Текст книги "Заложница в академии (СИ)"
Автор книги: Ксюша Левина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц)
Глава пятнадцатая. Дыхание
|ДЫХАНИЕ, я, ср.
1. Процесс поглощения кислорода и выделения углекислого газа живыми организмами.|
– Дыхание – основа успешного заклинания. Правильное дыхание – это прежде всего спокойствие, свобода и фантазия. Спокойствие… – профессор Мерла медленно поднимает руки над головой, потом опускает и смотрит на студентов, намекая, что им самое время начать повторять за ней. – Свобода, – её голос будто летит, громкий и звонкий. – Фантазия, – и она водит вокруг себя руками, шевеля пальчиками, будто бабочками.
Странная.
Всё, что может сказать про профессора Брайт – это то, что она странная!
В аудитории у всех сквашенные лица, мол, зачем нам учиться дышать? Одна только Лю Пьюран сидит за первой партой с горящим сумасшедшим взглядом.
– Конечно, каждый из вас думает, что умеет дышать, – улыбается профессор.
Она высокая, худая, в чёрном платье-макси с цветочным принтом. Длинные волосы струятся по спине гладкими волнами, а глаза так ярко подведены лимонно-жёлтыми тенями, что светятся, как у ястреба.
– И вы правы. Но как вы умеете – большой вопрос. В обычной жизни вам не приходилось читать длинные формулы, не сбиваясь с ритма. А для некоторых заклинаний дыхание и вовсе играет клю-че-ву-ю роль! Сейчас простой тест. Кто уверен, что дышит прекрасно?
Дюжина человек поднимает руки.
– Вот вы, юная леди, выйдите к доске, – она указывает на Нимею Нока, и та с самодовольной ухмылкой встаёт из-за парты.
– Сейчас я попрошу вас на одном дыхании досчитать… ну, скажем, до пятидесяти? Как вам это? Без метронома, в комфортной для вас скорости.
Нимея фыркает и начинает быстро считать, но после двадцати трёх рефлекторно забирает воздух в лёгкие, не справившись с дыханием.
– М-м… как жаль, – всплескивает руками профессор, будто и правда сокрушается. – Садитесь, Нимея.
– А ещё попытку?
– Нет, нет. Не стоит. Ещё желающие?
Практически все заинтересованно поднимают руки.
– Тогда давайте на местах, иначе пары нам не хватит. Три… два… один… начали!
Считать все начинают синхронно, но после пятнадцати отваливаются первые задохнувшиеся. До тридцати доходят Лю, Брайт и ещё несколько ребят.
На тридцати четырёх Брайт прекращает считать из-за головокружения и страха запеть от паники, а Лю с гордой улыбкой прекращает последней на сорока трёх.
– Браво, мисс Пьюран! Очень неплохо!
– Я занималась вокалом, – улыбается она и слегка краснеет.
Типичная сладкая вата, с улыбкой вздыхает Брайт, глядя на розовые щёки Лю.
– А вот Масон это не помогло, – кричит кто-то с задней парты, и все начинают хохотать.
– Простите? – профессор поднимает одну бровь и чуть щурится.
– А она главная вокалистка тут! Сирена, знаете ли!
– О, правда? Настоящая Сирена? – профессор совершенно бесцеремонно смотрит Брайт прямо в глаза, будто на интересный выставочный экспонат. – Я думала, вы можете дышать даже кожей, – шепчет странная профессорша. – Хотя, – повышает голос, обращаясь теперь ко всем. – Каждый из вас может дышать кожей! Имейте ввиду, ваш объём воздуха бесконечен, хоть вам и кажется, что его не хватит на тридцать чисел. Но почему не справились вы? – и снова выделяет Брайт.
Та молчит, плотно сжав губы. Она чувствует отвращение к профессорше.
Почему? Потому!
Неужели все траминерцы такие отбитые?
