз, я продолжила бежать в сторону разносившихся по парку звуков, что на моих высоких каблуках было непросто делать. А потом я скинула свои туфли и взяла их в ту же руку, в которой держала свой модный клатч. А вторую руку оставила свободной, чтоб отмахиваться от комаров. И я снова понеслась на звуки, которые могли бы мне помочь выбраться из этого бесконечного или заколдованного парка.

Наконец, я увидела слегка утоптанную тропу. Согнувшись от сильной острой боли в боку, я смотрела на худого коня, запряженного в телегу. А в телеге прямо на твердых досках сидели старушка с девушкой. Обе наряженные, как в фильмах, в странные платья, сшитые из ткани, даже с виду грубой и немодной. Даже на головы надели старомодные платки. В парке современного города смотрелись они немного неуместно.

Я любя провела ладонью по своему брючному льняному костюму глубокого коричневого цвета. Этот элегантный костюм я купила через приложение в интернете по очень хорошей скидке. И в нем всегда ловила на себе заинтересованные взгляды окружающих. Мне очень шли широкие брюки с пиджаком до бедер, и ещё я подобрала под него бежевый топ. Пока воспоминания отвлекли меня от ситуации, в которой я оказалась по собственной глупости, телега, от которой меня скрывали густые кусты, тронулась в путь. Это было немного неожиданно.

Ведь я решила, что люди не могут уехать, бросив меня здесь. Только через несколько мгновений вспомнила, что я, все же, скрыта зеленью. То что я видела телегу, еще не значит, что женщины, сидевшие в ней, заметили меня. Выйдя из-за кустов, я крикнула вслед удаляющейся телеге. И руками помахала. Но женщины на меня даже не оглянулись.

– Девушки! Я здесь! Подождите меня! – Я, размахивая руками, как мельница, побежала им вслед. Бегать по не гладкой дороге в одних, уже порванных, капроновых колготках было больно, неудобно и медленно. А мне еще и туфли с сумочкой мешали. И я, в порыве спастись любой ценой, закинула все, что мне мешало, в кусты и начала набирать скорость. Когда я, наконец, догнала телегу и ухватилась за ее уголок, мне ещё долго пришлось бежать, потому что сидевшая в ней мерзкая старушка не останавливала коня. Если бы он не был таким дохлым, она бы, точно, попыталась пустить его в бег.

Когда телега, наконец-таки, остановилась, старушка плюнула в мою сторону. Ей повезло, что она не попала, сдачи бы я ей дать смогла. Где это видано, чтобы просто так плевали в незнакомых людей?!

– Срамница! – Ещё и обозвал она меня. Хотя выглядела я очень скромно. Ни в шортах, ни в мини юбке, не в прозрачной одежде. Но пиджак я, все же, застегнула, чтобы мой живот вредную старушку не смущал.

Я, приветливо улыбаясь, с уважением, чтобы вредная бабка не бросила меня в парке, сказала:

– Доброго вам дня. Я заблудилась. Подвезите меня, пожалуйста, куда-нибудь.– У меня даже челюсть свело от моей вежливости.

Старушка вместо ответа снова меня обругала:

– Срам! Стыд! Гулящая!

Я, конечно, не носила на голове огромные платки, как эти две особы, но гулящей меня называть никто не мог. У меня только один парень и был за все мои восемнадцать с небольшим хвостиком лет!

– Не стоит оскорблять людей, даже ничего о них не зная! – Вздернув подбородок, сказала я старушке. Хорошо бы ещё гордо развернувшись уйти прочь, но куда я пойду без потерянной обуви и сумки? И сейчас уже начали сгущаться сумерки.

– Ишь, как мудрено говорит! – Воскликнула старушка. – Аристократова подстилка? Выбросили тебя?

Я зависла. И просто, чтоб заполнить давящую на мои нервы тишину, спросила:

– Почему "аристократова подстилка"? Я невеста. Почти.

– Невеста? Почти, говоришь? – Хитро прищурившись спросила неприятная особа, от которой сейчас зависело мое спасение. И улыбка ее беззубая была издевательской. – А жених-то где? Женихи суженых своих в лесу не бросают. И в срамном одеянии на людях показываться не дозволяют. И косы их под корень не стригут! – Она ещё своим костлявым пальцем в меня ткнула.

