Текст книги "Уроки любви и предательства (от) для губернатора-дракона (СИ)"

Автор книги: Лера Виннер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 19 страниц)

Эпилог

Дочь леди Кларисы, красивая и здоровая, родилась глухой и морозной декабрьской ночью в тюремной больнице.

Через месяц после того, как Патрик навсегда отправился на Северную каменоломню за покушение на губернатора Мейвена и подстрекательство к мятежу.

Граф Лорьен, которому о ее появлении на свет сообщили незамедлительно, вынес свой вердикт, не раздумывая: прижитый непонятно с кем бастард от дочери-преступницы, да еще девочка, был ему не нужен.

– Я не знаю, что делать, леди Рейвен, это просто беда. Мать отвернулась от нее сразу же и твердит, что не желает ее видеть, – сестра милосердия, божественно красивая полукровка с длинными клыками и огненно рыжими волосами, печально опустила взгляд, сцепив руки на животе.

Я нахмурилась, глядя в пол под своими ногами, потому что мы обе знали, что теперь малышку ждет монастырь. Самый строгий в королевстве. Тот, где монахини будут учить ее молиться особенно усердно, посвящая свою жизнь искуплению грехов матери.

Жизнь, в которой не будет ничего, кроме вины и знания о том, что она хуже всех остальных.

Сестра Мирель вздохнула и посмотрела в окно, за которым хлопьями валил снег. Она не ждала от меня решения и не роптала, помня о том, что избрала своим путем смирение и помощь тем, кто был отвергнут светом за свои преступления, но, как и всем прочим, ей хотелось хотя бы минуту просто посетовать на людскую жестокость и несправедливость этого мира.

Девочка, отцом которой никто себя признать не пожелал, ненужная ни собственной матери, ни деду, ни в чем виновата не была, но познавала эту несправедливость так рано.

– Как же вы ее кормите?

Сестра вскинула на меня чистый взгляд алых глаз:

– У одной из заключённых женщин был ребенок. Она осуждена за убийство его отца и не скоро выйдет отсюда. Начальник тюрьмы заставил ее. Разумеется, под бдительной охраной. Признаться, я надеялась, что она внемлет моим уговорам, раскается и захочет оставить малышку себе, но она, к сожалению, безумна. Констебль рассказал мне, что ее младенец был больным и за это она поквиталась со своим мужем, винила во всём его. В определённой степени её горе можно понять, но эта женщина – настоящее чудовище… Мне всякий раз страшно оставлять девочку с ней. Конечно, есть еще драконьи эликсиры, но они очень дорогие, а начальник строго-настрого запретил мне беспокоить вас…

Теплые шали, целебные снадобья и еду, что я присылала, Клариса отвергала с упорством умалишенной, и к началу зимы я оставила эту затею. Именно тогда мы и подружились с сестрой Мирель – я пришла, чтобы просить ее заботиться о находящейся в деликатном положении заключенной от моего имени, но в тайне. Она же, узнав, кто я такая, несколько раз благословила меня. Вернон, деньгами которого я пользовалась для этого предприятия без раздумий и угрызений совести, не просто не возражал. Время от времени он спрашивал, хватает ли и не нужно ли еще.

Я отказывалась, потому что хватало. Потому что пребывание в тюрьме требовало много меньших затрат, чем роскошная жизнь дочери графа.

Начальник тюрьмы не смел возражать, но чувствовал себя предсказуемо неловко, – то ли думал, что мы быстро наиграемся в благородство, то ли просто не знал, как должен вести себя, впервые столкнувшись с подобным. Как бы там ни было, слова сестры меня не удивили.

Равно как и собственный ответ на них:

– Собирайте малышку, сестра Мирель. Я ее забираю. Только будьте так добры, составьте для меня список всего самого необходимого.

Ждать мне предстояло в приемной перед кабинетом начальника – из мрачного сырого коридора, в котором мы беседовали, меня препроводили прямиком туда.

Сам начальник, хмурый, невысокий и худой мужчина, низко поклонился мне, но благодарить не стал, – молча вышел, оставляя меня наедине с моим решением.

