Текст книги "Ведьмы из Броккенбурга. Барби 2 (СИ)"

Автор книги: Константин Соловьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 45 страниц)

Не кори судьбу, крошка, подумала она. Не гневи адских владык. Ты родилась под счастливой звездой, Барби, сестренка…

К тому же, чертов «Фольксрейтпистоль» может быть и не виноват. Ты сама засыпала внутрь до черта «адской перхоти», щедро, как сыплют в кружку с вином дурманящего порошку, неудивительно, что он полыхнул у тебя в руке. Скверная сталь, подточенная временем, попросту не выдержала адского жара…

Черт. Это контузия, Барби. Обычная контузия.

Вот почему у тебя так страшно гудит в голове. Вот отчего тебя шатает из стороны в сторону, точно пьяного моряка. Вот почему ты не чувствуешь жара. А вот Лжец, надо думать, чувствует, вон как мечется в своей банке, отчаянно барабаня лапками по стеклу…

– Уходим! Пока эта блядская хибара не сгорела ко всем чертям!

– Уймись, – хрипло отозвалась она, водя взглядом из стороны в сторону, – Я должна найти…

– Кого найти? Свою девственность? Как будто на нее есть охотники!

Барбаросса мотнула головой.

– Найти его.

– Оставь! Черт!

Из-за контузии окружающий мир мягко плыл перед глазами, отказываясь оставаться неподвижным, будто бы смазанный гусиным жиром, стелющийся вдоль стен разъедал глаза, но Барбаросса упрямо шла вперед.

Дьявол, если она выберется живой из этого блядского сарая, ее точно забьет до смерти рыжая сука Гаста. За какие-нибудь четверть часа они учинили здесь такой разгром, будто тут, посреди дровяного сарая, сошлись в смертельной битве полчища демонических архивладык Белиала и Гаапа, пытающихся разделить между собой многострадальную, не единожды опаленную, Саксонию…

Поленья, аккуратно сложенные сестрами на зиму, были разметаны по всему сараю и изломаны. Обрывки шелковых нитей свисали с притолок тлеющими хвостами. Осколки зеркал хрустели под ногами вперемешку с сокровищами Котейшества.

Я куплю все это тебе, Котти, подумала Барбаросса, ощущая, как усердная исполнительная «Скромница» нанизывается на пальцы правой руки, а ветреная своевольная «Кокетка» сливается с пальцами левой. Новую шкатулку, битком набитую колдовскими штуками. Новый эйсшранк, еще больше старого. А еще новые сапоги взамен стоптанных, новый дублет, новый берет с перышком – и не фазаньим, а каким-нибудь роскошным, соколиным… Может, останется еще немного деньжат на твои любимые мятные тянучки и пару брошюр по Флейшкрафту. Наверняка останется, потому что едва я закончу с монсеньором Цинтанаккаром, как отправлюсь на Репейниковую улицу, в дом, где грустит в своей спаленке старый господин фон Лееб. Я еще не знаю точно, что я с ним сотворю, но обещаю тебе, Котти, когда его душу доставят в Ад, тамошние владыки смогут лишь сочувственно качать головами. И, конечно, я приберу все, что господин фон Лееб оставит после кончины – монеты, ценное барахло, а пусть даже и трофеи времен его сиамской службы…

– Слева! – крикнул гомункул, напряженно наблюдавший за ее поискам из банки, – Его отшвырнуло в угол! Там!

Заткнись, Лжец. Сама вижу.

Следующие три шага были медленнее предыдущих – выставив перед собой вооруженные кастетами руки, она осторожно приближалась по концентрической спирали, готовая размозжить блядской твари все уцелевшие кости в теле, если та хотя бы шевельнется ей навстречу…

Но в этом не было нужды.

Заряженный испепеляющей «дьяволовой перхотью» и ее собственными зубами, старенький «Фольксрейтпистоль», полыхнул точно заправская картечница, безнадежно погубив сооруженный монсеньором Цинтанаккаром на скорую руку шедевр. Тварь, едва не разорвавшая ей горло, не спешила закончить начатое. Даже не шелохнулась, услышав ее шаги.

Она больше не походила на посланника из Ада. Она походила на большую развороченную тефтелю, вмятую в угол, смердящую мертвечиной и паленой кошачьей шерстью. От страшного жара наложенные Цинтанаккаром швы полопались, шкура обгорела и слазила клочьями, обнажая причудливые переплетения костей, сросшихся так, как никогда не способна срастаться живая ткань сама по себе.

