Текст книги "Об огне и заблуждениях (ЛП)"

Автор книги: Кортни Уимс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 21 страниц)

Кортни Уимс

Об огне и заблуждениях

Название: Of Flames & Fallacies / Об огне и заблуждениях

Автор: Кортни Уимс / Courtney Whims

Серии: The Arterian #1/ Артериан #1

Перевод: nasya29

Редактор: nasya29

Глава 1. КАРНИКС

Я многого не знаю. Но одно знаю точно: как только услышишь этот звук – беги со всех ног.

Далекий крик разрезает воздух. Глубокий, пугающий рев. Сигнал тревоги, такой же мертвенный, как любой кошмар, что может породить воображение.

Карникс.

Неужели нельзя было выбрать для оповещения городов что-то менее зловещее? Обычный чертов колокол, например?

– В укрытие! – выкрикивает кто-то, перекрывая панические вопли, взрывающиеся вокруг меня.

Мужчины и женщины мечутся в разные стороны. Локти и плечи толкают меня, пока мы разбегаемся по булыжной мостовой. Одна женщина спотыкается. Она падает на землю, и толпа несется прямо по ней. У меня перехватывает дыхание, я замираю; секунды тикают мучительно медленно, пока я жду, когда она поднимется. Хотя инстинкты кричат мне спасать свою жизнь, я подавляю этот порыв и бросаюсь к женщине. Проталкиваясь сквозь толпу, я нахожу её – она стоит на четвереньках и пытается встать. Я подхватываю её под руку, вытягивая вверх изо всех сил. Она обретает опору, и её расширенные карие глаза встречаются с моими.

– Живее! – я тяну её за руку и продираюсь сквозь толпу.

Мы сворачиваем с главной улицы и ныряем в темный переулок, который заканчивается тупиком. Я поворачиваюсь к знакомой двери слева и колочу кулаком по дереву.

– Уиллард! Уиллард, пожалуйста! Впусти нас!

С каждым ударом костяшки вопят от боли. На главной улице воцаряется жуткая тишина. Я резко оглядываюсь через плечо, осматривая теперь уже пустую дорогу, затем снова бросаюсь к двери и наваливаюсь на неё всем телом. Умоляю всем сердцем, чтобы человек внутри открыл.

– Стой, – шепчет женщина и оттаскивает меня от двери.

Рядом гремит пронзительный рев.

Я цепенею. Черт.

Женщина дергает меня вниз, заставляя присесть, и мы пятимся, забиваясь в угол за стопку деревянных ящиков. Сдавленное дыхание со свистом вырывается из груди, сердце колотит в ушах. Я выглядываю из-за края ящика в сторону главной улицы, но дрожащая рука женщины хватает меня за плечо, затягивая обратно.

Но я успеваю увидеть.

С истошным криком по улице несется мужчина, и в тот же миг за ним следует взрыв огня. Через секунду он полностью объят пламенем. Его крики обрываются в ревущем инферно. Даже с такого расстояния меня обдает жаром. Я отворачиваюсь, пряча лицо в изгибе плеча. Приближается тяжелый взмах крыльев, громкий, как раскаты далекого грома.

Вопреки здравому смыслу, я осмеливаюсь выглянуть еще раз. Темная тень нависает над полыхающей улицей. Силуэт исчезает так же быстро, как и появился, оставив после себя лишь огненное дыхание.

Драконы.

– Что нам делать? – шепчет женщина.

– Мне нужно идти.

Она хватает меня за руку: – Ни в коем случае! Ты привлечешь его внимание!

Я вырываю руку. – А если останешься здесь, окажешься в ловушке.

– Я готова рискнуть.

– А я – нет.

Я выбираюсь в переулок. Мне нужно добраться до матери.

Женщина не идет за мной. Я подхожу ближе к пламени. Жар обжигает кожу, пот струится по затылку. Замираю на углу, где переулок встречается с главной улицей, обыскиваю глазами небо в поисках дракона, но его нигде не видно. Перевожу взгляд на улицу. Дыхание застревает в горле при виде кучки пепла там, где мгновение назад был человек.