На столицу опускался прозрачный и серый зимний вечер, и я спокойно наблюдала за его наступлением через забранное кованной решеткой окно, отстраненно раздумывая о том, какое все же безрадостное место тюрьма, и насколько ребенку здесь не место. Среди безумцев и уничтоженных собственной злобой и беспринципностью людей. Даже среди тех, кто самоотверженно о них заботился, но невольно пропитывался их неизбывной бедой.

Даже мне, непоколебимо уверенной в своём счастье и бесконечно благополучной, приходилось цепляться за мысли о воле, пребывая здесь.

О воле и той жизни, в которой были тепло и покой дома, спящая на коленях Муза и прекрасные, расцвеченные жидким золотом глаза старшей леди Рейвен, матери Вернона, в одночасье ставшей для меня просто Лореттой.

Я была абсолютно уверена в том, что она, знатная, красивая, гордая, никогда меня не примет. Не из-за нашего с ним легкомысленного прошлого, слухи о котором не могли до неё не докатиться, а потому лишь, что Чёрному дракону не полагалось сочетаться узами брака с нищей и отвергнутой собственными родителями певицей. Помешать ему, она, конечно же не могла, но вот отказать от дома…

На деле же, стоило мне только переступить порог и присесть перед ней в коротком реверансе, Лоретта Рейвен вцепилась в меня этим искрящимся взглядом.

– Молва донесла до меня, что вы, милая, фактически сирота. Не стану скрывать, до определенной степени мне это на руку. У меня были четыре маленьких дракона, как вы знаете, но человеческого ребёнка не было никогда. Я ещё молода, и даже подумывала о том, чтобы исправить эту оплошность в любом из монастырей… Так что вы мне очень кстати.

Я не успела ни смутиться всерьёз, ни оглянуться, а она и правда стала мне матерью, – много лучшей, чем была баронесса Хейден, произведшая меня на свет.

Исцеленная и ухоженная Диданом по древнему драконьему рецепту земля дала не просто превосходный, а превзошедший даже самые смелые ожидания урожай.

Мы поженились, как только его уборка была закончена, и неожиданно для меня наша свадьба стала настоящим событием в Мейвене. За неделю до неё Альберт поставил меня перед фактом: столы следует накрыть на лугу, чтобы мы могли принять всех желающих нас поздравить.

Напившийся во время праздника башмачник взгромоздился на скамью, растолкав соседей, и кричал, что на герб нашей провинции следует поместить дракона. На уговоры сыновей и брань жены он не поддавался, и Дидану пришлось поставить его на землю силой, под смех гостей подлетев со спины.

По большому счету, это могло бы считаться несмываемым позором, потому что почётным гостем на свадьбе стал сам король Аарон. Он прибыл за два дня вместе с королевой и без предупреждения, и ещё день я металась, не зная, что делать с таким простым праздником.

К счастью, мои опасения оказались напрасны. Король приехал к Рейвену не как монарх, а как друг на бракосочетание друга, хотя объясниться перед ним после случившегося почти мятежа Чёрному дракону всё же пришлось.

Скверная и опасная ситуация, в результате которой Дворец Правосудия лежал в руинах, а тюремные кареты ехали одна за другой, требовала не просто заверений, а весомых аргументов, подтверждающих, что ничего катастрофического не произошло. В столицу для этой непростой беседы мы отправились вместе, и одним из главных доводов стало помолвочное кольцо на моём пальце.

– Ваше Величество, вероятно, осведомлены о том, что за любовь иногда приходится бороться, – пояснил королю Вернон, толком не пряча усмешки.

На мой взгляд, его дерзость не знала пределов, и за ту минуту, что король молчал, я успела всерьёз приготовиться к незавидной доле невесты арестанта.

Однако Его Величество в ответ расхохотался, и лишь тогда я не просто поняла, а в действительности почувствовала, что всё худшее осталось позади.

Мы с Рейвеном и до церемонии продолжали жить, как супруги, и от первой брачной ночи я не ждала ничего исключительного. И всё же Вернон в очередной раз сумел меня удивить.

