Текст книги "Особняк с привидениями для попаданки (СИ)"

Автор книги: Ксения Мэо

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

46

Вальмонт моментально белеет и становится сам словно призрак. Глаза сверкают диким блеском. Он без сил падает на подготовленное мною канапе.

– М-м-мама? – спрашивает дрожащим голосом.

Дышит тяжело. Бросает на меня безумный взгляд.

– Да, сынок… – с тихой грустью произносит герцогиня.

– В-в-вы тоже эт-т-то слышите? – испуганно смотрит на меня.

– Да, господин Франсуа, – говорю с сочувствием.

Он оттягивает воротничок, расстегивает верхнюю пуговицу.

– Называйте меня Вальмонт, – просит тихо.

Я прижимаюсь спиной к двери, нащупываю дверную ручку.

– Ну раз вы начали разговор, я, пожалуй, пойду, – произношу тихо.

– Останьтесь! – хором выкрикивают герцогиня и Вальмонт.

В глазах Вальмонта мольба, в голосе герцогини жар. Я понимаю, что отвертеться не получится.

– Как скажете, – вежливо улыбаюсь и направляюсь к окну.

У окна разворачиваюсь и замираю. Отсюда отличный обзор. Комната просматривается отчетливо.

Наступает неловкое молчание. Вальмонт смотрит перед собой и теребит край камзола.

– Ты так повзрослел, превратился в настоящего мужчину, – с легкой грустью произносит герцогиня.

– Да, мама, – вздыхает Вальмонт. – Мне пришлось. Иначе было не выжить.

– Прости… – вздыхает герцогиня. – Это моя вина.

Вальмонт задумчиво молчит, и герцогиня продолжает:

– Я думала, столкнувшись с необходимостью выживать и зарабатывать, ты вернешься.

– Да уж, – слегка усмехается Вальмонт. – Пришлось нелегко. Но как видишь, я не сдался. Выплыл.

– Вижу. И восхищаюсь, – голос старухи звенит от гордости.

– Правда? – Вальмонт поднимает глаза к потолку.

– Я гордилась тобой до самой смерти. И после смерти тоже.

Я ощущаю, как по спине сбегают мурашки. Нос закладывает, и я невольно шмыгаю.

– Но я, как видишь, всего-навсего антиквар, – с горькой усмешкой откликается Вальмонт.

– Да хоть уборщик общественных бань! – восклицает герцогиня. – Ты – мой сын. Я люблю тебя любого. Но раньше я не понимала этого. И была ослеплена своим стремлением сделать тебя счастливым.

Вальмонт смотрит под потолок и терзает от волнения ворот камзола.

– Я была не права, сынок, – продолжает каяться герцогиня. – Я не имела права вмешиваться в твою любовь. То, что я сделала – это ужасно, непростительно. Но если у тебя есть дети, ты меня поймешь.

– Детей нет… А мне стоило тебя послушать… Та девушка действительно была мне не парой, – вдруг с горечью отвечает Вальмонт. – Я нашел ее тогда. Женился. Вошел в семейный бизнес… Только оказался в итоге никому не нужен. Она мне изменила, а ее отец присвоил все мои труды и выкинул меня из дела.

– Мой бедный мальчик… – всхлипывает герцогиня.

– И мне было так стыдно перед тобой… Я несколько месяцев бродяжничал, пару раз чуть не умер от голода…

– Сыночек мой, почему же ты не вернулся? – в голосе герцогини Лонгноуз такой надлом, что сердце колет от жалости.

Снова шмыгаю носом.

– Мне было так стыдно! – Вальмонт прячет лицо в ладонях. – Ты оказалась права, и как же мне было больно от этого. Я не знал, как посмотреть тебе в глаза.

Плечи Вальмонта вздрагивают.

И вдруг рядом с ним в воздухе из легкой дымки материализуется бледный силуэт. Сначала формируется женская старческая рука. Она нежно поглаживает антиквара по спине.

И вот рядом с высоким статным мужчиной сидит сотканная из белесого тумана полная старая женщина с высокой прической и надменным подбородком. Она утешает его, гладит по широкой спине.