Прическа у меня была модной. Я только неделю назад у хорошего парикмахера стриглась. И у меня сейчас было идеальное каре, подчёркивающее овал моего лица и выразительные глаза. Мне все говорили, что с моими черными волосами и карими глазами выгляжу я очень эффектно.

– Бесстыдница! Гулящая! Позор матери, скормившей тебя! Позор отцу, чье семя породило тебя! – Все более злобно, смакуя каждое слово, сварливо гнусавила старуха.

А я поняла, что она просто больная! На всю голову! Даже девчонка, что сидела в телеге держалась от нее подальше. Поэтому я решила больше не спорить и даже не пытаться отстаивать свое честное имя. Сейчас для меня важнее было выбраться из этого бесконечного парка. А там уже на прощание я выскажу все, что об этой благочестивой старушке думаю. И, конечно, поблагодарю ее за помощь.

– Я заблудилась, добрая бабушка, – с трудом выговорив это обращение, попросила я старуху, – вывезите меня из этого места.

Старушка только хитро хмыкнула в ответ.

– Я сумочку потеряла, но могу дать вам это колечко. Я протянуло ей, сняв с пальца очень красивое кольцо. Бижутерия, конечно, но в темноте бы она не разобрала, что оно не золотое. Да и кто оплачивает золотом поездку на голых досках телеги? Но эта бешеная старушка ударом руки выбила из моих пальцев кольцо, и оно почти неслышно упало в кустарник.

От возмущения я так и застыла с раскрытым ртом.

– Срамница! Не нужны мне твои греховные побрякушки. – Я уже потеряла надежду, что смогу уговорить старуху подвезти меня, и даже ужаснулась, представив, как мне придется выбираться из этого заколдованного парка пешком, когда меня неожиданно пригласили сесть в телегу. Я так обрадовалась, что даже следующие слова старушки меня не озадачили. – Мы в обитель Благочестия едем. Внучку гулящую хочу там пристроить. И тебя туда же отвезу.

И мы поехали. Очень медленно, с сильной тряской. Но я сидела, забившись в уголок телеги, и не смела возмущаться. Должна же была эта дорога когда-нибудь закончиться? Но мы ехали и ехали. Так долго, что даже тело мое затекло и промерзло до костей. И из-за тяжёлых туч тьма стояла такая, что я не видела даже своих рук.

– Лэла, – представилась, утерев нос, сидящая рядом со мной девчушка.

– Алиса, – озвучила я и свое имя.

– Лиса? – Переспросила она меня.

– А-ли-са, – произнесла я по слогам.

– Сложное имя, – удивляя меня, заметила моя соседка по телеге. И шепотом спросила. – Ты и вправду с аристократами грешила?

Я смогла лишь пожать плечами, как объяснить человеку, что у меня вполне обычное имя? А насчет аристократов я не знала, что и говорить. Хотя будет прикольно рассказать Алексу, что его приняли за аристократа только по моему внешнему виду. Ни с кем, кроме него я не грешила, хоть мы и расстались месяц назад. Но мы еще обязательно сойдемся, я уже согласна была поддаться на его уговоры и принять предложение выйти за него замуж

Больше с девчонкой нам было не о чем говорить и, чтоб хоть немного согреться, мы прижались друг к другу и, уже не обращая внимание на тряску, заснули.

Но, когда старушка грубо нас растолкала, встать я сразу не смогла от боли во всех косточках.

– Ух! У меня даже мягкая точка синей будет. – Очень тихо пробурчала я. Но Лэла услышала и рассмеялась.

– Срамницы! Вы ещё смеете хохотать. Бога гневите! Помните о своем грехе.

Старушка уже стояла на земле и возле нее находились две женщины в длинных темных платьях и плотно завязанных платках. Они указали мне и Лэле, куда нам стоит идти.

Старушка напоследок удивила меня, обняв свою внучку. Она утирла слезы, расставаясь с девочкой, которую сама же сдала в Обитель. А потом старушка даже меня погладила по голове со словами:

– Бог с тобой, дитя неразумное.

А дальше за нами захлопнулись высокие деревянные ворота.

Вообще-то, хоть мама и брат всегда и говорили, что я глупая, но даже для меня было очевидно, что я попала в совсем странное место. И я сейчас не только об этой странной обители Благочестия говорю. Здесь, кажется, весь мир был ненормальным.