В нашей теперь уже окончательно общей спальне снова пахло розами, и даже на постели я нашла лепестки.

Рейвен, теперь уже мой муж, никуда не торопился. Помня, что именно произвело на меня самое сильное впечатление в наши первые встречи, тягуче-неспешно ласкал меня, не пытаясь снять сорочку, разжигал страсть постепенно. Обжигающе нежные, обещающие так много прикосновения тёплых ладоней заставляли терять терпение быстрее, чем это было прилично, ловить губами воздух и собирать его дыхание поцелуями.

Он надолго задержался, повторяя губами кривой узор тонкого шрама на внутренней стороне моего бедра.

– Хочешь, я сотру его? – спросил он чуть слышно.

Я так же тихо, но безоговорочно твёрдо ответила отказом.

Даже если бы нам и правда не суждено было быть вместе, я бы никогда и ни на что не променяла это шрам.

И без того бесконечно нежный, в качестве жены он брал меня с каким-то особым трепетом. Как будто без слов, но самой драконьей кровью расписывался в том, что с ним я никогда не узнаю ни нужды, ни обиды, ни горя.

Как будто не знал, что все эти заверения мне ни к чему. Не после всего, на что я уже отважилась ради него и с ним.

За первым разом, едва мы только отдышались, последовал второй. Вернон велел мне закрыть глаза, и я послушно закрыла, доверяясь ему полностью. И все-таки сладко вздрогнула, когда ещё не раскрывшийся упругий бутон скользнул по моим губам, медленно опустился по шее к груди, задержался на соске.

– Скажи, что любишь меня, – он попросил, хотя сегодня точно мог приказать.

– Люблю, – я отозвалась, блаженно улыбаясь, и приоткрыла губы, ожидая поцелуя.

Он ни секунды не подозревал меня в корысти, а мне не пришло бы в голову его в чём-то убеждать. Лорду губернатору просто нравилось слышать такую правду, а мне нравилось её повторять.

Третий раз, затеянный уже перед самым рассветом после короткого приятного сна, стал для меня почти откровением. Не будучи до конца уверенной в том, что уже бодрствую, я сама потянулась к своему дракону. Ведомая не умом, но собственным телом, снова оседлала его, как коня… Как и Чёрного дракона, могучее и удивительное существо, на котором я летела в то утро.

Он шумно выдохнул и погладил ладонями мои бёдра, сжал не грубо, но требовательно.

Когда он оказался во мне так, голова у меня уже знакомо пошла кругом.

Не было никаких запретов, мнимых приличий или табу. Между нами не существовало самого понятия «непристойно».

Вернон позволил мне двигаться самой. В определённой степени овладевать им так же, как он владел мной.

– Скажи, что любишь меня, – потребовала я хрипло, сбито, дождавшись, чтобы его дыхание сделалось красноречиво неровным.

Не попросила, а именно потребовала, потому что мне тоже нравилось это слышать.

И каждая последующая наша ночь казалась мне лучше предыдущей.

Несмотря на то, что барон и баронесса Хейден так и не приехали и даже не прислали мне письма.

Несмотря на то, что я, по сути, начинала жизнь с начала.

Я чувствовала себя абсолютно и безоговорочно счастливой и дышала этим счастьем вместо воздуха в каждый момент каждого дня.

Дверь приёмной негромко хлопнула, и я обернулась, чтобы увидеть сестру Мирель с младенцем на руках. На локте у нее висела небольшая корзина с нехитрыми пожитками девочки: второе одеяло, да две склянки с драконьим эликсиром для кормления, средства на которые ей всё же удалось в тайне изыскать.

Она смотрела на малышку с нежностью, а на меня – с долей известной тревоги.

Я шагнула ей навстречу, но лишь когда приблизилась вплотную, глаза ее потемнели, из алых превратились в красные.

– Прошу меня простить, леди Рейвен, но я должна поинтересоваться перед тем, как отдам её вам. Уверены ли вы, что граф потерпит?