Выждав несколько ударов сердца, я проскальзываю между гаснущими языками пламени вдоль улицы и бегу к северо-западной окраине города. Кое-кто из горожан выглядывает из-за торговых телег и из окон, вырубленных в каменных стенах зданий. Их полные ужаса взгляды цепляются за меня, умоляя спрятаться.

– Катерина! – шипит чей-то голос.

Игнорируя его, я миную последние постройки Пэдмура и выхожу за черту города. Дорога уступает место знакомым холмам, которые тянутся отсюда до далекого Северного леса. Там, среди холмов, виднеется край крыши моего дома – крошечное пятнышко на фоне пейзажа.

Темная фигура скользит в облаках над Северным лесом и за их пределами. Я каменею: она поворачивает обратно к Пэдмуру и становится всё больше.

Всё крупнее.

Всё ближе.

Достаточно близко, чтобы я могла разглядеть: это красный дракон, его чешуя мерцает кроваво-красным в солнечном свете. Голову венчают чудовищные витые черные рога, мелкие шипы окаймляют морду. Существо размыкает челюсти, и дневной свет бликует на рядах черных зубов-кинжалов длиной с моё предплечье. Толстая чешуя, бронирующая его грудь, светится мягким оранжевым, черные когти сжимаются и разжимаются, пока он копит силы.

Черт.

Черт, черт, черт.

Ноги словно прирастают к месту, разум кричит: «Беги!». Я озираюсь по сторонам, но на этом огромном открытом пространстве негде спрятаться. Красный дракон издает пронзительный рев – какофонию более жуткую, чем крик любого зверя, известного людям. В ушах звенит, кровь стынет в жилах.

Расплавленные желтые глаза зверя впиваются в мои.

Дыхание застревает в горле.

Я труп. Такой же, как тот человек на улице.

Я отвожу взгляд, смотрю на свои ноги и принимаю судьбу. Стена плотного ветра бьет в меня, сбивая с ног. Я падаю навзничь, ударяясь головой; боль раскалывает череп. Раскрываю глаза: чешуйчатое брюхо зверя проносится надо мной пулей. Воздух вокруг замирает.

Я приподнимаюсь на локтях и оглядываюсь через плечо.

Дракон снижается и снова скользит к Пэдмуру.

Стальные копья из баллист аванпоста Пэдмура летят в сторону существа. С такого расстояния острые обрубки металла кажутся не больше детской руки. Но вблизи они высотой с дверной проем, с несколькими рядами металлических зазубрин вдоль древка.

Несколько копий вонзаются в красные перепонки крыльев дракона. Зверь вскрикивает, и я прижимаю ладони к ушам – его пронзительный вопль отдается во мне вибрацией. Дракон спотыкается в полете, взмахи крыльев становятся хаотичными, и он несется к земле. Существо врезается в почву; камни и грязь взмывают в воздух, земля содрогается под моими ногами. Дракон пытается подняться, вонзая мощные когти в землю, чтобы опереться, но с пробитыми крыльями он не может удержать равновесие.

Солдаты смыкают кольцо, роясь вокруг зверя, их оружие поднято и нацелено в мишень. Я отворачиваюсь: натужный рев затихает, и над землей разносится торжествующий клич – подтверждение успеха солдат.

Мне всегда было интересно, что они делают с тушами. Понадобится не меньше двух десятков человек, чтобы утащить нечто такого размера, но куда? К завтрашнему дню от животного не останется и следа. Будет казаться, будто его никогда не существовало. Единственным свидетельством останется кратер на месте падения и подпалины на улицах Пэдмура.

И пустая постель, в которой раньше спал мертвец.

Сердце сжимается. Наверное, он был чьим-то отцом, братом, мужем или другом. На его месте могла быть я.

Или Коул.

Сердце екает при мысли о Коуле. Воспоминания нахлынули и закружили меня, заглушая все мысли, кроме него. Я заставляю себя идти вперед, на запад, к дому. Шаг за шагом.

Прошли месяцы с тех пор, как я видела Коула или слышала о нем – это самый долгий срок, что мы не общались. Мысль о том, что мы можем больше никогда не заговорить, причиняет боль. Военные запрещают переписку всем, кроме членов семьи или супругов. Если бы я приняла его предложение, то вписалась бы в последнюю категорию.