Потом Брайт встаёт из-за парты, идёт к профессорскому столу. Смешки прекращаются. На столе графин с водой, Брайт наливает из него три четверти в стакан, опускает туда кончики пальцев. Свободной рукой запускает метроном.
– Раз, два, три…
Она считает в темпе метронома, это намного сложнее, чем то, что делала Нимея.
– Четыре, пять, шесть…
И держится, чтобы не запеть.
На самом деле ей и правда не трудно выполнить такое задание, но… вода. Ей всё время нужна вода, именно она в первую очередь даёт жизнь, а не воздух, как у остальных. И со стороны профессора было паршивым поступком заострить на Брайт и её способностях внимание. Это или простодушие или невероятная жестокость!
Смешков больше нет, после пятидесяти все с интересом пригибаются к партам, будто следят за скачками и поставили неплохие ставки.
– Семьдесят три, семьдесят четыре… я могу продолжать бесконечно! – вздыхает Брайт.
– Спасибо за демонстрацию, – профессор, кажется, уязвлена и крайне недовольна. Она больше не выглядит, как милый безобидный цветочек в несуразном платье. – Но вы использовали воду! А вы попробуйте без неё!
– Я попробовала, вместе со всеми. Досчитала до тридцати четырёх, если не ошибаюсь, – жмёт плечами Брайт. – Без воды я ничем не отличаюсь от других людей.
И плотно сжимает челюсти.
Несправедливость! Жгучая и противная!
Её выставили “особенной”, а потом удивились, что она “особенная” только при определённых обстоятельствах? Блин… да! Так и есть, и что?
Самый мерзкий вид расизма! Простодушный, глупый, намекающий, что человек сам себя не считает “таким, как все”.
Когда эти люди поймут, что все в мире не такие, как все? Это же такая простая истина.
Брайт смотрит на профессора злобно, и та не выдерживает.
– Сбавьте тон. Никто вас не оскорблял! Вы можете гордиться своим происхождением и не тыча его под нос всем и каждому, – тон у профессорши почти ласковый, но требовательный.
Она делает вид, что ведёт себя вежливо и справедливо.
Возглас: “Но я никому ничего не “тыкала”!” – застревает у Брайт в горле, она не способна сейчас вступать в полемику и доказывать очевидные вещи.
– Можете идти. Вы, кажется, на сегодня достаточно узнали. Вернётесь, когда сможете досчитать до семидесяти двух без спецэффектов!
Брайт задыхается обидой, но молчит.
– И, – окликает профессор. – Вы одеты не по форме.
– Знаю, спасибо, – спокойно отвечает Брайт и уходит из аудитории.
Ну и хорошо! Можно просто побыть в одиночестве! Прекрасно же!
Кофе не хочется, булочку тоже. Не хочется сталкиваться с Хардином, который непременно явится, стоит уединиться. И не хочется попасть на ковёр к декану за то, что шляется по коридорам, это один из немногих, с кем появилось желание дружить.
Ноги несут к библиотеке. Вот он плюс необъятного рюкзака. Там нашлось место для бутылки сока, шоколадки и старого доброго скетчбука.
Все одиночки в итоге чем-то увлекаются. Брайт любила рисовать. Без особого мастерства, даже без хорошей практики. Она не тренировалась, срисовывая, не брала уроки. Просто пыталась копировать окружающую реальность в тишине и одиночестве. Рисование – самое тихое и незаметное хобби из всех.
В библиотеке по итогам вчерашней отработки появилась пара рабочих столов и у одного из них даже стоял кожаный диванчик, как прежде. Брайт протирает обивку салфеткой, достаёт скетчбук, карандаш и ножик, а потом падает за рабочий стол и прикрывает глаза.
Успокоиться.
И ни о чём не думать.
Для них для всех она просто монстр, которого нужно бояться. Странная девочка, даже более странная, чем Иная.
Они не со зла.
Они не привыкли.
А потом по щеке сбегает позорная слезинка.