– Посмотри мне в глаза, Вальмонт, – твердо произносит она.

Он поднимает лицо и выполняет просьбу призрака.

– Я бы никогда не отказала тебе, сынок. У меня ты всегда бы нашел защиту и понимание.

Антиквар тянется к лицу матери, пытается коснуться, но пальцы проваливаются сквозь полупрозрачный абрис.

– Прости меня, мама, – тихо произносит он.

Она улыбается и шепчет:

– Конечно, сынок. А ты меня…

Вальмонт осторожно обнимает призрачную фигуру, бледные прозрачные руки матери смыкаются у него на спине.

Я замираю. Опасаясь спугнуть их примирение, забываю дышать. В горле встал ком, а глаза жжет от сдерживаемых слез.

Герцог и герцогиня-мать Лонгноуз сидят так какое-то время, но наконец прерывают объятия, смотрят друг на друга.

– Я тебя люблю, – горячо выдыхают в один голос.

И тут в груди призрака вспыхивает маленькое солнце. Герцогиня с удивлением смотрит на него пару мгновений, а потом обращается к сыну:

– Кажется, мне пора…

– Ты уже уходишь, мама?

– Да, милый… – сияющее лицо трогает умиротворенная улыбка. – Я получила то, без чего не могла спокойно уйти. Теперь я свободна.

– Я тебя больше никогда не увижу? – со слезами в голосе спрашивает Вальмонт.

– Когда захочешь меня увидеть, загляни в свое сердце… – Герцогиня треплет сына по плечу. – И еще… У меня есть просьба.

– Всё что скажешь, мама… – Вальмонт пытается поймать ее ладонь, но его пальцы проходят сквозь нее.

Герцогиня смотрит на меня и улыбается.

– Позаботься о юной графине Фьорд. Если бы не она, мы бы никогда не поговорили…

Затем переводит взгляд на сына. Тот кивает. Свет от герцогини становится нестерпимым и пульсирует. В какой-то момент он вспыхивает с такой силой, что я зажмуриваюсь и прикрываю глаза рукой.

А когда открываю, герцогини Лонгноуз уже нет.

47

Мы с Вальмонтом какое-то время молча сидим – я на подоконнике, он на канапе. Я пытаюсь разобраться в смеси накативших на меня чувств.

Мне радостно, что герцогиня получила наконец покой, что это произошло в такой трогательной обстановке… Что я причастна, в конце концов!

Но меня терзает легкая грусть. Мне будет не хватать ее бухтения. Пусть она была капризная, взбалмошная, шумная и несдержанная, но я как-то привыкла к ней. И даже привязалась.

Герцог-антиквар погружен в себя. Смотрит в никуда.

Остальные призраки затаились и молчат. Наверное, переваривают произошедшее.

Вдруг Вальмонт встает и идет на выход, словно в каком-то полусне.

– Я потом загляну, – безжизненно бросает в пространство и выходит в коридор.

Я молча сопровождаю его. Слежу, чтобы в этой прострации он не навернулся с лестницы и не сломал шею.

Фро вызывается проводить Вальмонта до города и заодно выяснить, как Боб. Оказывается, Фламберг вчера оставил ей инструкции. Она предварительно собрала корзину с вкусняшками и побрела за идущим, словно лунатик, гостем.

Я обращаюсь к Шнайдер и под ее руководством занимаюсь шитьем мантии для Тони. Она великолепный учитель и отлично объясняет все этапы. Поэтому довольно скоро Тони крутится передо мной в смётанной мантии.

– Не вертись! – строго командует Шнайдер. – Госпожа, посмотрите, вот там складочку надо поправить.

– Ай! – взвизгивает и подпрыгивает Тони, когда я не очень удачно втыкаю булавку.

– Не вертись! – пыхчу я, пытаясь не подавиться зажатыми во рту по совету портнихи булавками.

– А еще посмотрите, на правом плече топорщится материя… – деловым тоном сообщает Шнайдер.

– Угу… – мычу в знак понимания.

– Ну скоро уже? – ноет Тони.