Некоторые кошачьи головы еще подергивались, но скорее рефлекторно. Лишившиеся шерсти, с вышибленными страшными жаром глазами и развороченными пастями, они походили на жуткие бородавки, ворочающиеся в обожженном мясе, беспомощно скрипящие полопавшимися челюстями. Это была не угроза – агония.

Барбаросса присвистнула.

– Ну и ну. Подумать только, сколько дел может натворить один жалкий рейтпистоль за полтора гульдена с щепоткой «адской перхоти»…

– Перхоть!.. – презрительно бросил Лжец из своего угла, нетерпеливо ерзающий в банке, – Как будто в ней дело! Ты, верно, совсем забыла про зубы!

– Про… зубы?

– Твои херовы зубы! Черт! Ты и этого не знала?

– Чего не знала?

Лжец вздохнул.

– Иногда мне кажется, что адские владыки позволяют тебе ходить по земле только потому, что их развлекает твоя глупость! Ну же! Давай убираться отсюда, пока я не сварился нахер в этом горшке!

Барбаросса не без злорадства представила, как тщедушный сопляк мечется в окруженной огнем банке, медленно варясь заживо. Соблазнительная вышла картинка. Может, потому, что ее усиливала вонь паленого мяса, исходящего от мертвого демона.

– Можем немного обождать, – усмехнулась она, – Огня нет. А если и загорится… Знаешь, я никогда не пробовала похлебку из гомункула. Наверняка не хуже, чем тот дрянной суп, который Гаррота готовит из коровьих почек… Что там с моими зубами?

Лжец вынужден был стиснуть крошечные кулачки, уставившись на нее исподлобья.

– Ну и тупая же ты шкура, Барби… Не могу поверить, что связался с тобой. Черт! Ведьминские зубы – это тебе не сушеный горох. Только подумай, сколько излучения адских энергий и чар они собирают в себе за те годы, что ты бормочешь заклинания на адском наречье да хлещешь всякую дрянь! Обычно их толкут в порошок и используют в зельях, но ты…

– Я нашла более действенный способ, только и всего, – она склонилась над издыхающей тварью, – Скверно выглядите, монсеньор Цинтанаккар. Нездоровится?

Одна из кошачьих пастей попыталась ощериться, но лишь беспомощно заскрипела челюстями. Несмотря на то, что вместо глаз у нее зияли пустые глазницы, Барбаросса ощутила неприятное шкрябанье где-то в душе, словно взгляд этих несуществующих глаз пронзил ее насквозь, через кости, мясо и покрытый свежей копотью дублет.

– Надеюсь, вы не собираетесь издохнуть в скором времени, – Барбаросса улыбнулась, ощущая, как натягивается кожа на собственном обожженном лице, – Вы, кажется, немного мне задолжали, а? Или вы думаете, я не заставлю вас заплатить за каждый кусочек плоти, который вы от меня оттяпали? Ох, черт, нет, нас с вами ждет долгий разговор. Обстоятельный долгий разговор, как полагается у хороших знакомых. Я запасусь серебряными иглами, горячими углями, ножом и….

Гомункул взвыл.

– Барби! Безмозглая сука, раздери тебя надвое! Ты еще не сообразила? Это не он!

– Что?

– Это не Цинтанаккар!

Тварь, в последний раз щелкнув челюстями, начала съеживаться, обугленные и изломанные кошачьи хвосты судорожно задергались, будто пытались вцепиться в окружающую их ткань реальности, не дать злобному духу, вселившему в мертвую плоть, соскользнуть обратно в Ад. Но и они принялись стремительно разлагаться, хрустя и подергиваясь, превращаясь в сморщенные крысиные хвосты. В считанные секунды огромный обмякший мешок, сшитый из кошачьих шкур, превратился в съеживающийся пузырь, наполненный зловонными газами и ветшающими на глазах потрохами. Но даже глядя на это, Барбаросса не могла сполна насладиться победой. Мешал звон в ушах, мешала боль в обожженной руке, на которую она нацепила кастет.

Это не он, сказал Лжец. Это не Цинта…

В сарае вдруг стало жарче.

Остатки зеркал захрустели, ссыпаясь вниз зыбкими ручейками из стеклянного крошева. Вбитые в доски иглы раскалились с новой силой, засветившись так жарко, что сухое дерево тотчас занялось, наполнив дровяной сарай злым потрескиванием и белесым дымом, на стропилах заплясало, обманчиво медлительное, тусклое желтое пламя. Маленькие божки Котейшества с крокодильими и собачьими мордами, рассыпанные из шкатулки, медленно превращались в булькающие свинцовые лужицы. Прочие сокровища стремительно пожирало пламя, превращая хитро вышитые платки в дрожащие лепестки сажи, а амулеты – в крохотные коптящие костры.