Я отгоняю эту мысль. У меня слишком много дел и слишком много забот, чтобы тратить время и силы на думы о Коуле или о том, что могло бы быть. На самом деле я скорее в ярости, чем в печали – по крайней мере, я так себе говорю.

Земля под ногами то поднимается, то опускается, пока я иду по холмам. Солнце греет спину, ветер усиливается, трепля одежду. Когда я приближаюсь к знакомой покатой крыше своего дома, на которой нет ни следа огня или гари, я издаю дрожащий выдох. Дверная ручка скрипит, когда я поворачиваю её и открываю входную дверь.

– Мама? – зову я, входя.

Окидываю взглядом кухню с нашим шатким деревянным столом и стульями, затем смотрю на самодельный камин в противоположном углу. Несмотря на близость осени, в комнате неуютно жарко. Пылинки падают, словно снег, в лучах света, пробивающихся сквозь окна. Я подхожу к ним и приоткрываю рамы, чтобы впустить свежий воздух. Мой взгляд цепляется за далекое пятнышко дракона и рой солдат. Я смотрю в небо и выдыхаю с облегчением. Ни шлейфов дыма, ни оранжевых вспышек. Пэдмур продержится еще день.

Я оставляю сумку в своей комнате и иду через коридор к спальне матери. Замираю у двери, гадая, стоит ли её беспокоить. Поворачиваю ручку мучительно медленно, надеясь, что она спит. Дверь со скрипом поддается, и я заглядываю в узкую щель.

Мать сидит на краю кровати спиной ко мне, не отрывая взгляда от окна, за которым виднеется лес. Она неподвижна, лишь плечи мерно поднимаются и опускаются в такт дыханию.

Я жду секунду, может, две, затем иду к ней. Она поднимает руку и указывает пальцем в сторону окна. Обходя кровать, я всматриваюсь в её лицо. Кожа бледная, глазницы с каждым днем западают всё глубже. Даже её длинные светлые волосы утратили блеск. Но больше всего меня пугает остекленевшая пустота в глазах и то, как она уставилась в окно. Когда я впервые застала её в таком состоянии, мне стало жутко: тело замерло в зловещем покое, который казался каким-то предупреждением.

Я кладу ладонь на её вытянутую руку, затем опускаюсь перед ней на корточки. – Мама. – Мой голос едва громче дыхания.

Её взгляд прикован к чему-то невидимому вдали. Рука дрожит, и эта дрожь передается выше по предплечью. – Тот единственный сын, – бормочет она.

Я качаю головой и провожу кончиками пальцев по её тыльной стороне ладони, надеясь, что это прикосновение заставит её отвлечься. – Мама, я здесь. Это я. Катерина.

– Тот единственный сын, – её голос становится громче. – Избранный вести их всех. Был не сыном, а девой.

Я обхватываю её лицо ладонями и заглядываю в голубые глаза, поглаживая большим пальцем правую щеку. – Всё хорошо, это просто сон. Я принесу лекарство. Ты принимала его утром?

– Пока узы смерти не свершили тот мрачный обет… – С каждым словом её тон становится всё более истеричным.

Я поворачиваюсь к тумбочке, рывком открываю верхний ящик и достаю флакон. Пробки нет, внутри остались лишь капли.

– В смерти прольется кровь! – кричит она.

Я бросаюсь в свою комнату, влетаю в дверь и падаю на колени у кровати. В груди всё сжимается. Вытаскиваю деревянный ящик, спрятанный под кроватью, и перебираю пустые пузырьки, пока не нахожу полный. Схватив его, бегу обратно.

Мать стоит у окна, прижавшись лбом к стеклу и распластав ладони по раме. Её расширенные голубые глаза смотрят наружу.

– Но из крови – жизнь! – Она взрывается маниакальным смехом, а затем резко отклоняется назад и с силой бьет лбом о стекло.

– Мама! – я бросаюсь вперед, хватая её за рубашку.

Она снова замахивается и бьет головой в окно второй раз, прежде чем я успеваю её остановить. Прикрыв ладонью её лоб, я тяну её на себя. По моему предплечью стекает что-то теплое и липкое.

– Нет! – она бьется в моих руках.

Прижав затылок матери к своей груди одной рукой, я пальцами другой сдавливаю ей щеки, заставляя открыть рот, и вливаю жидкость внутрь. Не отпускаю, пока она не сглатывает.

