Текст книги "Плохой мальчик (СИ)"
Автор книги: Катерина Пелевина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 19 страниц)
Глава 67.
Анжей Чернов
Я знаю этот дом как свои пять пальцев – каждый угол, каждую скрипучую доску. В молодости я не раз сбегал отсюда через задний вход, чтобы охрана не спалила меня или экономка, в заборе есть небольшая брешь, которую так и не заделали. Да и система видеонаблюдения тут не менялась лет десять – слепые зоны остались на тех же местах.
Пробираюсь внутрь тихо, почти бесшумно. Огибаю камеры, пригибаюсь под окнами, где меня могут заметить. Сердце стучит ровно, сейчас нельзя поддаваться эмоциям. Мне нужен генетический материал и только... Я сюда не по старой памяти пришёл. Что угодно, что поможет подтвердить то, что Ника его дочь. Тогда мне будет чем крыть. Тогда это всё будет не голословно, хотя признаться честно, слух в прессу можно было кинуть уже сейчас… А ещё объявить вознаграждения нотариусу, который восстановит справедливость, вынув из архива документы о брачном контракте моих родителей. Уверен, добрые люди бы точно нашлись…
Захожу в детскую. Не был тут ни разу после их переезда, если честно… Быстро они тут всё сделали… Комната Ники светлая, с рисунками единорогов на стенах, плюшевыми зверями на кровати. Солнечные лучи пробиваются сквозь лёгкие шторы. На тумбочке лежит расчёска с несколькими тёмными волосками. Аккуратно забираю её и оглядываюсь – может, ещё что‑то подойдёт?
Слышу лёгкое шуршание за дверью. Резко оборачиваюсь, в проёме стоит Ника. Её глаза расширяются от удивления, но вместо испуга на лице вспыхивает радость. Как обычно. Словно она увидела не вора, а своего родного человека…
– Анжей! – тихо кидается она ко мне, чуть не сбивая с ног.
– Тшшш, малыш… Тише… – я прикладываю палец к губам и мягко обнимаю её одной рукой. – Всё хорошо.
– Ты что тут делаешь?! – шепчет она, заглядывая мне в глаза.
– Я кое за чем пришёл, малыха… Можешь прикрыть дверь?
– Да… – она идёт к двери, аккуратно её прикрывает. – Папа вчера сказал, что щенок что‑то вынюхал… А что он вынюхал, не сказал. Ты расскажешь?!
У меня к горлу подступает ком. Мы говорим о разных щенках. Она не понимает, что речь шла обо мне. А меня злит, что этот недоумок обсуждал такое при ребёнке. Урод моральный… В груди что‑то сжимается, от нежности к этой девочке и от горечи понимания, как далеко всё зашло… И я нихрена не могу изменить… Из-за самого её существования всё разрушилось. Мою мать убили из-за неё, потому что так она могла подтвердить измену… А это настолько больно, что я не могу в глаза ей смотреть…
– Ага… Расскажу, малышка. Обязательно… Когда будет время, – я стараюсь улыбнуться, но улыбка выходит кривой.
– Ты останешься ещё ненадолго?
– Останусь… Мне кое-что понадобится, Ника…
– Что?
– Дойдёшь для меня до ванной комнаты?
– Да, дойду. А зачем?
В этот момент дверь резко распахивается. На пороге стоит Мила. Её лицо сначала выражает лёгкое раздражение…
– Дорогая, я сколько раз говорила не закрывайся тут… – начинает она привычно, но тут замечает меня и замирает. Секунда, и её глаза расширяются от ужаса. Потом её голос срывается на крик:
– Альберт!!! А-а-а-а!!! Он здесь!
Она бросается к двери, чтобы позвать отца. Я кидаюсь за ней по узкому коридору, ведущему в их спальню, пытаюсь перехватить, но Мила успевает дотянуться до ящика стола. Её пальцы судорожно шарят внутри, и вот уже в руке блестит знакомый отблеск металла…
Время будто замедляется в эту секунду. Я вижу, как она дёргает затвор, как её руки дрожат, как глаза наполняются паникой. Всё это за считанные секунды, но для меня будто на перемотке… Она разворачивается, и в панике направляет оружие в мою сторону. Ей руки дрожат, когда мы слышим детский голос, который очень быстро возникает впереди меня… Я даже не успеваю сообразить, в какой момент это маленькое хрупкое тельце преграждает мне путь.