Огонь. Барбаросса подалась назад, ощущая, как съеживается в груди душа.

Слишком много огня. Нечем дышать.

Кверфурт… Угольные ямы…

Никогда нельзя заглядывать в уже разожженную яму – первая заповедь углежога…

На миг ей показалось, что весь дровяной сарай – исполинская яма, внутрь которой она угодила и кто-то, верно, отец, деловито поджигает затравку, которая, пробежав горячим языком, быстро превратит всю яму в ревущую от жара Геену Огненную…

Это не он. Это не Цинтанаккар.

Барби! Безмозглая сука, раздери тебя надвое! Ты еще не сообразила?

А потом Цинтанаккар заговорил.

Каждую осень, едва только в окрестных кверфуртских лесах заканчивалось сокодвижение, отец приступал к изготовлению поташа. Для поташа он закладывал в яму не дуб, ясень и березу, как для обычного угля, а тополь, вербу и сосну, обильно перекладывая дрова гречишной соломой. Поташ выходил ядреный, такой, что проедает до кости, рачительные хозяйки из Барштедта и привередливые служанки из Обхаузена охотно брали его, платя по два гроша за шеффель, но запах… Запах в ту пору вокруг их дома стоял совершенно чудовищный.

Едкий дым легко выбирался из угольных ям, превращая воздух окрест в смесь едких газов, от которых немилосердно саднили легкие, а глаза драло так, что впору выцарапать. Может, потому она всегда не любила осень – та всегда напоминала ей скверный запах отцовского поташа. Она еще не знала, что ядовитый воздух Броккенбурга пахнет не лучше…

– H̄ỴING S̄OP̣HEṆĪ RỊ̂ KH̀ĀTHĪ̀ S̄ÆR̂NG THẢPĔN MÆ̀MD!

Она словно сама очутилась в угольной яме. Дыре, наполненной обжигающим гулом и треском, в которой живое и сущее сгорает, превращаясь в сухой черный порошок. Жар полыхнул из всех углов дровяного сарая, да так, что мысли едва не истлели в голове, точно сор в обожженном глиняном горшке.

Дышать… Во имя всех адских владык, куда подевался весь воздух?..

Голос Цинтанаккара обжигал, точно прикосновение раскаленного клейма. У него не было источника, он доносился со всех сторон одновременно, чудовищной скрежещущей волной, от которой все кости в теле тоже начинали скрежетать, норовя перетереть друг друга в порошок.

– Лжец!

Уродец в банке оскалился, демонстрируя крохотный провал вместо рта.

– Я говорил тебе! Говорил тебя, дери тебя черти!

– Я же убила этого выблядка! Вот он!

Кошачьи шкуры, охваченные жаром, скручивались в углу, шипя и шкворча, там уже невозможно было различить ни голов, ни прочих деталей, одну только медленно спекающуюся зловонную массу.

– Никого ты не убила! – крикнул гомункул, – Ты думала, это он? Это всего лишь кукла, которую он оживил, чтоб позабавиться!

– Значит, он…

Барбаросса прижала руку к груди и ощутила, как что-то дернулось в ответ под ключицей. Что-то маленькое, острое, нетерпеливо ерзающее. Какая-то крохотная заноза, про которую она было забыла, но которая все это время была там…

– А ты думала, что вытащить Цинтанаккара просто, как семечко из яблока? – зло бросил Лжец, беспокойно вертящийся в своей банке, – Что ты умнее всех четырнадцати шлюх, что были до тебя?

Да, подумала Барбаросса, беспомощно озираясь, на миг подумала…

Голос Цинтанаккара не был звуком. Он был скрипом каких-то гигантских адских механизмов размером с крепость, дробящих кости и превращающих их своим жаром в спекшуюся черную золу. Эти механизмы могли бы сожрать весь Броккенбург со всеми сотнями тысяч никчемных отродий, населявших его, но все равно не были бы насыщены даже на самую малость.

– MỊ̀MĪ XARỊ. DẠM MĪ̀.

Это не были слова демонического языка, но от них ее едва не вытряхнуло из кожи.

– Лжец!

– Я говорил тебе! – взвизгнул гомункул, – Я говорил тебе, что переговоры с демоном не доведут до добра! Но нет же! Ты возомнила себя самой хитрой сукой в Броккенбурге, а? Решила продать меня и заработать себе прощение? Возомнила…

– Хер с тобой! – рявкнула она, – Что он говорит? Я не понимаю!