– Успокойся, – велит себе Брайт, пока в горле клокочет злоба. – Успокойся, я сказала!
Паника не отступает.
Пришёл бы кто и вправил мозги. Заставил не обращать внимание на всяких придурков, во главе с профессором-расисткой.
Самое обидное, что всё было так не очевидно, не на поверхности, никто даже не понял, наверняка, что задело Брайт.
Она достаёт свой мини-проигрыватель и выдёргивает из него наушники. При помощи простенького бытового заклинания создаёт динамик и библиотеку окутывает музыка. Прекрасно. Теперь чуть лучше.
Брайт берёт мягкий карандаш, нож и начинает строгать. В этом занятии есть что-то медитативное. Удар – кончик заостряется, ещё удар – подтачивается с другой стороны.
Раз… раз… раз…
– Раз… два… три… четыре… – и голос срывается.
– Раз… два… три… четыре… пять… – она резко втягивает воздух и закашливается.
Карандаш ломается, можно начинать всё с начала.
Брайт не представляет, как это – дышать долго, только голова начинает кружиться и саднит в горле. А ещё продолжает выплёскиваться злость.
Наточенный карандаш царапает бумагу, он острый и оставляет хорошую, яркую линию. Маслянисто блестит на желтоватом листе.
Штрихи неровные, неумелые, но Брайт и не готовит выставку. Она штрихует неправильно, крест-накрест. Детали обводит с отчаянным фанатизмом дилетанта, тени накладывает как попало, но это высвобождает негатив. До чего хорошо, до чего приятно.
– Раз… два… три… четыре… пять… шесть… МАТЬ ВАШУ… семь! – и штрихует, как сумасшедшая, пока грифель не ломается.
Карандаш летит в стену и в стороны разлетаются возмущённые книги по этикету.
Раз, раз, раз! Локоть бьётся о стол, отрезвляя и ослепляя вспышкой боли.
Брайт смотрит на листок.
Судорожно глотает воздух и начинает навзрыд рыдать.
Она, как обычно, задумалась и рисовала что попало, что в голову придёт. На рисунке папа. А внутри становится так чертовски больно, будто кто-то режет ножом, выпуская кровь. Почки-печень-сердце – всё лопается, заливая полости.
От рыданий закладывает уши и вибрирует тело.
– Какого хрена… – она замирает от звука постороннего голоса. – Ты не даёшь… – начинает вытирать мокрое перепачканное тушью лицо. – Мне писать… курсовую? – над ней нависает фигура.
Мужские кулаки упираются в столешницу, руки напряжены так, что вздулись вены.
– Какого хрена ты не на парах, и вместо этого рыдаешь над паршивым рисунком? – повторяет гость, тыча пальцем в портрет Блэка Масона.
– Это всё… – шепчет Брайт. – Из-за тебя!
И бросается на Рейва Хейза с кулаками.
– Чёртовы Истинные! Ненавижу!
Глава шестнадцатая. Почему
|ПОЧЕМУ нареч. вопросительное.
По какой причине, на основании чего.|
– Хотела бы я говорить всем, что мой папа самый сильный, – сипит Брайт. Рейву кажется, что её голос стал ещё более бархатным, чем был.
Она будто простужена, немного подрагивает от нервной лихорадки. Кажется, стоящая на столе чашка чая не греет, а это единственное, что Рейв может предложить. Это даже больше, чем он мог и хотел предложить, если говорить откровенно. Но девчонка была так напряжена, что он сам не мог связно думать.
Она сидит рядом с ним на кожаном библиотечном диванчике, а кажется, что прямо на его коленях. Просто её тепла и запаха слишком много.
У неё какие-то древесные духи, похожие на кору дерева или орехи макадамии. Не приторные, не слишком сладкие, не ванильные. Они напоминают осень.
Сирена разве должна пахнуть так? Разве Сирены не живут в воде, не вылезают на берег обмотанные тиной, грязные и бледные, словно утопленницы? Значит и пахнуть они должны непременно болотной тиной.