– Мама?!
Девочка замирает, широко раскрыв глаза, не понимая, что происходит. Прямо передо мной.
Я тут же отталкиваю её в сторону одновременно с громким оглушающим звуком выстрела… В этот момент всё остальное перестаёт существовать: нет отца, нет Милы, нет прошлого, нет будущего – только она, маленькая, испуганная, которая отлетает от меня, будто по дуновению ветра…
Я резко вдыхаю в этот момент, ощущая жжение. Обжигающая боль раздаётся в груди, будто кто‑то вонзил внутрь раскалённый нож. Я чувствую, как силы покидают тело, колени подкашиваются, и я падаю на пол. Сначала на них, затем – просто плашмя. Перед глазами всё плывёт, но я успеваю заметить, как Ника закрывает лицо руками и начинает плакать в истерике. Мила роняет пистолет с глухим звуком.
В комнату вбегает Марина… Я слышу её крик… Я его даже физически на себе ощущаю…
– Анжей, нет… Любимый… Нет, пожалуйста… – её руки трясутся, когда она прижимает ладони к моей груди. Вижу кровь на её пальцах – ярко‑красную, которая моментально отзывается внутри привкусом и запахом металла…
Сквозь шум в ушах слышу голос отца:
– Машину скорой помощи на адрес…
Марина плачет, что‑то говорит, но я уже не разбираю слов… Её лицо расплывается перед глазами, становится размытым пятном. Чувствую, как холод проникает в тело, а дыхание становится всё тяжелее. Последнее, что я ощущаю – её пальцы, судорожно сжимающие мою руку. Хочу сказать ей спасибо за то, что показала, что значит любить. Спасибо за всё, но не могу… А потом всё гаснет… И наконец наступает… Темнота…
Глава 68.
Марина Чемезова
Я бросаюсь к нему, трясущимися руками прижимаю ладони к его груди. Кровь. Так много крови. Она хлещет так, что у меня скользят пальцы…
– Любимый… Нет, пожалуйста… – голос срывается, в горле ком.
Его отец кричит о скорой. Я не различаю слов, слышу только гул в ушах и собственное прерывистое дыхание.
Влажными пальцами тычу на экран, набираю… Слыша, как он разговаривает по громкой связи с диспетчером, тут же сбрасываю, пытаясь прийти в себя. Сделать хоть что-то…
– Пожалуйста, не бросай меня… Я тебя умоляю… Анжей… Не бросай…
Голос дрожит, всю трясёт…
Но скорая приезжает очень быстро, потому что Черновы, видимо, в приоритеты. Я про старшего говорю… Видимо, так…
Они проводят какие-то реанимационные действия. Мне кажется, у него что-то с лёгкими, потому что я уже слышала о таком и видя, как ему дренируют межрёберье, я вся сжимаюсь, но зато он начинает дышать...
– Быстрее, на носилки и грузим, – комментирует один из мужчин, проводящий манипуляции. Всё происходит очень быстро.
Ещё до того, как Анжея укладывают на них, я бросаюсь к нашей машине – там, съёжившись, сидит Айс. Его глаза полны ужаса, он дрожит всем телом.
– Тише, малыш, тише, – шепчу я, подхватывая щенка на руки и тут же захлопываю дверь. – Всё будет хорошо, мы поможем Анжею… Не бойся…
Прижимаю Айса к груди, прячу под курткой – так ему теплее, да и мне спокойнее, что он рядом, не потеряется в этой суматохе.
Два здоровых мужчины несут Анжея в сторону машины скорой помощи. Я бегу рядом, вцепившись в его руку. Пальцы скользят по крови, но я держу, держу изо всех сил, будто так смогу удержать его здесь, с собой.
– Кто поедет с ним? – спрашивает фельдшер.
Я открываю рот, но не могу вымолвить ни слова. В этот момент рядом появляется Альберт Викторович. Он бледен, как моль, но держится прямо.