– Это сиамский, тупая ты сука!

– Я не знаю сиамского!

– А ты думала, монсеньор Цинтанаккар из уважения к тебе начнет изъяснятся по-остерландски?

– Переводи! – рявкнула она, лихорадочно озираясь, чтобы понять, с какой стороны грозит опасность, – Я хочу знать, что он говорит!

– Ничтожество. Пустышка.

– Иди нахер, Лжец! Или ты будешь переводить или…

– Это он сказал, Барби! Он сказал, ты ничтожество, пустышка.

– Ах, вот как…

Дровяной сарай быстро наливался жаром. Не тем приятным жаром, что образуется в городских закоулках по весне, пробуждающим дремлющие в теле соки, ласково треплющем по щеке – зловещим густым жаром, живо напомнившим ей угольные ямы Кверфурта. Остатки амулетов, разбросанные по полу, тлели и плавились, пол под ними опасно темнел. Зловеще начали потрескивать стропила, по крыше побежали опалины, дохнуло терпким запахом горячего дерева…

Дьявол, здесь и верно становится жарковато.

В любой миг ты можешь оказаться в самом пекле, девочка. Не пора ли тебе убираться?

Это ее мысли – или херов коротышка из бутылки принялся нашептывать ей на ухо?..

Нет, подумала Барбаросса, ощущая, как теплеют нанизанные на пальцы кастеты, не пора. Этот пидор, мнящий себя демоном, только того и ждет. Как и то чудовище, что погубило отца, он слишком труслив и слишком слаб, чтобы ввязываться в драку. Подобно всем немощным тварям, он не способен охотиться, лишь грызть изнутри, отравлять, медленно переваривать.

Его настоящее оружие – не когти, а страх. Те четырнадцать шлюх, что были до нее, потому и погибли – они позволили ему запустить когти страха в свою душу. Погубили сами себя, испугавшись продолжить борьбу за тем порогом, за которым начинается боль. Лишенный привычного оружия, Цинтанаккар бессилен. Он попытался нагнать на нее страха, оживив никчемную куклу из плоти, но стоило с ней разделаться, как тут же убрался прочь, взявшись за такие древние трюки, к которым прибегают дешевые уличные театры, пытаясь впечатлить публику – зловещий шепот из-за кулис да искры.

Херня собачья, приятель. Сестрицу Барби на такое не купишь.

Может, я никогда не была в адских безднах, но поверь, я хорошо знаю, как бушует огонь…

– Убираемся, Барби! – взвизгнул Лжец, с ужасом наблюдая, как тяжело скрипят доски на крыше, роняя вниз тусклое конфетти из искр, – Иначе сгорим нахер!

– Цинтанаккар! – выкрикнула Барбаросса, – Где же ты, трусливый скопец? Отзовись? Выйди на свет!

Он отозвался. Отозвался так, что все кости в ее теле съежились, сделавшись обугленными головешками.

– C̄HẠN KHỤ̄X CINTNĀKĀR DXW̒N BERK KEXR̒. KHWĀM TĀY S̄Ī THEĀ NI LẢS̄Ị̂ YĔN

Голос Цинтанаккара выжигал воздух в сарае быстрее, чем самое жадное пламя. Барбаросса ощутила, как отчаянно и резко дергается заноза у нее под ключицей. Будто бы раскаленный уголек попал на кожу, но не соскочил, а просочился сквозь нее, да так там и остался.

– Лжец!

– Он говорит… – Лжец съежился, прикрывая лапками от жара чувствительные глаза, – Я – Цинтанаккар. Губитель зари. Серая смерть в остывающих кишках.

– Прелестные титулы, – усмехнулась Барбаросса, позволив «Кокетке» и «Скромнице» поцеловать друг дружку с приятным мелодичным звоном, – Наверняка не единственные, которыми тебя наградили в адском борделе…

– C̄HẠN KHỤ̄X CINTNĀKĀR CẠKR PHR RDI̒ F̂Ā RĪ S̄I. CÊĀ H̄Æ̀NG KHCHS̄ĀR. THRRĀCH THỊ-THỊ-LEĀ. WẠNG K̄HXNG C̄HẠN THẢ CĀK KRADŪK THĪ̀ MĪ LEỤ̄XD XXK N̂ẢPHU K̄HXNG C̄HẠN TÊN D̂WY N̂ẢDĪ NÌNG KHLẠNG K̄HXNG C̄HẠN MỊ̀MĪ WẠN H̄MD

– Я – Цинтанаккар, – Лжец поперхнулся, будто и сам ощутил жгущую потроха искру, но продолжил, – Сюзерен Фа-Ри-Сай. Властитель кхаткров. Тиран ти-тай-лэу. Мой дворец сложен из кровоточащей кости. Мои фонтаны бьют застоявшейся желчью. Моя казна никогда не скудеет.