– Прояви терпение, юноша! – наставительным тоном гудит Профессор. – Мантия – это лицо адвоката.

– Если надо, я его подержу! – раздается веселый голос Рафаля.

Учитель прислонился к дверному косяку сложил руки на груди и с улыбкой смотрит на мои с Тони препирательства.

– Если надо, за дверью околачивается с десяток солдат Фламберга, – шиплю я, стараясь удержать мальчишку на месте. – Они уже знакомы с Тони и знают, как его приструнить…

– Нет уж, спасибо! – Тони потирает вывернутую при прошлой встрече с солдатами руку. – Давайте как-нибудь без них.

После упоминания солдат парнишка становится как шелковый, и я быстро заканчиваю примерку. Тони тут же взлетает по лестнице на второй этаж и мчит в классную комнату.

До вечера время проходит в делах. Рафуль пыхтит над мозаикой, пересчитывает кусочки смальты, создает эскизы. Я шью мантию. Косячу. Распарываю. Шью снова. Пальцы исколоты, ладони горят от жесткого сукна и нитей. Глаза болят от напряжения.

Но цель достигнута. К вечеру Тони крутится передо мной в новенькой мантии. Как раз в этот момент возвращается с новостями Фро. Увидев сына в адвокатском одеянии, она всплескивает руками и с умилением смотрит на него.

Когда весьма довольный обновкой, которую наотрез отказывается снимать, Тони садится за стол, она делится последними новостями.

– Боб идет на поправку. Да благословят драконы-праотцы господина Фламберга! Он нашел Бобу лучших целителей. И даже предоставил ему комнату в своей городской резиденции, – тараторит она, нарезая копченое мясо на бутерброды..

– А как сам господин Фламберг? – спрашиваю как бы невзначай.

Фро тяжело вздыхает, и от этого у меня по спине бежит холодок.

– Ох, госпожа Реджина, – сокрушенно произносит она. – Он весь поглощен операцией по очистке Асилума от криминальных… как там пишут в газетах… экскрементов…

Тони кашляет в кулак, пытаясь сдержать рвущийся наружу смех. Я выразительно смотрю на него, мол, молчи – не умничай! И он ограничивается истерическим покашливанием.

– В общем, – дополняет добродушная Фро, – в Драконарисе сегодня комендантский час. Выпускают за городскую стену только при наличии письменного разрешения. Остальных вяжут. Видимо, чтобы эти самые экскременты не разбежались…

Она демонстрирует разрешение, выписанное ей Фламбергом. Затем аккуратно складывает его и прячет в корсаж.

После ужина расходимся по комнатам. Я долго ворочаюсь в кровати без сна, прикидывая, где бы найти средства для ремонта окон и покраски стен. Одними шампиньонами тут не обойдешься…

Советуюсь с Карло, но и он не может порадовать меня дешевыми и при этом качественными вариантами.

Так ничего путного и не придумав, проваливаюсь в беспокойный сон. В нем я беседую с призраком отца – не Реджины, а своим. Беседую долго, но так и не добиваюсь от него извинений за искореженное детство. Дальше меня преследуют хаотичные бессмысленные сцены. Страхи и фантазии сплетаются с воспоминаниями. Я периодически просыпаюсь с вскриками.

Поднимаюсь, как обычно, на заре. Разбитая, сонная и мрачная. Соскребаю себя с кровати и выхожу на пробежку. Ветер в лицо и сладкая боль в мышцах поднимают настрой, и в кухню к завтраку я вхожу уже другим человеком.

А после завтрака срабатывает сигнализация.

– Чужаки! – ревут дурниной мои призраки.

Выглядываю в окно и обмираю. Это что еще за делегация?

48

К дому направляется группа людей. Впереди круглый господин лет тридцати в коричневом сюртуке.

За ним вышагивают пять мужчин в рабочей одежде. Трое несут ящики с инструментами. Оставшиеся осторожно волокут деревянную коробку. На подходе гости замедляются и идут уже не так уверенно.

Наметанным глазом выхватываю расставленных Фламбергом охранников. Ага, все на месте. Рискну поприветствовать посетителей. Готовлюсь уже открыть дверь, но тут соображаю, что всё это время фоном звучит какой-то назойливый вой.