Он думает об этом и слушает её. Слушает и думает. Представляет, как Брайт Масон вылезает из болота. Думает и слушает. Слушает и думает.
А хотел бы уйти совсем, но тогда же эта дурная истеричка не даст сосредоточиться на курсовой.
Неужели весь выпускной год коту под хвост из-за этой связи?
Вся надежда, что неожиданно на него снизойдёт любовь к Шеннон Блан или ещё кому. Да хоть Бели Теран, чёрт побери, но эту связь нужно разорвать.
Или Масон пусть влюбится в какого-нибудь Энграма Хардина. Почему нет? Его все кругом любят!
Или в декана! Ещё лучше!
– Он очень слабый… Он сам сдался в руки чёртовому “Ордену”, – она усмехается.
Рейв молчит.
Это похоже на истерику, девчонка просто бормочет себе под нос не особо связные предложения.
Крепко же её приложила Мерла. Эта профессорша относится к Иным с таким предубеждением, что могла бы, пожалуй, возглавить Орден, только фальшивая улыбка мешает. Чтобы что-то возглавлять нельзя всем нравиться, а Мерла не умеет говорить иначе, только ласково.
Ему странно слышать всё со стороны, но Брайт, кажется, это вообще не волнует. Она просто хочет выговориться, и мешать ей не стоит. Рейв видит, что она не обращает на него никакого внимания, сидит откинувшись на мягкую спинку, упирается в неё затылком. Глаза закрыты и розовые веки иногда подрагивают, будто девчонка спит. Ресницы кажутся длиннее и гуще, они сильно вьются, как и её странные лохматые волосы.
– Они пришли в наш дом со слезливой историей… и пообещали “тебе денег на новое оборудование… дочка поучится в лучшем ВУЗе”… Силы святые, лучший ВУЗ? Первокурсники не говорят по-пинорски! Не знают… Ты представь, на первой паре они разбирают, что такое лунный нож!
– И что? – хмурится Рейв.
Это первое, что он говорит с тех пор, как покорный судьбе упал рядом с Брайт на диванчик.
Ему неприятна сама мысль, что он тут торчит, он не хочет провоцировать её на продолжение разговора, но всё-равно провоцирует. Это глупо, очень глупо! Нельзя проводить с ней время, проникаться её переживаниями, даже слушать! Ночью он снова станет охотником, а она загнанной в нору лисой. Если высунет нос из дома, конечно.
– Это же… вас чему в школе учат? – восклицает она.
– В Аркаиме учат обращаться с лунным ножом ещё в школе? – Рейву интересно. Он ломается, сжимает губы, но не может себя обманывать. Ему. Интересно.
– Да! Я ферментировала вереск в тринадцать и это была часть школьной программы. Просто… лабораторная, что сложного-то?
Самоуверенная, ядовитая, наглая! Всеми обиженный ноющий ребёнок!
– М-м… – Рейв усмехается и качает головой. – Тебе явно тут не место.
Слова почему-то больно режут, хоть Брайт и сама знает, что это чистая правда. А Рейву они приносят облегчение – он не совсем сошёл с ума, он ещё может сопротивляться. Ядовитая фраза, как холодный компресс к ожогу, успокаивает.
– Отец сам допустил это, – продолжает она, перестав возмущаться, снова возвращается в свой медитативный транс, будто оттуда её может вырвать только отчаянный горячий спор. – Сначала он поверил… и впустил их в наш дом. Помог им получить разрешение на въезд в страну, якобы, с научной миссией.
Рейв борется с тем, чтобы подсознание не начало поднимать пылинки, он слишком расслаблен, чтобы всё контролировать.
Девчонка не в привычных очках, ей, кажется, запретили их носить в здании академии. Он видит её. Розовое золото снова отпечаталось на сетчатке, и самое дурное тут то, что он точно знает – его глаза её гипнотизируют. И нет бы радоваться, но Рейв напряжён, это противоестественно.