Где-то над головой сухо треснула балка, выплюнув ворох искр. Не тусклых, похожих на осыпающуюся листву, а жгучих, опасных, едва не задевших ее плечо. Такие могут и проесть, прямо сквозь дублет, жара в них прилично…

На миг страх вновь вцепился щербатыми зубами ей в кишки, едва не заставив броситься прочь, не разбирая дороги.

Огонь. Слишком много огня.

Он извивался и плясал на стропилах, раскидывая ворохи искр, он жадно облизывал стены, перепрыгивая с одной доски на другую, он уже украдкой щупал сваленные в углу дрова, будто осторожно пробуя их на вкус…

Не ссать, Барби, красотка.

Эта тварь знает, что ты боишься огня. Она нашла многие твои страхи, пока копошилась в твоей душе. Но это не значит, что она обрела над тобой власть. Она может изводить тебя ужасом, может грызть украдкой, но когда дело доходит до настоящей схватки, способна лишь рычать из угла.

– Твой дворец – собачья конура! – бросила Барбаросса зло, – В твоей казне – два медяка, которые тебе швырнули за то, что ты отстрочил в адской подворотне мастерский миньет какому-то спешащему владыке! Твой…

– C̄HẠN KHỤ̄X CINTNĀKĀR C̄HẠN CA KIN KHUṆ THẬNG KHŪ̀ KHUṆ H̄ẠWK̄HMOY THĪ̀ ǸĀ S̄MPHECH LÆA KHUṆCHĀY NÈĀ NI K̄HWD KHUṆ MĪ PRAYOCHN̒ KẠB CÊĀNĀY K̄HXNG REĀ TÆ̀ KHUṆ KHID CRING «H̄RỤ̄X ẀĀKHWĀM XWDDĪ K̄HXNG KHUṆ CA MỊ̀ DỊ̂ RẠB THOS̄ʹ TLXD PỊ? KHUṆ KHID ẀĀKHWĀM XDTHN K̄HXNG CÊĀNĀY K̄HXNG KHUṆ NẬN MỊ̀MĪ THĪ̀ S̄ÎNS̄UD H̄RỤ̄X MỊ̀? KHRĀW NĪ̂ C̄HẠN CA KIN ṬHEX D̂WY.

Лжец по-рыбьи разевал рот, прижавшись к дальней стене банки. Его темные глаза казались еще более выпученными, чем обычно, тельце мелко дрожало. Неужели жар так быстро проник в банку, что жидкость внутри уже начала закипать?..

– Лжец!

Он встрепенулся, но лишь едва-едва, крохотное тельце обмякало на глазах. Он выглядел не просто ослабевшим, он выглядел так, словно те жалкие крохи жизни, что были поселены в нем стараниями неведомых заклинателей, таяли на глазах.

– Я…

– Что он говорит, Лжец?

Гомункул судорожно кивнул.

– Я – Цинтанаккар. Я сожру вас обоих. Тебя, жалкая воровка, и тебя, ма…

Он запнулся, судорожно дергая челюстью. Он выглядел… Испуганным, подумала Барбаросса. Потрясенным. Оглушенным. Жалкая опухоль, заточенная в стеклянной банке, достаточно хорошо изучившая людей и их пороки, чтобы безошибочно язвить в уязвимые места – сейчас эта опухоль впервые за все время их знакомства выглядела по-настоящему испуганной.

– Лжец! – крикнула Барбаросса, – Переводи!

Дровяной сарай быстро наполнялся треском, и это были не блядские цикады, решившие усладить их слух осенним вечером. Это был огонь. Он плясал на стропилах, легко переползая с одной балки на другую, пировал грудами старых дров, шипя облизывал осколки сокровищ Котейшества.

Огонь. Барбаросса пятилась, пытаясь прикрыть лицо ладонями от проклятого жара.

Этот жар, рожденный обычным деревом, не адской серой, не мог прожечь насквозь сталь или испепелить камень, но легко мог сожрать ее саму с потрохами. Он уже обступал ее со всех сторон, утробно гудя, и хоть гул этот еще не сделался по-настоящему страшным, тем, что сдирает мясо с костей, она знала, что времени в ее запасе осталось совсем немного. Дым забирался в легкие, заставляя ее кашлять, выедал глаза, но она знала, что сможет в нем продержаться еще несколько минут. Угольные ямы Кверфурта хорошо ее закалили.