– Возвращенные воззздухом и ночью, чтобы пресечь всссе раааспри… – её слова замедляются и превращаются в невнятное бормотание.

Её тело обмякает, и меня накрывает волна облегчения. Я перевожу взгляд на свое предплечье – кровь моей матери окрасила кожу в багряный.

Глаза мамы закрываются, челюсть расслабляется в ленивой полуулыбке, капля крови стекает со лба к подбородку. Я хватаю платок с тумбочки и прижимаю его к ране. Покачиваю её из стороны в сторону, на глазах наворачиваются слезы. Смотрю в треснувшее окно, в рамке которого застыли темно-зеленые сосны Северного леса. Всё кончено – по крайней мере, на сегодня. Раньше во время приступов она только колотила кулаками, но такого вреда себе еще не причиняла. Мороз проходит по коже от осознания того, насколько хуже стали её припадки и в какую бездну она может сорваться дальше.

Когда я была ребенком, приступы ограничивались тем, что она пела, наблюдая за проплывающими облаками, покачиваясь в такт тому, что её заворожило. Тогда я думала, что это просто странная песня о солнце и ночи. Старший брат велел мне не обращать внимания и не мешать. Но я взрослела, и приступы становились тяжелее. Лишь недавно я поняла, насколько всё плохо.

В самых потаенных уголках памяти сохранилось время, когда она не пела, а смеялась. Смеялась с тихой, теплой ясностью, отвечая на мои детские вопросы: откуда берутся облака или почему у некоторых оленей на головах палки. Тогда она была той, кто качал меня на руках, кто заботился и утешал. Мы делились друг с другом самыми смелыми мечтами. Мы носились по снегу зимой и кричали в ночное небо о том, как сильно скучаем по отцу. Где-то между тем временем и нынешним всё развалилось. Будто нити старого одеяла распустились, и осталась лишь куча спутанной пряжи.

Теперь это я держу в своих бесполезных руках обрывки того, чем она была, и не знаю, как сшить их обратно. Мне остается только обнимать её и тосковать по той матери, которой она когда-то была.

Спустя некоторое время я укладываю её в постель и натягиваю одеяло до подбородка. Убрав окровавленный платок, я осматриваю рассечение на лбу и с облегчением выдыхаю: рана затянулась корочкой. Выйдя из комнаты, я закрываю дверь и сползаю на пол, прислонившись головой к дереву.

У меня ничего не осталось. Нечего есть. Нечего выменять на лекарства. Этот флакон был последним.

Глава 2. РЫБАЛКА

Солнечный свет прогоняет стрекотание сверчков и кваканье жаб, заменяя их пением птиц. Я крадусь сквозь чащу; сияние раннего утра окрашивает Северный лес в оттенки оранжевого и желтого. Сосны тянутся над головой, рассыпая пятна солнечного света по лесной подстилке.

Грудь сдавливает от тревоги, когда впереди между деревьями блестит вода. Возможно, если бы вчерашний дракон убил нас, это была бы быстрая и милосердная смерть, а не это мучительно медленное падение в пропасть. Мы бы не остались один на один с этой вечной угрозой – остаться без лекарств или умереть от голода.

Тревога немного отступает, когда я приближаюсь к журчащему ручью. Немногие отваживаются заходить в эти леса, в основном из-за близости к северной границе Земель драконов. Многие здесь пропадали без вести или были найдены мертвыми.

Но у меня нет выбора.

Будь здесь мой отец или брат, мне не пришлось бы рыбачить ради выживания. Возможно, я была бы где-нибудь на другом конце королевства: писала бы стихи, рисовала или принимала ухаживания мужчины, который чертовски хорош в танцах. Но вместо этого я здесь, а они – там, похоронены под тем немногим, чем мы смогли почтить их память: два маленьких шатких креста у реки. Годы и непогода стерли с дерева густой коричневый цвет, превратив его в оттенки серого. Я стараюсь не задерживать на них взгляд. Потому что каждый случайный взгляд на эти кресты – напоминание.

Напоминание о том, как я никчемна. Напоминание о том, как я беспомощна.

И всё же кажется оскорблением их памяти – не остановиться и не подумать о них.