– Я поеду, – говорит он твёрдо.
Внутри всё сжимается от ненависти. Я понимаю, что он делает это не ради сына. Он боится, что Милу посадят, а значит, всплывёт всё – и брачный контракт, и любовница, и смерть Александры.
Мы залезаем в машину скорой. Айс, спрятанный у меня на груди, чуть слышно скулит. Я глажу его по голове, шепчу:
– Тихо, малыш. Всё будет хорошо.
Анжей без сознания. Дыхание прерывистое, лицо бледное, почти серое. Я держу его за руку, глажу пальцы, шепчу что‑то бессвязное – слова утешения, обещания, мольбы. Я не знаю, что говорить с такие моменты. У меня душа покинула тело. Я не дышу, глядя на него…
А потом вдруг слышу ненавистный мне до глубины души голос сбоку.
– Скажи, что это я стрелял, я прошу тебя… – тихо, почти шёпотом, говорит Альберт Викторович.
– Заткнитесь, – срываюсь я. – Замолчите.
– Девочка, скажи так… Иначе Ника останется без матери… Умоляю… Я отдам вам половину всего… Половину всего, что есть!
– Замолкните! – я срываюсь на крик, слёзы катятся по щекам. – Вы… Вы…
Мне больно. Не физически – морально. Будто пуля попала не в Анжея, а в меня, пробила лёгкое, и теперь я задыхаюсь. Дышать тяжело, перед глазами всё плывёт. Я хочу убить этого человека. Я его ненавижу. Всем своим существом. Внутренностями. Если он его у меня забрал… Если забрал…
– Держись… Прошу тебя, родной мой… Я тебя люблю… Я так тебя люблю… – шепчу я, наклоняясь к Анжею. Роняю голову на носилки… Чувствую, какая у него ледяная рука… Просто ледяная. Словно это не человек вовсе, а часть этих носилок…
Мы быстро доезжаем до больницы. Анжея забирают в реанимацию. Меня просят дать показания.
– Опишите, что произошло, – мягко говорят в регистратуре. – Нам нужно будет передать информацию в полицию, потому что это огнестрел…
Я замираю. В голове крутится мысль, если я скажу правду, Милу посадят. А Ника останется без матери. Девочка, которая так радовалась при виде Анжея… которая ничего не знает о грязных играх взрослых. И мне так её жаль, так жаль, что я просто не понимаю, как мне быть дальше…
Сжимаю кулаки, глотаю слёзы. Собрав волю в кулак, пишу, что стрелял его отец…
Ненавижу его. Находиться рядом не могу – меня буквально тошнит от его вида, от его голоса, от его фальшивого беспокойства. Но выбора нет…
Когда показания собраны, врач выходит из операционной. Мы оба, я и эта сволочь, сидим в коридоре и молча ждём. Я – чуда, а эта сволочь – наказания, судя по всему…
– Операцию провели, – говорит врач. – Пока в реанимации… Но состояние стабильное…
Меня отпускает – всего на одну секунду. Осознание, что он жив, накрывает волной облегчения. Я закрываю лицо руками, плачу – уже не сдерживаясь. Навзрыд…
Потом поднимаю глаза на отца Анжея. Он смотрит на меня. Не знаю, что в его взгляде, но в моём – холодная ненависть…
– Если Вы ещё хоть раз появитесь в нашей жизни, – говорю я тихо, но твёрдо. – Вам конец. Всему, что у Вас есть. Вашу жену посадят – и за препарат, который она использовала при убийстве Александры Юрьевны, и за сокрытие всего этого. Вам всем конец. Вы поняли меня?!
Он молчит, бледнеет.
– Мы соберём всех свидетелей, что у нас есть, – продолжаю я. – Мы вас растопчем. И молитесь, чтобы он остался жив. Молитесь, потому что если, не дай бог, с ним что‑то случится, я ни перед чем не остановлюсь, пока Вы не будете гореть в аду. Оба…
Альберт Викторович отводит взгляд, а меня трясёт, пока я прижимаю к себе Айса…
Смотрю на дверь реанимации и молюсь. За него. За нас. За то, чтобы он открыл глаза. Чтобы услышал, как я его люблю. Чтобы мы смогли начать всё сначала – без лжи, без страха, без них. Айс тихонько лижет мне руку, и я достаю телефон из кармана, шмыгая носом… Набираю номер мамы…
– Да, Анжей? Всё в порядке? Я не могла до вас дозвониться.
