Текст книги "Заложница в академии (СИ)"
Автор книги: Ксюша Левина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 20 страниц)
Глава восемнадцатая. Злость
|ЗЛОСТЬ , и, ж.
Злое, раздражённо-враждебное чувство, настроение.|
В комнате темно, тихо. Девочки уснули сразу же, как их головы коснулись подушек, а Брайт не спится. Она боится, что что-то почувствует, потому что только сегодня до неё дошли все минусы связи с Хейзом. Если он пойдёт на Охоту, вдруг она об этом узнает?
Вдруг ощутит что-то кровожадное и восторженно-злое? Или боль? Или страх? Какие эмоции входят в список допущенных для их связи, а какие нет?
Боль – да. Он это доказал.
Злость – да. Она это доказала.
Что ещё?
Страх? Радость? Эйфория?
Возбуждение.
Это происходит мгновенно, в одну секунду, будто кто-то поставил отложенный старт, ждал, когда до Брайт дойдёт, что не только Охоты нужно бояться.
Она успевает только закрыть глаза, приняв решение, что нужно уже заснуть и будь, что будет. Но увы, не успевает. Это активируется мгновенно. Накатывает мощная волна ни с чем не сравнимого, чистого возбуждения. Щёки загораются, в лёгких становится тесно и каждый вдох даётся с трудом.
Как?
Что он… делает…
Известно что. Интересно с кем?
Не интересно.
Брайт сжимает виски, стараясь не думать о Рейве Хейзе в таком ключе. Она вообще никогда не думала о таком, к своему стыду. Все кругом говорят о сексе, даже в этой самой комнате тема уже пару раз мелькала.
Нимея совсем не стыдится рассказывать о своей личной жизни, а Лю слишком всем интересуется, как любая Сладкая Вата, ответственная даже в вопросах интимного характера.
Но Брайт – нет.
Нет.
Ей НЕ интересно. Ей НЕ хочется это ощущать.
Она сжимает покрепче ноги и думает о том, насколько это странное неуместное чувство.
Стыд, какой же стыд…
В голове против воли возникает живая, детальная картинка с Рейвом Хейзом. Первое, что она вспоминает – его штормовой дождливый запах, свежий и дразнящий. Потом рост, он высокий. Плечи – они широкие. Руки – сильные. Она отчаянно идеализирует его в своих фантазиях под действием чужого возбуждения и ничего с собой поделать не может.
Даже белая прядь волос, спадающая на лоб, даже зелёные глаза, даже перстень на указательном пальце – всё слишком соблазнительно в непрошенных фантазиях.
– Чёрта с два я сдамся, – шипит она в подушку.
Между ног попадает край одеяла и Брайт с шипением его откидывает, едва ощутив что-то близкое к – шёпотом – удовольствию.
“Ну почему он? Какого чёрта? Почему нельзя чувствовать то, что чувствует он, а представлять при этом того же Энга?”
Ясно почему.
Это его эмоции в её голове, от них никуда не уйти и это чертовски бесит! Это слишком противно и тошнотно, так что Брайт срывается с кровати и идёт в ванную, чтобы остаться наедине с собой, умыться и отдышаться.
Сейчас бы на воздух, на пробежку, а лучше полетать. А ещё лучше поплавать!
Под водой все эмоции трансформируются, перерождаются. Это могло бы помочь, но высунуть нос в комендантский час – страшно.
Брайт начинает колотить что-то сродни лихорадке, и тело просто загорается. Как можно любить все эти чувства и сознательно их хотеть, это же как минимум… больно!
Да! Это действительно зудящая, нудная, противная боль! И если весь смысл только в том, чтобы эту боль устранить, то ради чего столько шума?
Отвлечь… нужно себя отвлечь.
Она сидит на полу, прислонившись к холодной стене, в надежде остудить тело, но это не помогает. Давящее чувство пустоты и желания одновременно способно свести с ума! Наверное, находиться там было бы куда проще, но сидеть одной и чувствовать всё так ярко – это просто убийство.
Душ. Холодный. Очень холодный душ!
Она врубает смеситель на полную и сдавленно стонет в первую секунду, идея не лучшая, приходится добавить горячей, пока вода не начинает хоть немного теплеть. Не помогает.