Я кусаю губу, подавляя приступ раскаяния. Мне двадцать два. Я на двенадцать лет старше своего брата на момент его смерти. И всё же я застряла в том самом мгновении. Почти комично, что именно я сейчас забочусь о нашей матери. Из нас двоих он точно смог бы вытащить нас из этой чертовой дыры, в которой мы завязли – и это при том, что он был старше меня всего на четыре года. Он просто был таким: уверенным, способным и сильным. Унаследовал ли он эти черты от отца – я никогда не узнаю наверняка. Отец умер еще до моего рождения, а после смерти брата мама стремительно сдала, перестав осознавать реальность.

Я перевожу взгляд с креста брата на реку. Вода блестит в лучах зари, её зеркальная поверхность рокочет, скрывая опасность. Я осматриваю поток, но рыболовной ловушки нет там, где я поставила её вчера. Вместо этого я нахожу её ярдах в двадцати ниже по течению.

Затаив дыхание, я иду к изгибу реки, где из-за нагромождения камней виднеется край деревянной конструкции. С каждым шагом я мысленно молю, чтобы в ловушку попалась рыба. Потому что если нет… я не знаю, что мы будем делать. Лекарств нет, и мне больше нечего предложить для обмена. Неизвестно, что станет с матерью без таблеток даже за один день. Но я не могу давать волю этой мысли. Она слишком меня пугает.

Сердце ухает вниз, когда я добираюсь до ловушки. Рыбы нет, и эта проклятая штуковина сломана. Каркас разорван пополам, второй части и вовсе не видно.

Какой-то косолапый ублюдок-медведь, должно быть, забрел сюда, увидел легкую добычу, выдрал рыбу и спокойно убрался восвояси, чтоб его черти взяли. Осознание того, что сегодня мне нечего будет выменять, раздавливает меня. Я дрожу под весом реальности. Слезы щиплют глаза, отчаяние рвется наружу.

Нам конец. Полный, беспросветный конец.

Либо мы умрем с голоду, либо мать без лекарств обезумеет настолько, что сожжет наш дом. Дрожащими руками я вытягиваю ловушку из воды. Густой туман безнадежности окутывает меня; я вцепляюсь в дерево так сильно, будто оно может унять эмоции, грозящие захлестнуть с головой. Дерево трещит и ломается в моих пальцах. С гортанным криком я швыряю ловушку за спину, надеясь выплеснуть вместе с ней этот ужас. Но ловушка выскальзывает из моих взмокших от пота рук и пулей влетает в отцовский крест, наполовину вырывая его из земли.

Мои плечи поникают. Что я сделала, чтобы заслужить такое проклятие? Может, это просто кошмарный сон, от которого я не могу очнуться? Но в том-то и дело: никто не придет меня спасать. Никто не скажет, что всё будет хорошо.

Это не сон.

Тяжесть нашей судьбы нависает надо мной, грозя утянуть в свой яростный поток. Я лихорадочно цепляюсь за любые остатки здравомыслия. Инстинкты подталкивают меня к воспоминаниям о Коуле – о том, как он напоминал мне «заземляться» в окружающем мире.

Я поднимаю взгляд, моргая, чтобы прогнать слезы.

Пять вещей, которые я вижу. Четыре вещи, которые я чувствую. Три вещи, которые я слышу. Две вещи, которые я чую. Одна вещь, которую я чувствую на вкус.

Этот процесс отвлекает меня от собственной безнадежности – отвлекает от самой себя. Несущиеся вскачь мысли замедляются, я переключаюсь. Ярко-голубая бабочка парит на ветру над водой и исчезает в гуще деревьев. Колотящееся сердце успокаивается, паническое дыхание выравнивается.

Спустя несколько мгновений я плетусь к вывороченному кресту и опускаюсь на колени, протягивая руку к дереву.

– Прости меня, папа, – хриплю я, качая головой, сдерживая новый приступ печали. Я пытаюсь втиснуть крест обратно в плотную землю, но что-то мешает. Я смотрю вниз, расчищая обломки ловушки и комья грязи.

Пальцы касаются чего-то холодного, и электрический разряд пронзает их, уходя вверх по руке. Я с вскриком отдергиваю руку.

Неужели недоедание за последние недели довело меня до галлюцинаций?