– Лжец! Переводи или я брошу тебя в огонь!

Лжец дернулся. Он выглядел разваренным, вялым, сущий студень. Маньчжурский гриб, плавающий в банке.

– Я сожру вас обоих, – забормотал он, – Тебя, жалкая воровка, и тебя, маленький гнилой человек в бутылке. Ты был полезен нашему хозяину, но неужели ты думал, что твоя наглость вечно будет оставаться безнаказанной? Ты думал, терпение твоего господина бесконечно? В этот раз я сожру и тебя тоже…

Огонь уже охватил часть стены и растекался дальше, захватывая все новое и новое пространство. Серебряные иглы стремительно плавились в нем, зеркальные осколки превращались в слепые обугленные глазницы, шелковые нити беззвучно таяли. Сшитая из дохлых котов игрушка Цинтанаккара, позабытая им в углу, шипела, расползаясь на части.

– Херня собачья! – крикнула Барбаросса, выставив перед собой утяжеленные кастетами кулаки, будто те могли спасти от подступающего жара, – Все, что ты можешь – это устроить дурацкое ярмарочное представление с огнем? Однажды я видела в театре, как сгорает Магдебург и, черт возьми, это выглядело куда серьезнее. Выходи, никчемный евнух! Выходи – и покажи мне свою хваленую демоническую силу!

Шипение, которое она слышала, не было шипением демона, но не было и шипением раскаленного пламени, стремительно пожирающего доски сарая. Это шипели ее собственные инстинкты, требующие от нее плюнуть на все и убираться прочь. Бежать, спасая свою жизнь.

Надо убираться отсюда нахер. Стены сарая уже пылали, нечего и думать потушить. От жара трещал дублет на ее плечах, глаза отчаянно слезились, а воздух был едким, как пары кислоты. Блядская хрень. Уже очень скоро эта штука превратится в один большой жаркий костер – вроде тех, на которых ее прабабок сжигали заживо в старые добрые времена.

Еще полминуты, подумала Барбаросса. Полминуты, не больше…

«Скромница» и «Кокетка» немного потяжелели, наливаясь злой силой. Готовые встретить любую опасность, что выберется из дыма, будь она скроена из плоти, из меоноплазмы или любого другого дерьма. О, они здорово развлекутся, выколачивая из нее все! Раскрошат все кости, превратив тело в подобие звенящей медяками копилки, проломят череп, перешибут хребет. Эти милашки будут рады повеселиться, как в старые добрые времена…

На какой-то миг ей показалось, что Цинтанаккар отступит. Трусливо юркнет злой адской искрой прочь из горящего сарая. И эта искра в самом деле была – колючая, ярко-алая, коротко полыхнувшая перед ее глазами. Вот только таять она не спешила.

– KHUṆ PHỤ̀NGPHĀ H̄MẠD K̄HXNG KHUṆ MĀ TLXD MÆ̀MD CHÌ H̄ỊM? KHEY WỊ̂ WĀNGCI H̄Î PHWK K̄HEĀ KÆ̂ PẠỴH̄Ā THẬNGH̄MD K̄HXNG KHUṆ H̄RỤ̄X MỊ̀? MĀ DŪ KẠN ẀĀ KHUṆ CẠDKĀR XỲĀNGRỊ DOY MỊ̀MĪ K̄HXNGLÈN TĀM PKTI.

Дьявол, от страха металл кастетов как будто бы потяжелел. «Скромница» весила порядком больше привычных ей восьми унций, а «Кокетка» – семи с половиной. Они как будто бы…

В этот раз ей не потребовалось понукать Лжеца. Вяло колыхнувшись, он забормотал:

– Ты всегда надеялась на свои кулаки, ведьма, не так ли? Привыкла доверять им решение всех своих проблем? Так давай посмотрим, как ты справишься без привычных тебе игрушек.

Что-то было не так. «Скромница» уже весила по меньшей мере пфунд, и это не было игрой воображения. Так же стремительно наливалась тяжестью «Кокетка». И если раньше эта тяжесть казалась ей успокаивающей, то теперь вдруг вызвала безотчетное беспокойство, будто в бок, под сердце, кольнули тупой холодной иголочкой.

Они тяжелели! Цинтанаккар что-то сделал с ее оружием!