– Сначала они плакались, что умирают их дети, – она говорит это легко, не думая, что Рейв – такой же “ребёнок Ордена”. Ей не стыдно, потому что это только слова, и её саму ими истыкали вдоволь, – Папа проникся. Он предложил сделать лекарство и выслать его, но “Ордену” это не понравилось. Они стали настаивать… мол, у нас лаборатория… у нас люди… учёные, они приходили каждый день, – она замирает, широко открывает глаза и смотрит на Рейва.
Ему становится не по себе от этого взгляда.
– А потом меня у него забрали и выхода уже не оставалось, – глухо произносит она.
Забрали.
Всё верно.
Он помнит, как Брайт Масон привезли в дом Рейва Хейза с повязкой на глазах. Это случилось за восемь дней до начала учебного года. Её поймали прямо на улице Аркаима, надели серебряный браслет* и привезли в Траминер. Она была в летнем белом платье и босоножках, не по Траминерской погоде. Запястья украшали браслеты, фенечки, каменные бусины-артефакты. У неё потекла тушь и на щеках остались длинные чёрные разводы, будто шрамы. Алая помада смазалась, запачкала зубы, будто она грызла обидчиков до крови. Девчонка кричала, рычала, утверждала, что всех уничтожит, но браслет мог удержать даже сирену. Она ярилась так, что взрывались антикварные вазы, была настоящим ураганом и подбирала самые отборные словечки, какие только существовали сразу на двух языках.
Рейв стоял в темноте, на верхней ступеньке лестницы, и смотрел, как Брайт Масон пытаются усмирить. Она не могла петь. Не могла видеть. Не могла ничего сделать, чтобы себя защитить.
Она была… сгустком отчаянной дикой энергии и это впечатляло, шокировало, как первое откровение. Первый порно-журнал, первая рок-баллада, первый выход в открытое море.
Ей на шею накинули пару амулетов, сделав совершенно послушной, а через час на пороге дома появился Блэк Масон.
Он рыдал. Он согласился работать на Траминер. И понял, что условия никогда не были такими уж радужными, что всё это был с самого начала большой обман.
Если Брайт сбежит – умрёт Блэк. Если Блэк сбежит – умрёт Брайт. Если Брайт умрёт – умрёт Рейв.
Старая добрая партия, в которой нет победителей.
– Почему ты меня пощадил на “охоте”, – невпопад спрашивает она, снова покинув плен своего горячечного бреда.
Глаза ясные, бледно-розовые с золотой окантовкой. Рыжеватые тёмные брови делают лицо контрастным, ярким. Нос покраснел, как и кожа вокруг глаз. А щёки совсем бескровные.
Рейв не может отделаться от мысли, что девчонка просто комок силы и света, это пугает. В её власти куда больше, чем он может ей позволить.
– Я не знаю, – глухо отвечает Рейв. Лгать не собирается, быть может только недоговаривать.
– Почему? – она не унимается, разворачивается к нему корпусом, тянет руку и сжимает его запястье.
Рейв с шипением отстраняется, скидывает её тонкие белые пальцы.
– Не. Знаю. Отвали. Не трогай! – он угрожает и надеется, что звучит не трусливо.
Никогда ещё он столько не “играл”. Напряжение нарастает слишком стремительно.
– Тебе противно со мной разговаривать, потому что я – сирена? Или потому что я – Иная? – она усмехается.
– Не понимаю, почему тебе не противно. Вы же святые мученики, – холодно интересуется он, кривит рот. – Вы – несчастные угнетённые! Почему бы вам всем просто не разъехаться по своим углам, раз мы такие ублюдки?
– А как быть мне? Куда ехать мне?.. Если я сбегу – его убьют. Ловушка захлопнулась, – она шипит. – Я сюда не собиралась, у меня есть родина, и я её люблю. Не променяю ни на Аркаим, ни на Траминер. Как быть мне, Хейз?