Она была права, – я не знала никого, кто на месте Вернона потерпел был. Не просто чужой ребёнок, младенец, привезённый из государственной тюрьмы. Ребёнок женщины, обманувшей его. Едва не убившей ту, кого он выбрал себе в жены. Предавшей даже память о том, хорошем, что было между ними.

Наблюдать ту нежность, с которой она смотрела на эту девочку, сироту при живых отце и матери, было почти невыносимо. Единственная тень моего неясного сомнения, и как знать, быть может, через полгода она сама решилась бы. Променяла бы своё служение на счастье одной девочки и гарантию того, что той никогда не придётся стать приживалкой в чужом доме, где её приютили из милости.

– Граф будет ей рад, уверяю вас.

А у старшей графини будет настоящий человеческий ребёнок, о котором она сможет заботиться и качать на огромном крыле лишь для того, чтобы малышка смеялась.

Я знала это наверняка, но всё равно запнулась, прежде чем продолжить.

В глубине души, отправляясь в тюрьму сегодня, в самый канун Зимних праздников, я уже понимала, что не уйду отсюда одна.

Я не воображала, как приеду в столичный дом Рейвена с этим ребёнком, не пыталась заранее подобрать слова для Вернона. Мы ни разу не обсуждали подобный исход, но я знала его достаточно, чтобы, быть уверенной: он и правда будет ей рад.

Девочка, по заверению доктора, уже достаточно окрепла, а время, в молчании отведенное нами обоими Кларисе на то, чтобы одуматься, истекло.

Точно так же я была уверена и в другом. В том, что в стоящей передо мной женщине слишком много страсти, чтобы провести долгую жизнь полукровки в монашеском капоре. И вместе с тем – достаточно терпения, чтобы укротить скверный характер закоренелого одиночки, не утратившего достоинства даже на Северной каменоломне.

Сегодня удача мне явно благоволила, а лучшей возможности, чем сейчас, представиться было нельзя.

Разве что для начала мне следовало забрать у неё девочку, которую она полюбила всем сердцем. Заставить по-настоящему прочувствовать, что она вот-вот останется без неё.

Я протянула руки, и сестра Мирель предсказуемо прижала малышку к себе крепче.

– Позвольте, я помогу вам донести её до экипажа.

– Что вы. Я сама.

Ей ничего не оставалось, кроме как отдать мне девочку, и стоило мне только взять её на руки, как другой ребёнок, тот, которого я носила под сердцем, напомнил о себе резким требовательным толчком.

Драконье чутье давало себя знать даже в чреве матери, – он уже жил и чувствовал, ещё не был способен понять, но уже признавал эту малышку своей.

Корзина, забирать которую мне было вовсе не обязательно, всё еще висела на локте сестры Мирель, но та совсем забыла о ней. Прижала руки к груди, словно сама в один миг осиротела.

Я позволила ей придержать для нас дверь. Учтиво поблагодарила начальника тюрьмы и попрощалась с ним.

Мы в молчании дошли до тяжёлой, окованной железом двери, через которую мне предстояло навсегда покинуть это скорбное место, и лишь тогда я обернулась, снова встретила взгляд сопровождавшей меня женщины.

– Простите меня, сестра Мирель. С моей стороны немыслимая дерзость просить вас…

Я осеклась как раз вовремя, чтобы дать ей возможность вскинуть на меня лихорадочно блестящие глаза.

Она так надеялась на ещё одну минуту. На то, что я помедлю ещё немного, прежде чем переступлю этот порог в последний раз.

Выдержав идеальную по длительности паузу, я продолжила с приличествующим ситуации смущением:

– Мы обе с вами понимаем, что очень скоро мне понадобится помощь. Разумеется, мне есть к кому обратиться, и дети не будут лишены любви, но всё же у меня их теперь двое. Вы наверняка слышали о том, что в замке Теренваль в Мейвене к лету откроется школа пения…

– О да! – сестра Мирель перебила, забыв о приличиях, в такой восторг её приводила эта новость. – Даже в этих стенах об этом говорят немало. Школа, в которой будут преподавать лучшие актрисы, успевшие покинуть Королевский театр. Школа, обучение в которой для своих детей состоятельные господа будут оплачивать, а талантливые дети из бедных семей смогут учиться просто так. Огромные королевские дотации. Вы с графом Рейвеном делаете немыслимое!.. Вот только говорят, что ради этого вам самой пришлось оставить театр…

Она сбилась, поняв, как быстро и горячо говорит, и мне пришлось спрятать улыбку.