Барбаросса, заворчав, поднесла руки к лицу, пытаясь понять, что за чертовщина с ними творится. И увидела, как стремительно багровеют ее собственные пальцы, стиснутые латунными окружностями. Кастеты не просто тяжелели, они будто бы уменьшились в размерах, пальцам сделалось тесно в предназначенных для них гнездах.

Какого хера?

Барбаросса попыталась стянуть «Кокетку» с левой руки. Обычно та подчинялась неохотно, будто бы уступая хозяйской воле, но без всякого рвения. «Кокетка» любила развлечься и всякий раз расстраивалась, если время игры подходило к концу. Но сейчас…

Что-то с моими пальцами, подумала Барбаросса. Должно быть, от жара распухли суставы или…

«Кокетка» не снималась. Мало того, ее хватка делалась все более и более жесткой, болезненно пережимающей пальцы. Как и хватка «Скромницы». Так бывает, когда натянешь чересчур маленькое кольцо, а то сдавит палец стальной хваткой, точно капкан, ни туда и ни сюда…

Барбаросса ощутила колючие зубы паники, передавившие ей диафрагму. Паники тем более резкой, чем ближе гудел подступающий к ней огонь.

Так, спокойно, Барби, сестренка, не паникуй, не…

Она попыталась снять «Скромницу», впившись в нее пальцами левой руки. Кастет не поддался ни на дюйм. Он будто бы прилип к ее кулаку, сделался его частью. Сидел так плотно, что не просунуть и конского волоса. Барбаросса зарычала, приложив еще больше усилий, так, что затрещали суставы, но тщетно. Побагровевшие от прилившей крови, распухшие, ее пальцы наотрез отказывались расставаться с прикипевшими к ним кастетами. Просто от жара, подумала она, в блядском сарае жарко, как в домне, вот пальцы и распухли…

Давай посмотрим, как ты справишься без привычных тебе игрушек, сказал демон.

Без привычных тебе…

Пальцы горели огнем, костяшки стонали, опасно потрескивая. Она словно сунула руки под огромный паровой пресс и чувствовала, как начинают потрескивать кости…

Она вдруг поняла, что это не кастеты сдавливают пальцы. Это ее собственные кулаки, налившись пугающей нечеловеческой силой, пытаются раздавить сами себя, так неистово, что уже скрипит, подчиняясь мал-помалу, металл.

Без привычных тебе игрушек, сестрица Барби.

Он хочет, чтобы ты…

Барбаросса закричала, ударяя кулаком о кулак, как будто это могло ослабить хватку. Поздно. Она чувствовала, как жалобно заскрипели фаланги пальцев, как затрещали суставы – негромко, как притаившийся под лавкой сверчок. Она видела, как из-под вздувшихся ногтей вытекает густая темная кровь.

Ее руки. Ее блядские кулаки, над которыми она более не властна, хотели уничтожить сами себя. Она вдруг поняла, что сейчас произойдет – краешком трещащего от жара сознания, поняла, но отказалась верить, потому что…

А потом ее кулаки лопнули, раздавив сами себя.

«Кокетка» и «Скромница» беспомощно скрипнули, сминаясь.

Боль полыхнула черным огнем, таким жарким и всепожирающим, что даже страшный жар объятого пламенем сарая на миг показался ей далеким, почти не обжигающим.

Ее пальцы. Ее руки.

Барбаросса всхлипнула, не ощущая, как слезы, льющиеся из ее глаз, мгновенно высыхают на раскаленных щеках.

Лопнувшие кулаки продолжали сжиматься, несмотря на то, что превратились в сгустки кровоточащей плоти с костяными обломками и вкраплениями латуни. И только потом размозжённые пальцы вдруг обмякли, будто страшная сила, раскалывавшая их, вдруг закончилась без остатка.

А теперь ступай, мягко произнес Цинтанаккар, голос которого, едва слышимый за треском пламени, сделался почти ласков, нам с тобой предстоит провести еще немало времени, дитя. И у меня множество замыслов на твой счет. Как знать, может тебе суждено стать лучшей моей работой?.. Ступай.

Крыша дровяного сарая лопнула, обрушив вниз каскад объятых огнем досок вперемешку с черепицей. Но Барбаросса даже не заметила этого. Она послушно двинулась к выходу, почти не замечая огня на своем пути, держа перед собой изувеченные руки, похожие на раздавленные тележным колесом сухие ветки. Боль обгладывала висящие пальцы, точно изысканные плоды, перетирая зубами раздробленные костяшки. Боли было так много, что в какой-то миг в мире не осталось ничего кроме нее – ни горящих стен вокруг, ни Котейшества, ни Броккенбурга, ни самой Барбароссы – только вселенная из черного пламени, сдавливающая сама себя и рассыпающаяся невесомым пеплом.