– Мам… Мамочка… Приедь, пожалуйста…
Глава 69.
Марина Чемезова
В больнице пахнет антисептиками и чем‑то тревожным… Я сижу в коридоре у реанимации, прижимаю к груди Айса… Он, кажется, наконец‑то уснул, уткнувшись носом в мою ладонь. Руки всё ещё дрожат, а в груди тупая, ноющая боль, будто там образовался ядовитый экссудат, который никак не желает выходить… За что нам это? Просто за что? Разве мало горя он вытерпел?
Сижу с поникшей головой, стараясь не смотреть на своего соседа неподалеку. Вдруг чувствую тёплые объятия – мамины. Она приехала так быстро, будто почувствовала, что я здесь, одна, на грани срыва… или же время для меня идёт иначе теперь…
– Мариша моя… – шепчет она, обнимает меня крепко‑крепко, целует в макушку, гладит по спине. – Всё будет хорошо, доченька. Всё будет хорошо…
Я не выдерживаю, слёзы льются сами собой. Прижимаюсь к ней, как в детстве, когда было страшно…
– Я так его люблю, мам… Так сильно… – всхлипываю я. – Если с ним что‑то случится… я не переживу.
Мама молчит, только гладит меня по волосам. Потом её взгляд скользит в сторону – туда, где у окна сидит Альберт Викторович. Её глаза тут же наполняются ненавистью. Она чуть заметно напрягается, словно готова броситься вперёд, чтобы защитить меня от одного его присутствия. От него буквально исходит тёмная энергетика. Лучше даже не смотреть…
– Не бойся, – тихо говорит она мне. – Я рядом. Никто тебя не обидит.
Внезапно меня охватывает волна дурноты. Голова кружится, в горле встаёт ком.
– Мам… мне так плохо, – шепчу я. – Пойду в уборную схожу. Подержишь его?
– Да, разумеется… Проводить тебя?
– Сама…
Оставляю Айса маме, иду по длинному коридору. А уже там меня тошнит. Сильно… Наверное, такая реакция на стресс, на страх, на кровь и всё, что случилось за эти часы. Я такая зелёная вся… Меня реально нездорово мутит. Я умываюсь холодной водой, прополоскав рот, смотрю на своё отражение… Бледная, глаза красные, волосы как солома, но мне плевать на самом деле. Глубоко дышу, пытаюсь взять себя в руки. Я должна быть сильной. Ради него… Я должна.
Возвращаюсь в коридор. Мама встречает меня обеспокоенным взглядом.
– Меня вырвало, – говорю я тихо. – Просто стресс…
– Бедная моя… – она протягивает мне бутылку воды из своей сумки. – Попей.
Мы садимся на скамью. Мама держит меня за руку, и от этого становится чуть легче…
– С Анжеем всё будет хорошо, – уверяет она. – Надо молиться. Антонина Фёдоровна тоже молится за него. Она звонила мне, сказала, что хотела приехать следом, но пока не может – у неё давление… А спускаться ей тяжело…
– Надо увезти щенка домой и покормить, – говорю я, оглядываясь на Айса. Он сидит рядом с мамой, смотрит на меня своими большими невыспавшимися глазами. – Но я не уеду отсюда. Ни за что…
– Давай я покормлю его дома и вернусь… – предлагает мама.
– Ты сможешь?
– Конечно, я что маленькая, что ли? – улыбается и касается моей щеки. Приглаживает волосы. – Что тебе привезти?
– Привези кофту Анжея, – прошу я. – Такую чёрную широкую, с капюшоном. Она у меня в шкафу лежит.
Мама кивает, берёт на руки Айса.