К счастью, в эту минуту её можно было выдать за радость, возникающую во мне, как и во всякой женщине, при упоминании любимого супруга.

– Я оставила театр ради возможности быть со своим мужем. Мы не хотели откладывать рождение наследника, да и школа стала для меня настоящим воплощением мечты.

Моя скорая беременность для нас обоих стала великолепным, хотя и ожидаемым подарком.

– Ты ведь скажешь мне, когда будешь готова к этому? – спросил меня Вернон дождливой сентябрьской ночью.

– Я уже готова, – ответила я тогда.

Ребёнок, которого мы с таким благоговением ждали, был больше, чем еще одним Чёрным драконом. Больше, чем первенцем. Он стал вершиной и следствием нашей любви. Тем чудом, которое мы сотворили друг для друга и для мира вместе.

Сестра Мирель кивнула, и она в самом деле понимала, что я имею в виду.

Этот момент идеально подходил мне, чтобы продолжить.

– В связи с открытием школы у меня будет много хлопот. Наш управляющий, Альберт, полудракон, и многое он взял на себя, но, признаться откровенно, ещё одни руки пришлись бы кстати. Если бы рядом был кто-то, в чьей честности я уверена. Кто-то, кому я смогу при необходимости доверить детей. Не подумайте дурного, у меня есть помощницы, но у каждой из них есть и другие заботы: у одной недавно родился сын, другая только что вышла замуж. Поэтому я осмеливаюсь спросить, не согласитесь ли вы на время оставить своё самоотверженное служение здесь, чтобы помочь мне? Знаю, что денег вы не возьмете, но я готова сделать щедрое пожертвование вашему монастырю в благодарность за вашу любезность. Мне безмерно неловко, но, боюсь, мне без вас не обойтись.

Все, что я говорила, не было откровенной ложью, но каждое слово она с легкостью могла бы если не опровергнуть, то хотя бы поставить под сомнение.

Могла бы, если бы захотела.

На деле же глаза сестры снова начали становиться ярко-алыми и, казалось, слабо засветились в темноте.

Мы обе понимали, что я всего лишь давала ей благовидный предлог. И, разумеется, щедрые отступные для монастыря за то, чтобы мать-настоятельница о ее существовании забыла.

Не зная, как девочка-полукровка, одаренная такой красотой и настолько добрым сердцем, оказалась за высокими каменными стенами, я могла лишь догадываться, что судьба ее была незавидной. И тем сильнее мне хотелось предложить ей шанс на свободу, право выбирать самой, где жить, какими принципами руководствоваться и кого любить.

В каком-то смысле я брала на себя слишком большую ответственность. Возможно, даже совершала зло, сбивала ее с выбранного пути. Однако путь этот заведомо не предполагал ни привязанности к чужим брошенным детям, ни живого интереса к школам пения.

Оставляя ей возможность отказаться, я испытывала определение любопытство: ответит ли она согласием, сделав вид, что приняла мою просьбу за чистую монету? Ответит ли отказом и суровой отповедью?

Губы сестры Мирель плотно сжались, обнажая белоснежные клыки.

– Мне потребуется уведомить начальника тюрьмы о своём незамедлительном отъезде. Вещей у меня немного, но я должна сразу написать в монастырь и попросить мать-настоятельницу прислать сюда другую сестру милосердия.

Не отказываясь от своего монашества напрямую, она прощалась с ним так просто и с такой сосредоточенной готовностью, что на моём лице всё-таки расцвела улыбка:

– В таком случае, мы с малышкой дождёмся вас в экипаже. Не хочу, чтобы она больше необходимого задерживалась в этих стенах.