Хуже. Только хуже.
Прохладные струи теперь облизывают тело, словно чьи-то ласковые руки. И…
Брайт рычит, потому что каждая капля попавшая на кожу будто скоро начнёт испаряться.
Она взвизгивает.
Нет. Она не станет ЭТОГО делать. Не станет… она просто не умеет! Да, не умеет, и ей не стыдно. Что?
Нет.
Но иначе можно сойти с ума без разрядки.
Лучше сойти.
Только из интереса. Он не узнает.
Неужели чёртова Хейза сейчас не отвлекает чужая боль? Брайт больно! Он должен это чувствовать.
Боль! Ну конечно!
Она решительно вылезает из-под душа и, не замотав волосы, идёт к шкафчику. Это должно быть просто и не больнее, чем это сумасшествие. В конце концов её залечат, что сложного? Да и настойка заживляющая раны стоит в аптечке, верно?
Она достаёт маникюрные ножнички, резко проводит остриём по ладони и через тридцать секунд блаженно выдыхает.
Как же быстро Рейв Хейз оторвался от своего увлекательного занятия. Потрясающе.
Брайт с облегчением выдыхает.
* * *
– Твою мать! – шипит Рейв широким шагом покидая душевую кабинку и захлопывает за собой дверцу, так, что стекло напряжённо звенит, грозясь разбиться.
– ТВОЮ МАТЬ! – а вот это уже громко, но, к счастью, все комнаты защищены от чужих ушей.
Рейв не учёл, что буквально все эмоции теперь на виду.
– Твою. Мать. Масон, – он пинает кровать и надеется, что девчонке от этого станет больно.
Он просто в бешенстве и падает на кровать, чувствуя, как гудят мышцы и пылает кожа. Капли стекают по телу и простынь становится отвратительно-мокрой.
– Я что-то сделала не так? – жалкий, тихий голос звучит раздражающе-покорно.
Рейв открывает глаза, смотрит в потолок, потом слегка поворачивает голову и косится на Марион Порт. Хорошенькую блондинку с нежными оливковыми глазами.
– Нет. Всё было идеально. У меня неожиданный приступ мигрени, – отрывисто произносит он.
– О… принести тебе…
– Нет. У меня есть лекарства. Иди. Пожалуйста, – последнее выходит неловко, сквозь зубы.
Марион какое-то время смотрит, как развалившееся на кровати расслабленное тело Рейва остывает, и думает о том, что, вероятно, первый и последний раз побывала в этой душевой. Ей ужасно тоскливо, потому что ей нравится Рейв, нравится его тело, и она считает его недостижимо-привлекательным. Ей плевать, что он вылетел с шипением про Масон на губах, плевать, что назвал её “Бр… Марион”, когда они только приступали к делу, она вообще чувствует себя скорее восторженной, чем разочарованной.
Но ей тоскливо, что парень – снова закрывший глаза и такой невозможно крутой, распластанный по серому покрывалу – не её парень.
Потому она одевается и уходит с совершенно удовлетворённой улыбкой, но всё-таки планирует выпить вина перед сном и порыдать для приличия минут пятнадцать. Она знала, на что шла.
Рейв тоже думает, что Марион Порт была у него в первый и последний раз. Потому что чёртова девчонка Масон всё время торчала будто выжженная на обратной стороне век! А потом эта проклятая боль ни на что не похожая.
Её боль.
– Твою мать, Масон! – опять повторяет он уже спокойнее, глядя в потолок. В глазах у него полыхает такая гамма чувств, что черепушку одной противной сирены должно просто разорвать отдачей.
Ей было больно.
Или она это специально?
Плевать! Это не его забота! Жива, и ладно!
Если она это специально, то должна прямо сейчас валить с планеты! Потому что Рейв зол!
Проклятая Масон!
– Проклятая, чёрт побери, Масон!
Рейв закрывает глаза и через пару секунд снова открывает.
Он осознаёт, что зол не потому что сорвался отличный секс с Марион Порт, которая вот уже месяц как себя ему всячески предлагала.
Он злится, потому что ему не жаль сорванного секса. Потому что ничего не чувствует по этому поводу. Ему безразлично. Он думает о чёртовой боли Масон, которая так неуместно вмешалась в его планы, а о Марион Порт – нет. Он зол на то, что почти рад остаться сейчас в одиночестве, и это неправильно.