Я подползаю ближе, чтобы рассмотреть. Под крестом в лучах солнца поблескивает гладкая черная поверхность. Я вытаскиваю крест из земли и кладу его рядом, открывая взгляду черный камень овальной формы.

Если это не самый безупречный речной камень, который я видела в своей жизни, то…

Мои пальцы скользят по его поверхности, и камень гудит под кожей, словно в нем заперта энергия грозы. Я замираю; интуиция велит бросить его здесь. Или доложить совету Пэдмура. Но что-то другое тянет меня к нему, будто шепот на ветру.

Я протираю глаза основаниями ладоней. Может, это покалывание в коже – лишь плод моего воображения? Будет ли совет смеяться надо мной, если я принесу им речной булыжник и заявлю, что это нечто иное? Или они меня пожалеют?

Наверное, я слишком много накручиваю – не в первый раз.

Я высвобождаю камень из земли и принимаю на ладони его холодный, тяжелый вес. Провожу большим пальцем по идеально гладким изгибам; черная поверхность сияет на солнце.

Если это речной камень, из него получится отличный гарнитур: серьги, кольцо и браслет. Возможно, за него дадут достаточно грошей, чтобы мы могли продержаться с едой и лекарствами приличное время.

А если это не речной камень?

Полагаю, это риск, на который я обязана пойти. Потому что, если это драконье яйцо, я проведу свои последние секунды, хватая ртом воздух с петлей на шее. А моя мать будет обречена.

Глава 3. УИЛЛАРД

К тому времени, как я добираюсь до окраины Пэдмура, уже перевалило за полдень. Облака проносятся мимо и рассеиваются, и резкий солнечный свет падает на покатые крыши города. Я натягиваю капюшон плаща на лицо, затеняя глаза. Покупатели снуют туда-сюда между торговыми телегами, выстроившимися вдоль главной дороги. Обугленные борозды уродуют булыжную мостовую, края зданий почернели от вчерашней атаки.

Драконий огонь не похож на обычный. Огонь сжигает всё, что может гореть. Но драконий огонь прижигает цель, калеча всё на своем пути.

Чем дальше я иду по улице, тем гуще становится толпа. Взгляд каждого встречного артерианца скользит по мне с тем же выражением.

Широко раскрытые глаза. Тревога. Ужас.

Это первая атака дракона за последние годы. И хотя это было лишь вопросом времени, случившегося хватило, чтобы повергнуть людей в панику. Мирные жители запасаются всем, чем могут, на случай, если прилетит другой дракон. На случай, если в следующий раз им не так повезет и даже король не сможет их спасти.

Потому что драконы безжалостны.

Порочные и дикие твари, полные решимости уничтожить всё и вся на своем пути. Они не верны никому.

Король объявил войну драконам давным-давно, чтобы спасти нас от этих злобных бестий. И мы могли бы полностью истребить этот вымирающий вид, если бы сочувствующие не сбежали в Земли драконов на севере.

Мятежники – более точное слово для тех, кого большинство артерианцев называют сочувствующими. Они упиваются кровопролитием и поклоняются крылатым чудовищам в небесах. Нам велят сообщать о любых подозрительных действиях или людях в городской совет. Сдать мятежника – значит заслужить уважение. А донести на того, кого знаешь? Это почетно. Это знак того, что ты ценишь свое королевство выше любой преданности любимым людям.

К тому же, если ты не сообщишь об известном тебе сочувствующем, тебя ждет гарантированная казнь. Особенно с тех пор, как в последние годы поползли слухи, что те самые мятежники нападают на северные города Артериаса. Нам повезло, что мы не стали их целью.

Пока что. Возможно, это был лишь вопрос времени.

Но сейчас я не могу об этом думать. У меня нет такой роскоши, как время – скорее всего, мы первыми умрем от голода. Если только какое-нибудь посланное богами чудо не спасет нас от этой медленной смерти.

Раньше я мечтала, что нас спасет какой-нибудь мужчина. Что в один прекрасный день я буду бродить по главной улице и столкнусь с красавцем-иностранцем в роскошной, отглаженной одежде, на которой нет ни пятен, ни дыр, как на моей. В моих мечтах он всегда недоумевал, почему я так его очаровала. Уж точно не из-за одежды, висящей мешком на моем теле, исхудавшем от недоедания. И не из-за россыпи веснушек на раскрасневшихся щеках – метки дней, проведенных под солнцем. Нет, всё дело было бы в волосах.