– Почему ты спрашиваешь меня? – шипит в ответ он.
Брайт просто смотрит на него не мигая.
– Ты отпустил меня… будто узнал. Ведь мой отец в твоём доме? Это был твой дом, да? Меня притащили к тебе?
Рейв невольно дёргается от жгучего чувства в груди и горле. Чувствует сухость и горечь на языке.
“Меня притащили к тебе…” – будто подарили лично ему. Перевязали бантиком и оставили под дверью, вот, мол, пользуйся!
Брайт Масон принадлежащая ему – абсурд.
– Я не обязан отвечать.
– Пожалуйста… Он там? У тебя? Ты знаешь что-то?
– О, давай без этого.
– Ты видел меня в вашем доме? – он понимает, что ей это важно, но не понимает почему.
– Какая разница?
Она снова начинает дрожать, и Рейв мысленно ревёт, потому что ощущает её растерянность, досаду, скорбь и ещё миллион тревожных чувств.
– Какая. Разница? – он напряжённо смотрит на её дрожащие пальцы.
– Быть может… – она судорожно втягивает в воздух до боли в лёгких. – Если ты пощадил меня сознательно… будет чуть легче принять эту нашу идиотскую связь. Потому что… – выдох до самого предела, так что поджимается живот. – Если со мной впредь что-то случится… ты же единственный, кто придёт на помощь.
– Не рассчитывай, – он закатывает глаза и кривится. Это отвратительно чувствовать себя связанным.
С Иной. С Сиреной.
С каких пор они не существа, а люди?
– Рассчитываю, – упрямо качает головой Брайт. – Иначе ты умрёшь, верно? Сомневаюсь, что ты этого хочешь.
– Плохо ты меня знаешь, Масон.
Он поднимается с дивана, мечтая уйти от неё подальше, и выходит за пределы облака её тепла и запаха макадамии, останавливается, потому что хочет уколоть ещё больнее до зуда в ладонях.
Сжимает кулаки.
Она не должна говорить об их связи. О том, что его жизнь в её руках. Не должна допускать мысли о том, что они могут сидеть и делиться переживаниями. Этого вообще больше не должно повториться.
– С чего ты вообще взяла, что я проявил милосердие и отпустил тебя? Может, у меня далеко идущие и более интересные планы? – он равнодушно жмёт плечами и уходит, а Брайт чувствует себя снова чертовски одинокой.
*Артефакт блокирующий магию
Глава семнадцатая. Сегрегация
|СЕГРЕГАЦИЯ , и, ж. (книжн.).
Один из видов расовой дискриминации ограничение в правах на основании цвета кожи или национальной принадлежности.|
Он залез Брайт в голову.
Она больше не думает о расистах, сломаном грифеле или библиотеке. Не думает о том, что нужно учиться считать до семидесяти двух.
Она думает о Хейзе.
Вероятность смерти совсем не так страшна, как их связь. Он будто всё время за ней следит. Липкое чувство преследования и гремящие в голове слова: "далеко идущие планы".
Брайт осознаёт очевидное, и это ослепляет. Хейз – долбанный Охотник. Хейз – сын мэра города и основателя “Ордена”. Хейз – сын тюремщика её отца.
И он залез Брайт в голову, она чертовски боится, что он и правда что-то задумал.
Далеко идущие и интересные планы… Это раздражает.
Он казался ей далёким от всех этих разборок. Он виделся ей тем, кто стоит в стороне, кто выше этого. Даже предупреждение Хардина улетело в молоко, потому что Хейз казался скалой: ледяной, нерушимой, медленно плывущей глыбой. Если такой человек, как Хейз жесток и безжалостен, то это действительно опасно.
– Наконец-то! – восклицает Лю, когда погружённая в свои мысли Брайт, заходит в спальню.
Из-за отработок она так и не влилась в девчачий коллектив. Им уже уютно вместе.