Сестра Мирель… Или просто Мирель, так сразу я не готова была ответить, серьёзно кивнула и, не задумываясь передала мне корзину, помогла повесить её на локоть, открыла перед нами дверь, будто отпустила на свободу, а сама быстро пошла обратно.

Я не стала оглядываться и гадать, вернется она или в последний момент передумает.

Я знала, что она придёт.

Мой экипаж остался прямо за воротами, и, заметив моё приближение, коротавший время в ближайшем трактире кучер поспешил навстречу.

– Ничего себе, леди Рейвен!..

Он сдвинул капюшон своего плаща назад, чтобы удостовериться в том, что видит, и я ответила ему ещё одной улыбкой:

– Всё так, Гастон. Сейчас мы…

Договорить я не сумела, потому что вслед за кучером из трактира вышел Вернон. Лишь теперь я заметила, что его конь был привязан рядом с нашей лошадью.

Гастон сделал несколько шагов назад, оставляя нас наедине. Не отводя от меня взгляда, Вернон кивнул ему, давая понять, что стоять на улице под снегом не обязательно, и он может вернуться в тепло.

В отличие от него, согретого внутренним жаром дракона, и меня, разделивший такой же жар с нашим ребёнком, Гастон был человеком и мерз зимним вечером.

К тому же, так мы могли говорить без свидетелей, если бы слова нам потребовались.

Пока я просто смотрела на него в ответ, уверенная, что он поймёт.

Спустя бесконечно долгую минуту, он качнул головой с притворной досадой:

– Ты всё-таки лишила меня возможности сделать тебе этот сюрприз.

Он не просто не возражал и не сомневался. Он сам приехал зимним вечером в Государственную тюрьму, чтобы забрать эту девочку.

Утром нам предстояло отправиться домой, в Мейвен, и он не меньше моего хотел вернуться вместе с ней.

Нежное тепло, разлившейся в груди, не имело никакого отношения к драконам. Это было то, что я чувствовала к нему. То, что не могла выразить словами.

Не ожидая их, Вернон открыл дверцу и мы вместе сели в экипаж.

Сняв перчатки, он осторожно сдвинул край одеяла, чтобы посмотреть на спящего младенца.

– Ты уже выбрала для неё имя?

– Я надеялась, что ты это сделаешь.

Мы снова посмотрели друг на друга, и я тихо, опасаясь разбудить малышку, засмеялась:

– Или давай доверим это леди Мирель. В конце концов, она полюбила её первой.

– Кто такая леди Мирель?

В аккуратно собранных волосах Вернона таяли снежинки, и на мгновение я пожалела, что не могу прямо сейчас коснуться их пальцами.

– Одна бывшая сестра милосердия. Полукровка. Очень хорошая, тебе она понравится. Альберту, я надеюсь тоже, как и он ей. По крайней мере, я надеюсь, что из этого может что-то получиться. Ты скоро познакомишься с ней. Мы пока не можем ехать, потому что ей нужно написать прощальное письмо в свой монастырь и уведомить начальника тюрьмы о своём отъезде. Он, кстати, ни жив, ни мёртв от страха, что ты меня побьешь или, того хуже, выгонишь из дома с чужим ребёнком, и я приду искать приюта к его порогу.

Вернон дёрнулся. Схватился за ручку экипажа, из последних сил стараясь не залиться хохотом.

Я же продолжала ему улыбаться, потому что это была в точности та реакция, которой я ожидала. Единственно возможная для того, кого я мысленно и вслух готова была называть любимым мужем.

– Ты неподражаема, Стефания!..

Наконец справившись с собой он перешёл на свистящий полушепот.

– Кажется, что-то подобное ты мне уже когда-то говорил…

Я первой потянулась и осторожно коснулась губами его губ, собрала с них привкус травяного чая.

Он тут же вернул мне этот поцелуй, погладил мой висок кончиками пальцев.

– И готов повторить ещё тысячу раз: ты неподражаема.

Бесконечная нежность, искреннее веселье, тщательно сдерживаемая до поры страсть, – всё это было в его тоне, и ото всего этого я таяла, как снег в его волосах.

– Да, вполне возможно… Но быть такой меня научил один знакомый дракон.