– Тво-ю-мать-ма-сон, – рычит он, срываясь с места. – Чёртова дура!
Она или сделала это специально, и тогда ей не жить – поправка, им обоим не жить. Или её шкурку снова нужно спасать!
Муки длятся катастрофически недолго. Рейв просто срывается с кровати, одевается и выпрыгивает на улицу прямо через окно.
Глава девятнадцатая. Притяжение
|Притяжение , ср.
Физическое явление, заключающееся в тяготении тел друг к другу.|
Она спит.
Волосы разметались по бордовой подушке, кожа кажется фарфоровой. Она дышит медленно, мерно. Грудь поднимается и опускается. Одеяло сползло до живота, а линялая футболка с логотипом малоизвестной панк-группы наоборот – задралась и виден впалый тощий живот.
Ладонь перевязана кое-как, бинты пропитались кровью.
На тумбочке стоит паршивое заживляющее зелье из гомеопатической аптеки. Оно с высокой вероятностью даже не дезинфицирует и уж точно не заживляет, зато минимум магии – максимум натуральности.
Кровь продолжает копиться на бинтах и капать на пол, рука свесилась с кровати под неудачным углом и просто обязана затечь, а Рейв от этой картины только крепче сжимает челюсть в немой ярости. В нём идёт полным ходом страшная война, действительно жестокая.
Она или попала в очередную переделку, или поранила себя специально. В любом случае, Рейв – уходи! Сейчас же!
Она жива. В безопасности, спит, не истечёт до утра кровью насмерть.
– Идиотка, – выдыхает он.
Маскировка, скрывающая Рейва от посторонних, стремительно слабеет. Опять. Почему всегда в её присутствии?
Если минуту назад проснувшаяся Лю Пьюран увидела бы просто чёрную дымку и решила, что ей это только кажется, то теперь увидит Рейва, застывшего над кроватью чёртовой Сирены.
Нужно решаться: уйти или выяснить, что с ней случилось. Или уйти. Или остаться и выяснить. Или всё-таки уйти!
… и найти Марион Порт, чтобы закончить начатое.
Лицо Масон безмятежно, Рейв будто пьёт его черты, и это пугающе приятно.
Она вздыхает, переворачивается на бок и теперь лежит лицом к Рейву, он садится на корточки напротив.
Макадамия и тепло.
Она засовывает ладошку под щёку, потом пытается проделать то же со второй, но морщится от боли.
Рейв хмурится.
Уходи.
Он чувствует себя долбанным извращенцем или психически больным, раз пришёл в её дом, но почему-то это казалось логичным.
Жива и ладно.
Пора.
Он пытается подняться, взявшись за край её кровати, а она пытается снова просунуть раненную руку под голову, снова морщится, а потом её ресницы начинают дрожать. Дыхание становится чаще, неспокойней. Она открывает глаза.
Рейв замирает.
Би тоже.
– Не ори, – предупреждает он, прежде, чем она успевает понять, что к чему.
Брайт медленно кивает, а потом, в панике перебирая ногами, садится в кровати, обняв себя руками за живот. Шипит, смотрит на окровавленные бинты. С них уже капает на одеяло и обнажившиеся ноги. Футболка всё ещё задрана и – у Рейва пересыхает в горле – виден край чёрного нижнего белья.
Он сам не до конца понимает это, но протягивает руку, берёт край одеяла и накидывает на её ноги, живот… да вообще накрыл бы с головой.
Она вскидывает подбородок и – ну конечно, Масон, как без этого – вскакивает на ноги.
Ждать скандала на людях бессмысленно, Рейв тут же хватает девчонку за руку и тянет в ванну. Тесную, переполненную женскими вещами. Влажно, холодно, не хватает воздуха. Рейв запирает дверь, одним уверенным пасом руки открывает крошечное окно под потолком, Брайт ёжится от мгновенно налетевшего сквозняка.
– Что т… – он прижимает палец к её губам – чертовски маленьким, пухлым, розовым губам.
Шипит заклинание, заглушающее звуки и только потом убирает палец, однако и теперь Брайт не суждено на него накричать.