– Хорошо. Я вернусь через пару часов. Приготовлю тебе что-нибудь… Держись, родная…
Я киваю, провожая её взглядом… Сердце при этом возле его палаты… На полу перед дверью… Ждёт, когда его запустят внутрь…
Мама уезжает. Я остаюсь одна у дверей реанимации. Через какое‑то время вижу, как Альберта Викторовича уводят правоохранители… Его забирают на допрос. Я почти не обращаю на это внимания. Мысли только об Анжее и плевать мне на то, что будет с этим недочеловеком…
Время тянется бесконечно. Усталость накатывает волной. Я опускаюсь на скамью, прижимаюсь спиной к стене. Глаза закрываются сами собой. Перед сном думаю о нём… О его улыбке, о том, как он держит меня за руку, о том, как шепчет мне на ухо «Всё будет хорошо, языкастая. Я тебя люблю»…
И я проваливаюсь в сладкий сон о нас…
***
Просыпаюсь утром и понимаю, что сплю не одна. Моя голова лежит на мамином плече. Она тоже задремала, но от моего шевеления сразу открывает глаза и улыбается:
– Проснулась?
– Ты вернулась? – я оглядываюсь. – А щенок?
– Я оставила его Антонине. Она обещала присмотреть.
Замечаю, что я накрыта чем‑то тёплым. Это кофта Анжея. Та самая, которую я просила…
– Я накрыла тебя ею, – поясняет мама. – Видела, что ты замёрзла. А она такая широкая, тёплая… Одеяла не было…
– Нет… Не надо одеяло… Так комфортнее…
Я прижимаю кофту к лицу, вдыхаю знакомый запах, и на секунду мне кажется, что он рядом. Что всё это просто страшный сон, и сейчас он войдёт в дверь, улыбнётся и скажет: «Ну что, малышка, испугалась за меня?».
И в этот момент из дверей реанимации выходит врач, заставив меня вздрогнуть. Он смотрит на нас, а у меня замирает сердце…
– Он пришёл в себя, – говорит доктор. – Отходит… Переведем в палату и можно будет навещать по графику…
Слезы снова катятся по щекам, но теперь это слёзы облегчения. Мама обнимает меня крепче, шепчет:
– Видишь? Я же говорила, что всё будет хорошо.
А я просто киваю, не в силах вымолвить ни слова. Главное, что он жив. И он очнулся. Остальное – неважно.
– А сейчас? Сейчас можно…? Пожалуйста, доктор… Одним глазком… На секунду… Я Вас умоляю…
Он хмурится, глядя по сторонам, и кивает.
– Только на секунду и в присутствии медсестры… Заходите…
Глава 70.
Анжей Чернов
Сознание возвращается рывками, будто кто‑то включает и выключает свет. Сначала я чувствую боль… Тупую, ноющую в груди, отдающую в плечо при каждом движении. Потом осознаю, что дышать тяжело, что‑то мешает, давит на горло. Паника на мгновение накрывает с головой, потому я не могу вдохнуть полной грудью, не могу пошевелиться так, как хочу.
Открываю глаза, а перед ними – белый потолок. По комнате разлетается мерный писк приборов. Запах больницы – антисептиков, лекарств, стерильности, бьёт по нервам. Всё вокруг слишком яркое, слишком чёткое, слишком реальное. Щурюсь, пытаясь сфокусировать взгляд, и вижу врача. Он стоит у кровати, смотрит на показания монитора, а потом замечает мои неловкие шевеления…
– Очнулся, – констатирует он. – Отлично. Добро пожаловать обратно.
Я пытаюсь что‑то сказать, но из горла вырывается лишь хрип. Язык кажется чужим, тело – чужим, даже мысли будто не мои, а чьи‑то чужие, навязанные. Хочется встать и сорвать всё с себя. Раскричаться, чтобы понять, где я вообще и как здесь оказался. Последнее, что помню, не рисует полной картины…
Врач тут же поднимает руку:
– Тише, тише. У тебя интубационная трубка. Пока говорить не получится. Давай, я тебе всё объясню, парень.
Он коротко рассказывает, что произошло… Лёгкое пробито пулей, но скорая приехала вовремя, операция прошла успешно.
– Ты счастливчик, – повторяет он. – Родные ждут тебя снаружи.