Точно… Надо бы отключить сигнализацию…

– Господа, спасибо за предупреждение! – обращаюсь к призракам. – Пока можно помолчать. Кричите, если гости будут себя плохо вести.

Троица мигом замолкает. От внезапности уши наполняются звоном тишины. Зато группа мужчин приободряется и топает уже более смело. Распахиваю дверь.

– Доброе утро, господа, – делаю реверанс, – чем могу быть полезна?

– Черничный пирог, – сердито басит коричневый господин и хмуро смотрит на меня.

– П-п-простите… – не сразу понимаю я.

– Мы свои, типа, – бурчит господин. – Пришли должок вернуть.

– Какой должок? – трясу головой я, от слова “должок” нервно дергается глаз.

Господин с тоской вздыхает.

– Я должен антиквару Лакло, – принимается объяснять. – Он сказал, что простит долг, если я вам окна вставлю.

– П-п-проходите, – ошарашенно булькаю я.

Вся группа вваливается в холл, и дом тут же наполняется живыми громкими звуками. Топот ног, стук ящиков и коробок, щелканье инструментов и мужские голоса сливаются в подобие жужжания пчелиного улья.

Главный из посетителей берет в руки большую складную линейку и топает к окнам в зале. У него такая кислая мина, будто я съела его яичницу, а ему предложила зеленого сельдерея.

Он быстро прикладывает линейку к окнам, не задерживаясь ни у одного больше чем на пару секунд, и называет размеры. Спешащий за ним работник записывает данные в блокнот.

– Петер! – вдруг раздается строгий возглас моего Карло. – А тебе не кажется, что ты наплевательски относишься к своему делу?!

Недовольный господин аж приседает и заслоняется линейкой. Шныряет перепуганными глазами по залу. Потом все же выпрямляется и крутит головой по сторонам.

– К-к-карло? – произносит неуверенно.

– Он самый, – ого, мой мастер на все руки, оказывается, может быть строгим.

Я настолько привыкла к мягкому и деликатному тону призрака, что этот требовательный голос наставника заставляет поежиться и меня.

Петер растерянно смотрит на меня, потом вдруг щурится.

– Ага! Я вас раскусил! Это такая дурацкая шутка. Ну знаете, – оконщик сердито хмурит брови, – видал я такую работу! Я ухожу, разыгрывайте других честных работяг, а от меня отстаньте…

Он направляется к выходу из зала.

– Стоять, – рявкает Карло.

Да так, что я сама невольно вытягиваюсь по струнке.

– Сколько раз я говорил, Петер, что не с твоей удачей играть в карты. Проиграешься вчистую и будешь работать себе в убыток. Без оплаты ты работаешь спустя рукава. Неужто клиенты потом будут советовать тебя другим?

Петер останавливается, стискивает кулаки и поджимает губы.

– Я очень хорошо помню, что ты тогда ответил, – продолжает грохотать Карло, голос эхом отскакивает от стен. – “Мастер, такому не бывать! Я люблю свое дело…” П-ха! Пустозвон!

Лицо стекольщика становится вишневым, а потом нижняя губа начинает подрагивать.

– Да я, мастер, только… – мямлит он.

– Уж лучше молчи! – обрывает его Карло. – И зачем я тогда пожалел твою матушку? На кой взялся обучать тебя?

Губы Петера начинают трястись, он и сам вибрирует.

– А самое обидное знаешь, что? – вдруг проникновенно спрашивает призрак.

Петер, словно нашкодивший мальчишка, мотает головой.

– Что руки у тебя, бестолкового, – Карло делает паузу, – зо-ло-ты-е…

Петер валится на колени и рыдает в голос. Его работники обескураженно стоят в стороне и переглядываются. Лишь один из них, который оказался ближе всех ко мне, спрашивает шепотом:

– Неужели это тот самый легендарный мастер Карло Ауроманус?

– Тот самый! – тихо отвечает ему Шнайдер восхищенным голосом.

Бедный работник вздрагивает, белеет, отходит и приваливается к стене.