Они нашли музыкальную группу, которая устроила всех, теперь она играет из портативного проигрывателя Нимеи. Они жгут какие-то травы источающие приятный ненавязчивый аромат. Они создали возле зеркала беспорядочный склад каких-то милых штучек – целая корзина с украшениями, платками, заколками и косметикой.
Девчонки реагируют на Брайт одинаково радушно, явно перетёрли ей кости и пришли к выводу, что профессорша Мерла была несправедлива.
– Ты голодная? – Лю тянет Брайт к кровати и усаживает. – Что за новый головной убор? – хохочет она, стягивая с макушки Брайт чёрную шляпку с круглыми медвежьими ушками.
– Я просто люблю эксперименты, – жмёт плечами Брайт. – Да, я чертовски голодная, но уже так поздно…
– О, бегом на кухню!
И все девчонки вскакивают с постелей, кутаясь в халаты.
Ищут под кроватями свои тапки, прыгают от предвкушения несанкционированной вылазки за вкусняшками.
Брайт становится тепло от этого приёма, ей хочется чувствовать себя своей.
Очередная отработка прошла из рук вон плохо. Рейв на неё даже не смотрел, только бросал холодные угрожающие взгляды, а когда всё закончилось, молча ушёл.
За весь вечер она успела пострадать от пары диких книг, кое-как справилась с дюжиной приключенческих романов и упустила двухтомник про влюблённого целителя.
– М-м-м… белые сардельки, тыквенный фид и бокальчик чёрного вина? – Нимея вздёргивает бровь так, что Брайт не удерживается от благодарного мычания.
Мелона и Овада рыщут по кухне в поисках того, что можно превратить в бокалы, а Лю бежит организовывать для Би ужин, пока Нока открывает бутылку вина.
Кто готовит еду на общей кухне – загадка, но она тут есть, и это вкусно.
Сёстры Ува делают из чайных чашек красивые бокалы, Нимея разливает чёрную ароматную жидкость по ним, и соседки торопливо чокаются.
– Ты в порядке? – щёки Лю становятся пунцовыми, и Брайт это кажется милым и домашним.
– Неплохо… Всё слишком… ново. Этот ваш “Орден”, предрассудки, я просто не понимаю ничего… Я никогда не жила в таком месте. Это сложно. Мне тут сложно! Я сорвалась больше раз, чем за всю жизнь. И у меня больше врагов, чем я могу стерпеть…
Девочки молчат, иногда делают глотки из бокалов, но не могут подобрать слова.
– Ты привыкнешь, – наконец, холодно говорит Нимея. – Человек ко всему привыкает…
– Но Я – не человек, – голос понижается, в руке Овады лопается бокал, и она взвизгивает.
Брайт устало роняет голову на скрещенные руки, потому что ждёт очередного приступа ужаса по отношению к ней, но к счастью на лице девочек не появляется даже замешательство. Они смотрят с иронией, будто бить стаканы из-за злости – это совершенно нормально, если тебя зовут Брайт Масон.
– Ничего-ничего, – шепчет Овада, и тут же осколки срастаются, а вино возвращается на место. – Пустяки, – и в подтверждение своих слов Овада делает из бокала глоток. – Мы созданы друг для друга… Брайт Масон и илунженки способные чинить вещи!
Почини мою жизнь, илунженка, – усмехается про себя Брайт.
– Ты – человек, и знаешь это, – улыбается Нимея. – Соберись. Всё хорошо. Да, все профессора тут чёртовы расисты. Да… тебе кажется смешной программа, я даже не буду спорить. Пойми, Траминер – отсталая дыра, которая мнит себя святая сила знает чем. Да, тут громко орут, что наши ВУЗы лучшие, но это просто имиджевая история. Иначе они давно бы изобрели лекарство от заразы, убивающей их детей. Тут магию-то стали открыто применять только пару веков назад! Первый институт открыли только после революции, – Брайт понятия не имеет, когда была революция и много это или мало.