Определенно, в волосах.

Я представляла, как его взгляд следит за каскадом моих серебристо-светлых волос, спускающихся до самых ребер. Он будет рассыпаться в извинениях, помогая мне собрать всё, что я уронила, и наши глаза встретятся. Именно тогда, в это мгновение, он влюбится в меня без памяти, и я уеду в какой-нибудь замок, где он живет. И мне больше никогда в жизни не придется потрошить или есть эту проклятую рыбу.

Кто-то толкает меня в плечо, вырывая из раздумий.

– Смотри, куда прешь! – огрызается знакомый голос.

Обернувшись на голос, я натыкаюсь на злобный, яростный взгляд. Сестра Коула – Вивиан. Как и у пяти её младших сестер, длинные как смоль волосы оттеняют бледную кожу. Коул был полной противоположностью со своим вихром огненно-рыжих волос и мягкими карими глазами. Девочки пошли в отца. Жаль, что мне не довелось встретить женщину, на которую был похож Коул.

Его мать умерла при родах самой младшей сестры, Розетты. С тех пор их отец проводил почти всё время на работе, чтобы прокормить детей. Коул естественным образом взял на себя роль опекуна и защитника всех своих младших сестер.

– Вив… – выпаливаю я. Я отчасти рада видеть её и сгораю от нетерпения спросить, как там Коул.

– Он заходил к тебе перед отъездом, знаешь ли. А ты даже не соизволила открыть дверь. – В её голосе чувствуется изрядная порция яда.

Она никогда меня не жаловала. Коул всегда уверял, что она просто нелюдима от природы. Но я всегда подозревала: она думает, что я заберу Коула у них. И тогда у них никого не останется.

Меня осеняет, я в изумлении приоткрываю рот. Единственный день, который она могла иметь в виду – тот, когда я проспала у реки почти полдня. Я бы не проигнорировала стук в дверь, особенно если бы знала, что это Коул. Не тогда, когда часть меня всё еще жаждет любой возможности увидеть его снова.

Я протягиваю к ней руку: – Я… я понятия не имела, Вивиан…

– Ты стерва, Кэт. Он любил тебя, – отрезает она, отшатнувшись от моей руки. – И однажды он найдет себе какую-нибудь красотку в Блэкфелле и напрочь о тебе забудет.

Она разворачивается и исчезает в толпе.

Мои плечи поникают, пока я смотрю ей вслед. Часть меня порывается пойти за ней и объяснить, что всё это ошибка. Но другая часть знает: это бесполезно.

Кто-то еще задевает меня, и я рефлекторно вцепляюсь в сумку. Это движение напоминает мне о цели.

Идя по главной улице, я прохожу мимо потрепанного навеса, где десять лет назад встретила Коула. Тамошний торговец был единственным, кому сдавали мед. В тот роковой день у моей матери был день рождения, и она мучилась от скверного кашля. Хотя в детстве она почти ничего не рассказывала мне о лекарствах, я помнила её слова о том, что мед смягчает больное горло. Но торговец отказался менять бутылку меда на мою свежепойманную рыбу. И только когда Коул предложил выменять рыбу на кочергу, торговец передумал.

– И какого черта мне с этим делать? – спросила я тогда, крайне скептически относясь к намерениям Коула.

Сейчас мысль о том, что Коул мог пытаться кого-то обмануть, кажется смехотворной.

Он улыбнулся. Медленно, пока улыбка не стала широкой, теплой и приветливой. – Ну, некоторые дворяне используют её, чтобы ворошить угли в камине. Но я бы сказал, что она сойдет и за оружие. А если тебе понадобится зубочистка для лошади, думаю, это тоже вариант.

Ни один из трех вариантов мне не был нужен. Но, к удивлению, он понадобился торговцу. В тот день я ушла домой с медом, Коул – с моей рыбой, а торговец получил новенькую кочергу.

Лишь спустя годы Коул признался, что та кочерга стоила гораздо больше, чем рыба и мед вместе взятые. А я и не догадалась.