– ТВОЮ МАТЬ, МАСОН! – ему было необходимо прорычать это, глядя ей в глаза, но и этого недостаточно. Он сжимает её плечи и прижимает спиной к холодному кафелю.
Она всхлипывает, но смело смотрит на него своим розовым золотом. Волосы всклокочены и обрамляют маленькое хорошенькое лицо, она кажется из-за этого слишком трогательной. Просто убийственно.
– ТВОЮ МАТЬ, ХЕЙЗ, – неожиданно вопит она в ответ, и он меняется в лице.
– Что?
– Что?
– Что это? – он отпускает её плечо и хватает за окровавленную руку.
– Порезалась, – самодовольно отвечает она.
– Случайно?
– Случайно.
– Была чем-то… увлечена?
– Нет… так устала, хотела спать, задремала с ножницами в руках и порезалась, – театрально вздыхает она, и тут же Рейв крепче сжимает её плечи, так что из горла Брайт вырывается шипение.
– Хватит меня трясти! – рявкает она. – Зачем ты вообще пришёл? Думал я умираю? За свою шкуру испугался?
Она слишком тёплая. Под пальцы Рейва попадает обнажённая кожа, и от этого путаются мысли.
Это потому что ты не закончил с Марион Порт, вот всё и не на месте. Просто не сбросил напряжение.
– Нет. Решил, что ты, – он склоняется, приблизив губы к её уху, и искренне наслаждается тем, как её кожа покрывается мурашками, а дыхание отчаянно сбивается. – Увлеклась и решила испортить мне вечер. Мы же оба знаем, что так и было, да?
– Не понимаю, о чём ты, – шепчет она, и, к своему разочарованию, Рейв тоже морщится от мурашек, потому что теперь её слова касаются его ушной раковины.
– Понимаешь. Ты знаешь, чем я занимался.
– Понятия не имею.
– Какая ты трусиха… так вот, ты знала, чем я занимаюсь. И решила меня прервать. Я польщен, что жертвой пала твоя рука. Такого ради меня ещё никто не совершал, – он шепчет это нарочито жарко и буквально слышит, как скрипят её дрожащие коленки.
– Замолчи, отпусти меня и давай забудем этот инцидент.
– Нет, не забудем, ещё раз ты…
– Не угрожай мне.
– Не перебивай меня.
– Не указывай мне.
– А то что? – он сжимает теперь её талию, и она кажется слишком тонкой и твёрдой после мягкого, женственного тела Марион.
Рейв сдерживает рвущийся из груди рык, потому что твёрдость и гладкость, подростковая худоба Брайт вызывают больше жара в груди, чем соблазнительное тело Порт.
– Признайся, – ласково улыбается он, против воли касаясь носом её волос, щекоча кожу у неё на висках. – Ты завидовала той, кто был со мной и решила всё испортить. На что ты рассчитываешь, Масон, привлекая к себе моё внимание?
– Милый, – не менее жарко выдыхает она. – Напомню, что это не я заявилась в твою спальню. Тебе не кажется, что из нас двоих… взволнован только ты? – она жестоко и холодно усмехается, Рейва должно это остудить.
Не остужает.
Он отстраняется, сглатывает, а потом приближается снова, на этот раз вдавливая её в стену всем телом.
– Ты меня. Не можешь. Волновать, Чокнутая Иная. Ищи внимания у таких, как Хардин.
– Да я что, против? – шепчет она ему в самое ухо, снова переходя с ледяного тона на жаркое щебетание. – Повторюсь, это ты заявился в мою спальню посреди ночи.
– Ты испортила мне свидание.
– Я просто порезалась.
– Признай. Нарочно! – признай, блин! – Ты не могла не чувствовать, чем я занимаюсь. Неужели так сложно было просто сбросить напряжение и пойти по своим делам? – он нагло усмехается.
– Неужели ты думаешь, что я буду мастурбировать всякий раз, как ты зажмёшь очередную истинную шл…
Он не даёт ей договорить, потому что она собирается сказать что-то слишком отвратительное и недопустимое. Рука, которая держит её за талию сжимается сильнее, пальцы впиваются так, что ткань футболки становится неощутима. Вторая рука вцепляется в её подбородок.
Острый, маленький, созданный для того, чтобы Рейв Хейз вот так в него вгрызался своими пальцами.