Не могла я в своем родном городе блуждать по парку несколько часов, не наткнувшись ни на одного человека, скамейку или, хотя бы брошенный мусор. И еще для начала сентября здесь было слишком холодно.

И люди здесь были странные, слишком суровые, не приветливые. Запахи, звуки – все не привычное. В общем, мир ненормальный, другой, чужой, не мой. А я сегодня ничего крепче кефира не пила. Могли мне что-нибудь в садике воспитатели в компот подсыпать? Вряд ли…

Но я сегодня очень устала и на анализ происшедшего была неспособна. Поэтому просто уснула с Лэлой в выделенной нам комнатке, прямо на брошенную на пол солому, прикрытую чем-то грубым и колючим

– Обычная циновка. – Проговорила Лэла. – Засыпай и не мешай мне отдохнуть. Завтра работать с раннего утра поднимут.

2. В Обители Благочестия.

2. В Обители Благочестия.

А рано утром, когда ещё не рассвело, я убедилась в том, что я далеко не такая глупая, как обо мне думали мама и мой старший брат.

Нас с Лэлой грубо подняли с пола. И чуть ли не в лица нам побросали широкие платья из материала больше напоминающего мешковину. Когда мы их натянули прямо на нашу одежду, монахиня, которая стояла к нам спиной, развернулась и посмотрела на нас.

– Вы сейчас надели рясы. Позже вам сошьют и выдадут подрясники, тогда вы избавитесь от своей мирской одежды. – Сурово начала она.

Потом она попросила наклониться Лэлу и одела ей на голову маленькую плоскую и круглую шапочку. Она закрывала девчонке макушку головы от середины лба до затылка.

– Это тафья, – мне монахиня ее одевать не стала, а только вложила в мою руку. – Надевая эту шапочку следите, чтобы она закрывала ровно середину лба.

Потом она развернула большие серые платки. Один передала Лэле, а второй одела на меня. Она показала, как, держа его весу, сложить платок треугольником по диагонали. Накинуть его на верх головы и застегнуть под подбородком специальной булавкой. Не знаю, как я выглядела в широкой рясе шапочке и платке, закрывающим даже тело до самого пояса, но чувствовала я себя монашкой. Окинув нас довольным взглядом и напомнив, что волосы необходимо закрывать полностью, до единой волосинки, она велела следовать за собой.

И повела нас молиться в Храм. Я по дороге чуть несколько раз не упала из-за заплетающегося в ногах подола рясы.

Храм Единого Бога находился в отдельном строении. Это было огромное просторное помещение, где необходимо была все время молитвы стоять или сидеть, опустившись на колени. Я решила все время молитвы провести стоя, но вскоре, почувствовав усталость, опустилась на колени. Тем более пол здесь был чистый, из гладких деревянных досок.

Молитвы поочередно читали монахини. Они обращались к Богу за помощью лично для себя, своих родственников, страны, бедных и обездоленных…

А у меня от долгого сидения на коленях в холодном помещении уже все тело била дрожь. И ноги сковало судорогой, когда нам, наконец, позволили закончить молитву.

Двор монастыря был совсем не современный, без асфальта и без освещения. Где-то на краю сознания у меня мелькнула мысль, что это может быт подстроенный розыгрыш. Но здесь кругом было слишком много навоза и куриного помета. Такими реалистичными розыгрыши никто не делает, по-моему.

Потом нас отвели в полуподвальное помещение с очень низким потолком и, толкнув в плечо, заставили сесть за длинные деревянные столы. И были они какими-то липкими, сальными. И прямо на этот стол бросили по кусочку грубой, до конца не пропекшейся, лепешки и поставили в глиняных чашках ещё теплое молоко. Лепешку я побоялась съесть, ведь от сырого теста заводятся глисты, мама всегда это повторяла. А молоко не было пастеризованный, его, оказывается, даже не кипятили. А если пить парное молоко, то проще простого подхватить какую-нибудь кишечную палочку. Я, вообще, боялась здесь завтракать. Поэтому со стола я поднялась голодной. И никто даже не уговаривал меня поесть.

Наша с Лэлой безмолвная провожатая провела нас на второй этаж и, оставив ждать у низкой деревянной дверцы, сама прошла в помещение.

– Надо было поесть, – проговорила наклонившись ко мне Лэла. И спросила. – Тебе тошнит?

Я покачала головой:

– Лэла, мне в туалет хочется. Не знаешь, где здесь уборная?