Ей даже показалось, что она легко может дышать дымом, почти не кашляя, а жар, от которого зудит кожа на лице, совсем не страшен. Возможно, смерть в огненной купели слишком приукрашивают. Если она остановится и постоит вот так немного, все закончится куда быстрее и проще. Надо лишь вытерпеть первую, самую страшную минуту, когда огонь лизнет тебя, потом должно сделаться легче…

Она шла вслепую, сквозь огонь, не зная направления, не видя выхода, даже не предполагая, где он, как корабль, окруженный грохочущими черными волнами. Дерево лопалось вокруг нее, исторгая водопады оранжевых искр, крыша тревожно скрипела над головой, доски трещали под ногами. Но она шла – сама не зная, куда. Кажется, она кричала – ее крик вливался в адскую песнь, исполняемую ревущим пламенем на тысячу голосов.

Банка с гомункулом. Она столкнулась с ней у самого выхода, не сразу сообразив, что это, едва не наступив ногой. Стеклянный плод, наполненный прозрачной жидкостью, внутри которого плавает ком дряблого мяса, напоминающий дохлого крота. Должно быть, Лжец уже был мертв – сварился заживо в своей банке, а может, его хрупкое тельце просто не выдержало ярости Цинтанаккара, выплеснутой им в мир смертных. Даже удивительно, как его злосчастная банка не раскололась…

Сама не зная, зачем, Барбаросса нагнулась, чтобы подобрать ее.

Переломанные пальцы, спекшиеся с металлом, смешно скользили по стеклу, оставляя на нем багровые разводы, гнулись, словно гуттаперчевые. Несколько раз банка, почти поднятая, шлепалась обратно, едва не укатившись в гудящее пламя.

Но у нее получилось. Пришлось прижать банку обеими руками к животу, нелепо переставляя ноги – со стороны она должна была выглядеть чертовски потешно, точно пьяница, слепо бредущий и прижимающий к себе драгоценный пивной бочонок…

За ее спиной грохотала, проваливаясь крыша, зло и жадно гудело пламя, пожирая доски и остатки дров, трещала лопающаяся черепица – картина самого Ада в миниатюре.

[1] Саксонский дюйм равен 23,6 мм.

[2] Здесь: примерно 3,3 кг.

[3] Zahnpistole (нем.) Дословно – «Зубной пистолет».

Глава 9

– Барби.

– Иди нахер.

– Барби.

– Что?

– Ты должна встать.

– Я стою.

– Ты лежишь на куче компоста и сама скоро станешь его частью.

Херня. Она стоит на ногах. Она…

Барбаросса заворочалась. Она ощущала себя раздавленным жуком, прилипшим к чьей-то подошве. Голова звенела, набитая тысячами острых ржавых булавок, а еще ее мутило. Так сильно, что едва разлепив глаза, она захрипела и извергла из себя едкую муть, лишь чудом не украсив ею штаны.

Она спала? Барбаросса затрясла головой, ощущая, как тело нехотя вспоминает свое положение в пространстве. Ржавые булавки в ее черепе задребезжали, царапая кость изнутри.

Темно. Сыро. Она лежит на груде чего-то мягкого, пахнущего гнилым сеном, аммиаком и тухлятиной. И верно, куча компоста. Наверно, она шла, увидела эту чудесную кучу, так похожую на мягкую кроватку, и решила подремать часок-другой…

Нет, вспомнила она. Я наглоталась дыма в горящем сарае и чудом выбралась наружу. Бежала вслепую, ослепшая и не чувствующая ног, а гомункул кричал мне, где сворачивать. Я бежала сквозь ночь и опаленная одежда трещала на мне, в ушах ревел сгорающий заживо демон и…

Барбаросса попытался пошевелиться.

Сорок тысяч демонов вбили в ее кисти раскаленные штыри. А потом впрягли сорок тысяч адских лошадей и пустили их во весь опор, разрывая связки и сухожилия в хрустящие куски, дробя кости и суставы… Боль сожрала ее руки целиком, испепелив до последнего кусочка плоти на обгоревших костях, перекинулась пляшущим пламенем на запястья, локти, плечи, прочертила полыхающие дороги через всю спину и грудь. Боли было так много, что она выплескивалась из тела через ее обожженную глотку содрогающимся воем. В последний миг она успела прижаться к груде осклизлого сена, на которой лежала, но крик, даже приглушенный им, тяжело отдался в ушах.