– Почему вы тут? Если вам тут не рады, если эта страна такая отсталая… – вопрос простой, Брайт ответ непонятен даже в теории.
– Тут могилы наших предков, – тихонько отвечает Лю. – Моя магия в Экиме, но… там нет моих родных и друзей. Мои родители тут живут с рождения, работают. Тут наш дом. А там – ничего… Никто не даст нам в Экиме работу, жильё. Да я даже не говорю по-экимски. Я люблю Траминер…
– Я тоже ничего не знаю о Фолье, – качает головой Нимея. – Ни-че-го. Вся моя жизнь тут, у моей бабули дом в Лавалле, чёрта с два я перееду из-за каких-то расистов. Где хочу, там и живу, мне плевать на сегрегацию, рано или поздно у Траминера будет Иной-правитель, зуб даю, – она подмигивает и делает большой глоток.
Иной-правитель? Даже звучит смешно. Чтобы во главе Траминера встал илунженец или фольетинец?
Хотя на ум приходит королева Бревалана… Она экимка, а правила наравне с мужем. А женщина, в чью честь назвали ВУЗ, правила Аркаимом, хотя сама из Илунга. Но это всё жёны королей – не короли.
– Наша семья покинула Илунг не так давно, – тихо произносит Мелона. Овада кивает. – Но родители не так ощущают это давление, как мы. Они ходят на работу, дружат с соседями, игнорируют Траминерцев. Это мы, дети, варимся в общественном котле…
– Но как же этот ваш “Орден”? Он же зверствует и устраивает охоты на Иных! – Брайт видит, как сёстры Ува быстро ставят защиту на бокалы, чтобы те не разбились, а потом синхронно салютуют ими.
– Так было… ну, если не всегда, то последние лет тридцать. Это игры аристократии. Мы туда не лезем.
– Но это неправильно! Несправедливо и отвратительно! Они убивают, да?
– Не обязательно, – шепчет Лю. – В разные периоды по-разному. Сейчас стало немного хуже. Им надоели Иные… И мэр Хейз метит в правительство, чтобы выдавить из Траминера всю грязь на законодательном уровне. Детишки орденовцев немного… расшалились, – она смущённо краснеет. – Но они не гоняются за Иными каждую ночь. Просто никто не знает точного… графика этих рейдов.
– Зачем им это?
– Есть теория… – начинает Лю.
– Есть теория, что дети не должны отвечать за грехи отцов, – перебивает Нимея. – А если станут отвечать, то урок будет усвоен уже навсегда. Если припугнуть молодняк и не дать ему жизни, то больше вероятность, что новые поколения просто переберутся в другие места, вот Орден и выпускает своих щенков. Пугать. Мы все делаем вид, что это не так, что мы не знаем их имён, но мы знаем. Мы делаем вид, что нас не травят, но нас травят. Делаем вид, что не будет новой гражданской войны, но она будет.
– Когда?
– Когда орденовцы спасут своих щенков от смерти. Тогда они сделают всё, чтобы нас не стало.
– Так бегите, пока не поздно!
– Это наш дом! – восклицает Нимея. – Мы не виноваты, что они думают иначе! Магия магией, здорово, что магия земли хранится в Траминере, но мы такие же люди, как они! И пока Траминер наказывает не нас, а их. Вот они и решили, видимо, что раз умирают их дети, то будут умирать и дети Иных. К чёрту их! Я Траминерка, потому что родилась тут. То что глаза у меня не зелёные, а земля меня не слушается – ничего в сущности не значит! Весь мир это принял, кроме этих чёртовых ослов! Если будет война, я буду бороться за свой дом.
– Я тоже, – шепчет Лю со слезами на глазах.
– И мы… – сёстры сжимают бокалы крепче.
Брайт молчит. Это не её война. Она в ней только инструмент, а держит его проклятый “Орден”.