– Туалет должен во дворе быть. Но нас туда не пустят.

– Почему? – Почти простонала я.

Я не поняла, неужели так принято издеваться над несчастными грешницами в этом монастыре?

– Настоятельница хочет с нами говорить, – важно ответила Лэла.

– А после того, как мы нужду справим, с нами уже говорить нельзя? Это было бы очень странно.

Лэла только молча смотрела на меня.

– Может, пропуск в туалет сама настоятельница выдает? – Задала я следующий вопрос.

Лэла только хихикнула.

– А, я поняла, – подолжила я играть в угадайки, – думая о недоступном удобстве, мы скорее согласимся на условия проживания в этом месте. Так?

Лэла, закрыв широкую улыбку на лице ладонью, покачала головой.

– Тогда остаётся только одно предположение: это своеобразная пытка.

И Лэла, шумно выдохнув, прошептала:

– Прости нас, Господи. Мы с тобой великие грешницы, Лиса.

Я и сама знала, что я не ангел, но вот звание "великой грешницы" я не заслужила. Наша немая провожатая вышла и, махнув рукой, пригласила нас пройти в комнату. Конечно, мы с Лэлой даже не подумали не соглашаться с немой монахиней и прошли в эту комнату, хотя мне очень сильно, почти нестерпимо, хотелось на воздух.

Комната, в которую я вошла вслед за Лэлой, была очень маленькой и неуютной. Помимо стола, занимающего большую его часть, у стены комнаты, напротив узкого окна, стоял шкаф, заставленный разными книгами.

А возле также заваленного книжками, тетрадями и свитками стола стояла женщина средних лет и пристально смотрела на нас.

Лэла первой поприветствовала местную главу. Я же повторила вслед за ней.

– Чистого вам света.

– И вам чистоты и света, дети мои, – не улыбнувшись в ответ, проговорила настоятельница этой Обители.

Ответив на приветствие, она села и сложив ладони перед собой уставилась на нас. Я пыталась понять, она играет роль хорошего или плохого полицейского. Вроде не кричала и бить не грозилась, но чувствовали мы с Лэлой себя явно неуютно.

– Дети мои, наконец, нарушила она тягостное молчание, – вы грешны. Ваш грех не сможет даже вся океанская вода. Вы можете искренними молитвами и лишениями искупить сотворенное, и так получить шанс на искупление.

Лэла, разрыдавшись, упала на колени. А я подняла руку, как в школе, чтобы задать настоятельнице вопрос?

– Дитя? – Посмотрела настоятельница прямо на меня, сурово сдвинув густые брови.

Я состроила жалостливое выражение лица, которое меня всегда выручало, и рассказала очень вежливо, что мне нужно срочно-срочно посетить дамскую комнату.

– Дамскую комнату? – Удивленно посмотрела на меня настоятельница. А Лэла, всхлипнув в последний раз, пояснила, какая именно комната мне нужна.

И, после этого поступка я сразу начала уважать настоятельницу, она сама проводила меня и Лэлу в местное отхожее место. Находилось оно во дворе и представляло собой деревянную коробку с дверцей, а под ней была уже почти полная яма. Но состояние моего мочевого пузыря было таким, что антисанитария и убойные ароматы меня не смущали.

Когда мы втроем вернулись в кабинет настоятельницы, мы как-то стали уже ближе друг другу. Или мне это только казалось.

Настоятельница не стала больше стыдить нас, а сразу приступила к делу.

– Дети мои, меня можете звать сестрой Даяной или просто настоятельницей. А сейчас назовите себя.

– Алиса, – ответила я на простой вопрос. И, чтобы у нее не возникло сложностей с его произношением, повторила по слогам.– А-ли-са.

– Греховное имя, дитя. Наверняка, отец твой не был благочестив?

Этого я точно не знала. Но в церковь папа при жизни ходил на каждые праздники. Только говорить я этого настоятельнице не стала.

– Сколько же тебе лет, Алиса? – На удивления четко произнесла настоятельница мое имя.

– Восемнадцать. – Я не стала уточнять, что восемнадцать лет и три месяца. Наверно, это не так важно.

– Стара ты уже. Ты не вдова?

– Я, вообще, не была замужем.

Настоятельница недовольно покачала головой. И Лэла, как болванчик, повторила за ней. Настоятельница возмущалась, что мой отец не выдал меня вовремя замуж. Я из-за его пренебрежения отцовским долгом осталась старой девой, а сейчас погрязла в грехах.