– Мастер, – причитает Петер, воздевая руки к потолку, – простите! Простите меня! Я все профукал…

– Ну-ну, Петер, – мудро, строго и одновременно с тем сочувствующе отвечает Карло. – Ты еще можешь всё исправить и показать, на что способен.

– Да? – запрокинутое лицо Петера светлеет. – А как?

– Просто хорошо сделай работу. Вот увидишь, тебе это поможет.

Оконщик замолкает. На лице отражается тяжелый мыслительный процесс.

– А еще, если окна понравятся госпоже Реджине, – продолжает Карло, – она будет щедра на рекомендации. Она, кстати, дружит с самим губернатором.

Видимо, последние аргументы весьма убедительны, потому что Петер подскакивает, удобнее перехватывает линейку и зычно командует:

– Ребята! За работу.

Работяги с улыбкой хватают инструменты и окружают стекольщика.

– Давно его таким не видел… – бросает с благодарностью один из мужчин.

Вскоре работа кипит. У Петера, наверное, тоже какой-то аналог ладуса в руках, потому что он действует быстро, безошибочно и надежно. Оконные рамы очищены и отремонтированы. Мой дом преображается.

Я лишь угощаю оконщиков и помогаю выносить мусор. Над работягами разносятся четкие команды мастера Карло.

После обеда первый этаж уже принарядился и сверкает новыми окнами, работы идут на втором. Пробегая с подносом мимо Петера, слышу, как он с гордостью рассказывает что-то учителю.

Невольно вслушиваюсь и, разобрав последние пару предложений, едва не роняю поднос.

49

– Вот вы говорили, мастер, – произносит Петер с нескрываемой гордостью, – что не с моей удачей в карты играть. А ведь мне на прошлой неделе сказочно повезло!

– Что, – хмыкает Карло, – тебе запретили вход во все игорные дома Драконариса?

– Я выиграл лошадей! – оконщик едва не светится. – Настоящих! Породистых!

Карло надтреснуто смеется. По-доброму так, как над ребенком, который сморозил глупость.

– И в чем же тут везение? – хихикает мастер.

– Ну… Это же породистые лошади… – с некоторой обидой тянет Петер.

– И что, скажи на милость, ты с ними собираешься делать? Где держать? Чем кормить?

Петер замолкает. Кажется, он лишь в этот момент задумался, что выиграл не столько престижных скакунов, сколько проблемы.

– Господин Петер, – окликаю его, – я случайно услышала ваш разговор. Разрешите кое-что вам показать?

Петер соглашается пообщаться. Веду его в конюшню, показываю всё и рассказываю о планах сдавать тут места, то есть стойла, богатым жеребцам. Вернее, жеребцам богатых владельцев.

– Как вам? – спрашиваю у оконщика.

– Тут вроде бы хорошо, – улыбается он. – Будь я конем, точно бы оценил. Но надо многое доделать и отремонтировать.

– И найти толковых конюхов и врачей, – дополняю я.

– Жаль, что ничего этого нет, – вздыхает Петер и обводит помещение цепким взглядом. – Я бы пристроил тут своих кобылок.

– Если вы приведете мне несколько богатых лошадников, которые вложатся в ремонт конюшни и особняка, – говорю медленно, стараясь быть очень убедительной, – первый год ваши лошадки будут обитать здесь бесплатно.

Петер глубоко задумывается. Меряет шагами помещение, затем выходит, обходит конюшню, долго бродит по окрестностям. Я терпеливо жду у входа в стойла. Наконец Петер возвращается. Глаза горят.

– Идет! Завтра я переговорю кое с кем, кто понимает толк в лошадях и в делах. Только вам стоит очень хорошо продготовиться. Вы такая юная и нежная, а я приведу людей зубастых, без этого вашего баронского сюсюканья.

– По рукам, – улыбаюсь.

Мы покидаем конюшню и возвращаемся в особняк. Петер принимается за окна, а я прошу Тони и профессора помочь с составлением оферты. Это точно не помешает. Мне кажется, выходит весьма заманчивое предложение.