Я сворачиваю с главной улицы в переулок. Та самая запертая дверь, в которую я колотила вчера, открывается легко. Пригнув голову, я проскальзываю в арочный проем лавки Уилларда.

Я прихожу к Уилларду уже много лет – нас познакомил Коул. Хотя некоторые считают его чудаком с радикальными методами и убеждениями, я нахожу его милым. Он стал мне таким же близким, будто я знала его всю жизнь. Уиллард добр и справедлив, даже когда другие – нет. Может быть, потому, что я одна из немногих, кто действительно слушает, когда он пускается в свои пространные рассуждения.

– Уиллард? – зову я, снимая капюшон.

Свечи разных форм и размеров, расставленные по всей комнате, освещают уютную лавку. На старом дряхлом кресле в беспорядке громоздятся книги, а на полу рядом стоит ведро, в которое капает вода с потолка. Полки на каменных стенах заставлены бутылочками причудливых форм. В каких-то стаканах налито наполовину, в других остались лишь капли. Я отвожу глаза от банок, в которых плавают части животных. В воздухе висит смесь запахов затхлости и дыма.

– Уиллард? – зову я снова. Сделав несколько шагов, я замираю, не желая идти дальше, если его нет.

– Иду, иду! – доносится из угла. Уиллард пятится из-за занавески комнаты, которую называет своим кабинетом. Когда он поворачивается ко мне, на его лице расплывается кривоватая улыбка. Глаза светятся добротой в глубоких морщинах. Плечи сутулятся сильнее обычного, руки заняты стопкой книг. Прежде чем я успеваю его отчитать, его колени подкашиваются от веса.

Я бросаюсь вперед, подхватывая его, пока он не рухнул лицом вниз. Несколько книг с грохотом падают на пол.

Я собираю их и с хмурым видом складываю на стол. – Уиллард, разве я не говорила тебе не таскать столько в одиночку?

Уиллард одаряет меня благодарной улыбкой. – Ох, Катерина! Я не видел тебя неделю. Уже начал беспокоиться.

– Я заходила вчера, но дверь была заперта. Ты что, не слышал Карникс?

– А, ну да. Да. – Он мизинцем ковыряет в ухе. – Прости, должно быть, не слышал, как ты стучала.

Будь это кто-то другой, я бы рассердилась. Я могла погибнуть. Но я верю ему – годы не пощадили его слух. Если бы он меня услышал, то впустил бы не раздумывая.

Я примирительно похлопываю его по плечу. – Слушай, я заходила вчера, потому что рыба то ли поумнела, то ли её вылавливает кто-то другой. Я хотела спросить, нельзя ли получить хоть немного лекарств сейчас? Хотя бы на пару дней.

– Катерина, я не могу…

– Я заплачу вдвойне.

– Катерина, – он вздыхает. – Ты же знаешь, для тебя я бы сделал что угодно. Но не могу. Сначала я должен получить припасы у совета. А у самого меня почти ничего не осталось.

Сердце ухает вниз. Значит, выбора нет.

– У меня есть кое-что еще, – шепчу я, достаю камень и протягиваю ему.

Уиллард резко втягивает воздух и делает шаг назад, прикрыв ладонью открытый рот.

Я вздрагиваю от такой реакции и быстро перевожу взгляд на камень, проверяя, не достала ли я случайно чью-то отрубленную голову.

– Где ты это взяла? – голос его натянулся, как струна.

Я подаюсь вперед, предлагая ему рассмотреть находку.

Он колеблется. Осторожно берет у меня камень и изучает поверхность, едва касаясь её пальцами.

– Я нашла его…

Он с силой впихивает камень мне в грудь, так что у меня перехватывает дыхание.

– Неважно! Не отвечай, – его рука дрожит, он указывает на дверь. – Немедленно верни его на место. Никому не говори. Никому не показывай.

– Уиллард…

Он яростно качает головой, плотно сжав губы; глаза дикие. Если раньше мне казалось, что Уиллард бледен, то теперь он стал просто мертвенно-серым.

– Уходи! – голос его дрожит так же сильно, как и руки.

Сердце колотит в ушах, я застываю на месте. И что мне делать?

– Я сказал – уходи, Катерина, – процеживает он сквозь зубы.