Я с трудом смогла выговорить, что мой папа умер, когда я была маленькой.

– Алиса, тебе придется много трудиться, чтоб заслужить себе место в Обители. Замуж тебя уже никто не возьмет. И то, что ты сирота, не оправдывает твоего падения.

Я от возмущения прикусила язык.

– Когда же ты потеряла невинность? – Любого другого человека, задавшего мне подобный вопрос, я послала бы далеко и надолго. Но настоятельница, точно, задавала свои вопросы не из праздного любопытства. И мне было необходимо время, чтобы понять, куда я попала и как мне отсюда выбраться. Поэтому я честно ответила:

– Три месяца назад. – Но уточнять, что это событие произошло в день моего восемнадцатилетия я, опять-таки, не стала.

– Над тобой…надругались? – Последнее слово она почти прошептала.

Я махнула рукой:

– Нет. Я люблю Алекса.

– Но, дитя, как ты можешь не стыдиться этого? Ты же не получила благословление в храме? У тебя со своим Алексом была не любовь, а блуд.

Фантазия у меня всегда не богатой. Мама говорила – это потому, что я не люблю читать. И сейчас разумом понимая, что нужно соврать, придумать какую-нибудь душещипательную историю о моем совращении опытным соседом или ещё кем-нибудь, я просто не могла сложить в голове слова для правдоподобной лжи.

Поэтому, снова махнула рукой, с мыслью – помирать, так с музыкой, рассказала всю правду.

– А как выходить замуж, если я не знаю, подходит ли мне молодой человек? Но я не бросалась на шею первому встречному. Мой парень почти год за мной ухаживал, потом мы месяц встречались, и решили съехаться. Жили вместе около месяца. Вдруг он заявил, что мы друг другу не подходим. Вот я его и бросила. Но потом, конечно, он пришел, долго извинялся. Говорил, что хотел проверить мою реакцию. Алекс даже предложение мне сделал. Только я сказала, что мне нужно подумать…

Лэла слушала меня с раскрытым ртом. Настоятельница разглаживала морщины на своем лбу и потом с трудом выговорила.

– Два месяца жизни во грехе! Алексу, совратившему тебя и тебе, не устоявшей перед искушением, бесконечно гореть в гиене огненной.

Я глубоко и печально выдохнула.

А настоятельница встала, чтоб достать с нижней полки шкафа кувшин. Его она поставила передо мной.

– Опусти в него обе ладони.

Кувшин мне казался пустым, но опустив в него одну ладонь, я почувствовала, что в нем находится желеобразная прохладная жижа. Но она не была отвратительной и даже не ничем не пахла. И я смело погрузила в нее и вторую ладонь.

Настоятельница велела руки вытащить и, придвинув кувшин к себе, стала в него смотреть. Что она хотела в нем увидеть?

– Ты не солгала. Уже два месяца, как ты потеряла чистоту. Но срамных болезней у тебя нет, и семя мужское в тебе не проросло.

Хотелось воскликнуть, что диагностика здесь шикарная, но я промолчала и скромно отошла в сторону, уступая место Лэле.

После макания рук Лэлы, настоятельница сообщила, что опозорена она месяц назад, и ждёт в скором времени искупления, так как ей предстоит в родовых муках искупить свой грех. И то, что Лэла не была ничем больна, было поводом для искренней радости самой девчонки.

У меня уже настойчиво кололо в висках, и от голода подступала тошнота. Но меня и Лэлу, которая ждала ребенка, проводили на скотный двор, где нудно было убрать навоз.

Я столько навоза не видела даже в деревне у бабушки, куда меня в детстве возил гостить папа. Но четырнадцатилетняя Лэла лихо взялась наводить чистоту в первом коровнике. И я пыталась ей подражать, хотя даже нормально держать в руках огромную лопату у меня не получалось.

Я подняла глаза к потолку в безмолвной молитве: " За что, Господи, за что? Только помоги мне выбраться из этого безумия, и я стану самой набожной и доброй ..." Пришлось прервать молитву, потому что лопата выскользнула из моих рук.

Я подняла ее с грязного пола и начала работать, повторяя тихим речитативом:

– Хоть бы кома, хоть бы кома. Кома или дурдом! Хоть бы кома, хоть бы кома. Кома или дурдом!