– Закрой рот. Пожалеешь.
– Я и так о многом жалею. Одним больше, одним меньше, – выдыхает она ему в лицо.
А потом улыбается.
Многообещающе так, самоуверенно.
Рейв качает головой.
– Когда ты уже поймёшь, что за языком нужно следить? Тебя жизнь ничему не учит?
– Увы… – она досадливо дует губы, а потом улыбается.
– Значит я научу, – рычит раздражённо он.
– Сделай такое одолжение, – бесстрашно фырчит она и демонстративно закатывает глаза.
Рейв долго вглядывается в её лицо, будто не понимает: шутит она, или нет? Брови сдвинуты, челюсть напряжена. Он будто очень сильно пытается держать себя в руках, но плавает на самой грани. Это болезненное удовольствие предвкушения.
– В таком случае… можешь быть уверена, я сведу тебя с ума, – пока он это шепчет, низко склонясь к её лицу, его губы касаются её виска, и тысячи горячих импульсов простреливают оба напряжённых взволнованных тела. – Ты мешаешь мне… я помешаю тебе. И буду делать это снова и снова. Пока ты не поймёшь, что Иные в Траминере сидят и не отсвечивают. Ты пожалеешь…
Они словно оба иссушены, оба ворочают во рту сухими языками и нервно сглатывают, оба шевелят потрескавшимися губами и оба думают: “Каково это?”.
Не намерение, не интерес даже, просто мысль: “Каково это… соприкоснуться?”.
Между ними нет воздуха, тела прижаты слишком близко и стоять так уже просто жарко. Они не замечают в какой момент сталкиваются лбы, соприкасаются кончики носов.
– Докажи, – легко срывается с губ Брайт. – Докажи, что пожалею. Мне очень интересно на это посмотреть.
Глава двадцатая. Эффект незавершенного действия
|Эффект незавершенного действия (эффект Зейгарник)
Явление, характеризующее влияние на процессы памяти перерывов в деятельности. Установлен Б. В. Зейгарник, проверявшей гипотезу К. Левина о том, что прерванные задачи в силу сохраняющегося мотивационного напряжения запоминаются лучше, чем завершенные.|
Рейв не мог смириться с тем, что полоумная, чокнутая Иная Сирена не понимает очевидных вещей. Ей и её наглости тут не место! Тут таких как она… убивают, сжирают на обед и выкашливают тонкие воробьиные кости.
Это место не для неё! Эти люди ей не станут друзьями. Ей нужно просто пережить семестр, а потом валить – валить на все четыре стороны, уносить ноги.
Он не мог так же смириться с тем, что какого-то черта стоял буквально всем телом в неё врастая. Лица, животы, бёдра, руки – всё было в таком тесном контакте, что стало казаться, будто так всегда и было. Да, она – его естественная часть, эдакое безумное продолжение.
Лёгкие горели, не вмещая столько лишнего воздуха.
Это всё чёртовы чары Фаима! – раздражённо думает он.
Дрожащими от перенапряжения ладонями обхватывает её лицо, заглядывая в сверкающие глаза. Они настолько странные, что гипнотизируют. Снова. Такое уже было, Рейв будто снова стоит на берегу океана, даже может почувствовать порывы ветра, услышать шум волн.
Брайт такая, до ломоты в пальцах, хрупкая, но при этом упёртая, будто у неё пять жизней про запас. От противоречия в Рейве копится бешенство.
И до сих пор пульсирует чёртов вопрос: «Каково это…», но он не собирается растрачивать на девчонку остатки своей выдержки. А если он её поцелует…
Нет!
О таком нельзя говорить, думать и даже мысленно произносить.
Но запретное слово уже выпущено и теперь скачет по мыслям, словно упущенный воздушный шарик.
Целуй…
Целуй!
Целуй! Целуй! Целуй! Целуй!
Слово пульсирует, будто вырванное из груди, окровавленное сердце.
Большие пальцы, лежащие на её скулах подрагивают и очень скоро это превращается в какую-то до жути неумелую, неловкую ласку. Её кожа очень тёплая, гладкая. Пахнет по прежнему макадамией и, если закрыть глаза, можно не видеть розового золота глаз. Тогда всё становится слишком простым, слишком очевидным.