К вечеру все окна в моем доме поменяны. Можно снять с рам одеяла и куски ткани. Особняк наполняется закатным светом и воздухом.

Мы с Петером расстаемся добрыми друзьями. Он уходит без денег, но зато с надеждой и деловым предложением в кармане. Договариваемся встретиться послезавтра.

Делаю уборку после замены окон и любуюсь пространством, которое совершенно преобразилось. После уборки отправляюсь спать.

– Спасибо, мастер Карло, – шепчу перед сном.

– Это вам спасибо, госпожа Реджина. Благодаря вам я почувствовал себя… живым, – выдыхает тот.

На следующий день с раннего утра начинаю подготовку к встрече с потенциальными инвесторами. Продумываю презентацию проекта.

Это должно быть нечто удивительное, необычное. Мне необходимо убедить суровых средневековых купцов довериться сопливой девчонке. И в какой-то миг в голове щелкает. Я знаю, что делать.

Прохожу по дому и конюшне. У меня в руках оставшиеся от старых окон квадраты стекол и кусок мыла. Им я делаю наброски комнат на стекле, а потом дорисовываю всякие детали.

Держу стекло перед собой и смотрю сквозь него на помещение. Мои рисунки накладываются поверх реальной картины. Что не нравится, смываю. Удачные варианты мы с Рафулем до глубокой ночи расписываем тонкими кистями.

Когда я смотрю на то, что у нас с учителем получается, ловлю настоящее удовлетворение. Выходит очень интригующе и при этом наглядно.

Идею я позаимствовала из прошлой жизни. Подобным образом в некоторых местах для туристов визуализируют прежний вид развалин. Их изображения наносят на ударопрочные стекла и устанавливают рядом с достопримечательностями.

К вечеру посыльный приносит сообщение от Петера, что ему удалось договориться о встрече с несколькими купцами. Новость отличная!

Но где-то на задворках сознания шевелится тоска. От Ричарда уже второй день нет ни весточки. Неужели он потерял ко мне интерес. Но почему?

Чтобы не думать о грустном, засыпаю, мысленно корректируя расчеты. Если не можешь уснуть – считай. Но не овец, а бизнес-план. Когда любитель классического способа уснуть насчитывает сотую овцу, ты уже видишь десятый сон.

Утро самое обычное. Только нервное напряжение от ожидания гостей держит за горло и не дает выдохнуть.

Мы с Фро готовимся: делаем закуски, сервируем небольшой шведский стол. Оказывается, тут такое вновинку. Но такой способ подачи моей кухарке и Рафулю, который из-за травмы Боба добровольно взял на себя часть мужских обязанностей, очень нравится.

Вдруг во входную дверь стучат. Руки моментально становятся мокрыми, потому что я не успела подготовиться. Еще рано!

– Не волнуйтесь, госпожа, – тихо произносит Шнайдер. – Это офицер губернатора. И у него для вас кое-что есть, – последняя фраза произнесена загадочным тоном.

От Ричарда? Подлетаю, как на крыльях, к двери и осторожно спрашиваю:

– Кто?

– Черничный пирог… – тихо отвечают с той стороны.

Открываю и вижу усача, который ответственен за дважды выбитую дверь. Он стоит с большой коробкой и букетом роз цвета утренней зари.

– Послание от господина Фламберга! – торжественно произносит он, вручает мне коробку и цветы и тут же ретируется.

– Что там? Что там? – с нетерпением повторяет портниха. Потом вдруг восклицает: – Смотрите! На букете записка…

И точно. Спешу поставить коробку на столик в холле и свободной рукой беру записку. Читаю затаив дыхание.

“Дорогая Реджина, к сожалению, дела не позволяют мне быть с тобой в такой важный для тебя день. Но я хотел бы быть полезным. Прими, пожалуйста, от меня этот подарок. Он поможет тебе добиться успеха в переговорах. Твой Ричард”.

Читаю и перечитываю письмо, наслаждаясь его сдержанным минималистичным слогом. “Дорогая Реджина”, “Твой Ричард”… На душе сразу становится тепло и уютно. Мандраж улетучивается, словно его и не бывало.