Слово «родные» заставляет меня напрячься. В голове вихрь предположений… Марина? Отец? Мила? Ника? Кто там? Что происходит? Перед глазами проносятся обрывки воспоминаний, выстрел, крик Марины, её лицо, искажённое страхом за меня… Я пытаюсь собраться с силами, понять, что реально, а что – бред моего воспалённого сознания. Но сейчас у меня очень плохо получается. Голова по-прежнему кружится, да и в висках стучит…
Врач, будто почувствовав моё беспокойство, похлопывает меня по плечу:
– Всё под контролем. Отдыхай.
Он выходит, и через пару секунд дверь снова открывается...
И сюда заходит моя Маринка.
Бледная, под глазами тёмные круги, волосы собраны в пучок, но глаза горят, будто она только что плакала и радовалась одновременно. Она подходит к кровати, осторожно берёт мою руку. Пальцы у неё ледяные, но в этом прикосновении столько тепла, что мне становится легче.
– Я только на несколько секунд, – шепчет она. – Просто хотела, чтобы ты знал, что я здесь.
Она гладит меня по щеке, проводит пальцами по волосам. Я чувствую, как её рука слегка дрожит, и это заставляет моё сердце сжаться.
– Я люблю тебя, – говорит она твёрдо, уверенно. – Слышишь? Очень сильно люблю.
Я пытаюсь что‑то сказать, губы шевелятся, но звук не выходит. В груди нарастает отчаяние, я должен ей что‑то сказать, должен объяснить, успокоить, заверить, что всё будет хорошо. Но не получается, блин…
Марина тут же прикладывает палец к моим губам:
– Не надо, родной. Молчи. Я и так всё чувствую. Всё будет хорошо, обещаю.
Её голос звучит так уверенно, что я почти верю. Почти. Но где‑то глубоко внутри остаётся страх за то, что произошло там… А она будто всё это чувствует. Отвечает без вопроса…
Марина чуть наклоняется ближе.
– Твоего отца забрали на допрос, – тихо добавляет она. – И он больше никогда не влезет в нашу жизнь. Я позабочусь об этом. Ника в порядке – осталась дома. Мы здесь с моей мамой…
Я смотрю на неё и не узнаю даже. В ней что‑то изменилось. Она стала другой: более сильной, более решительной. В её взгляде нет прежней робости, только твёрдость и готовность сражаться. И от этого на душе становится одновременно и легче, и тяжелее. Легче, потому что я знаю, что она справится. Даже без меня… А тяжелее, потому что это я должен был её защищать, а не наоборот… Я ненавижу быть слабым…
Она склоняется совсем близко, так, что я чувствую её дыхание на своей щеке, и шепчет:
– Родной, мы втроём ждём тебя. Я, мама и Айс. Мы тебя очень любим. Я буду каждый день приходить. Я от твоей палаты не отойду, слышишь? Ни на шаг…
Моё сердце сжимается. В груди боль, но она уже не главная… Главное то, что я чувствую в этот момент. Моя девочка здесь, со мной… Я вспоминаю, как раньше она прятала глаза, когда волновалась, как краснела, если я говорил ей что‑то такое, что было не для этих милых невинных ушек… А теперь она стоит здесь и убеждает меня, что всё будет хорошо. Что она меня любит. Будто я сам этого не вижу… Я вижу и знаю, потому что если кто-то вот так меня и любил когда-то, то только моя умершая мама… Только она, которая, кажется, и направила мне этого ангела свыше.
Я сжимаю её ладонь – слабо по факту, но так крепко, как только могу сейчас. В этом жесте всё: благодарность, любовь, обещание, надежда на будущее. Всё, что я не могу сказать вслух, но так яростно желаю…
Марина улыбается сквозь слёзы, прижимает мою руку к своей щеке. Её кожа такая тёплая, щёки неожиданно вспыхивают румянцем, и я вдруг остро осознаю, как близок был к тому, чтобы потерять это навсегда… Просто не проснуться…
– Держись, – шепчет. – Ты справишься. Мы справимся. Вместе…
Я закрываю глаза, но теперь не от слабости… От облегчения, что всё закончилось. Она здесь… А больше мне нихрена от этой жизни не надо… Всё остальное я построю и создам самостоятельно. Рядом с ней и ради неё…