Целуй…
Целуй!
Он гладит её скулы, подушечки остальных пальцев касаются ямки под ухом, линии волос на шее, горячей кожи под челюстью.
Целуй! Целуй! Целуй! Целуй!
– Нет! – сухо велит он своей дурной голове, а потом через силу отстраняется.
– Что? – она ещё не осознала, что свободна. Вжимается в кафель за своей спиной, глотает воздух, будто выброшенная на берег рыба.
От переизбытка чувств переходит на свой мерзкий рыбий язык:
– Что произошло?
– Говори по-человечески!
Нет, не потому что ему противно. Потому что он звучит, как чёртова музыка. Все легенды про сошедших с ума и бросившихся в море – чистая правда! Проще утопиться и до конца дней слушать это, чем добровольно заткнуть уши.
Ты мог бы уже уносить ноги, попробовав её на вкус. А теперь будешь страдать от неизвестности… – тянет противный голос, что нашёптывал только что призывы к действию.
Это всё Фиам!
– Это всё Фиам!
Она отрезвлённо моргает.
– Проваливай! – шипит, не раздумывая, Брайт.
– Что прости?
– Про-ва-ли-вай! – у неё в глазах уже потухли огни, и теперь полыхают опасные раскалённые угли. Алые с чёрными краями. – Ты заявился в женскую спальню и, если не уйдёшь, я…
– Ты… что?
Она вскидывает голову, потом дёргает с руки повязку и как ни в чём не бывало начинает промывать неаккуратную рану. Бинтовать неудобно, потому в первый раз вышло косо и не плотно.
Помоги ей!
Но Рейв даже не пытается. Это уже слишком интимно. И плевать, что пару минут назад они были настолько близки, что дальше просто некуда. Врать он себе не будет, но и поощрять весь этот бардак тоже.
– Я сообщу о…
– Милая Брайт, – тянет он, приближаясь к ней со спины.
Она стоит напротив висящего над раковиной зеркала и теперь видит его лицо рядом со своим.
Он не удерживает при себе руки, они ложатся на её голову по обе стороны, будто затыкая уши.
– Пойми уже. Тут тебе никто не поверит. Кроме, разве что, меня, но это тебе ничем не поможет. Тут у тебя не будет друзей, кроме таких же, как ты – Иных. Это не пустые слова. Это – война. Понимаешь?
Она упрямо смотрит прямо перед собой, будто сквозь зеркало.
– И что?
– А то, что если ты заявишь, что в твоей спальне кто-то был и что-то хотел… над тобой в лучшем случае посмеются. А в худшем – докажут, что ты сюда заманила несчастного Истинного и домогалась.
– Но…
– Мне в этом участвовать даже не придётся, такие, как Бели Теран, сделают всё в лучшем виде.
– Но ты…
– Даже если я захочу тебе помочь… – он уже не говорит притворно-ласково. Голос становится серьёзнее, он шелестит, как сухая осенняя листва, и вот в него Брайт верит. – Моё слово ничего не будет стоить. В этом мире Истинные не ходят в спальни к Иным. А такого неправильного Истинного проще убрать с дороги, чем выслушать, – он сиплый, глухой, как эхо.
Брайт даже не успевает заметить, в какой момент его висок плотно прижался к её виску.
– Ты хочешь сказать…
– Что даже я не смогу тебя защитить.
– Но ты же… сын… – надежда? Она всерьёз рассчитывает, что он – её герой-спаситель?
Рейв хочет расхохотаться, но не может. Губы сопротивляются жестокой улыбке.
Он вздёргивает широкую бровь и еле заметно качает головой, мол, когда это что-то значило.
– Ну и помимо того, что не смогу помочь… кто сказал, что захочу?
Он испаряется так же как появился. Быстро и незаметно.
А потом долго смотрит на окно второго этажа, где загорается свет. Брайт не покидает ванну ещё почти четверть часа, потом свет гаснет. Рейв прислушивается к своим ощущениям.
К её ощущениям.
Тревоги и боли нет. Нет страха. Есть адреналин и капля эйфории, но в себе Рейв это тоже замечает.
– Сумасшедшая… почему ты не боишься?
Если она не забьётся в угол, то не доживёт до конца месяца, не то что семестра.
