![](/files/books/160/oblozhka-knigi-dva-bileta-iz-dekreta-si-375827.jpg)
Текст книги "Два билета из декрета (СИ)"
Автор книги: Каролина Шевцова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 20 страниц)
Глава 3. Недожаренный шеф в собственном соку
– Как говорится, оставляй свой зад в прошлом.
– Да нет, оставляй свое прошлое позади себя.
Король Лев
Я решительно направлялась в сторону выхода из офиса, как вдруг в двух шагах от спасительной зеленой таблички EXIT меня схватила чья-то рука.
Я напряглась. В горле болезненно закололо крохотными иглами, желудок совершил кульбит и затих в ожидании капитуляции, а попа сжалась так крепко, что алмазы можно в пыль крошить.
В моей голове пронеслось предсмертное: «Попалась, Яна».
– Попалась, Яна, – раздался над самым ухом жеманный женский голосок.
Облегчение тотчас накрыло меня пушистым одеялом. Это не мог быть картавый злыдень, которого я только что ударила в… нижнюю часть живота и оставила в темноте, холоде и неизвестности. Сердце еще учащенно билось, но жизнь в целом стала налаживаться. Я обернулась и увидела Сашеньку, мою коллегу и подругу. Подругу настолько отдаленную и приблизительную, что все наши контакты ограничивались обедами в местной столовой и прекратились в первый же день моего декрета. Сашенька каждый ноябрь звонила, чтобы поздравить меня с днем рождения, и всякий раз горестно вздыхала, услышав, что родилась я в апреле. Овен я. О-о-о-вен.
– А я не пойму, ты не ты. В курилке говорили, что какая-то декретница в офис вернулась, я на тебя даже не подумала. Думала, ты из того декрета сразу за вторым пойдешь.
– За третьим, – машинально поправила я, не сильно вникая в смысл сказанного.
– За третьим? Януся, ну я поздравляю! Я еще смотрю: животик такой, даже со спины видно. Наверное, мальчишка?!
– Скорее, мясная коврижка.
– Чего?! – Блаженная радость на Сашенькином лице померкла. Она зависла на пару секунд, будто пыталась вспомнить, как наш разговор забрел в эти дебри абсурда.
– Мясная коврижка, говорю. На обед ела. Но больше не буду, а то меня с этого ракурса все за беременную принимают. Саша, скажи, где тут можно переодеться, мне бы толстовку снять и макияж поправить.
– Так в архив иди, там пусто всегда.
Я чуть не подавилась от неожиданности. Лицо Сашеньки бесхитростно лучилось счастьем, так что заподозрить коллегу в коварстве я не могла. Она точно ничего не знала про архив и серийного целовальника, заживо похороненного под бланками и стопками отчетов. Пришлось глубоко выдохнуть и даже задержать дыхание, чтобы вернуть коже лица привычную бледность. Саша не была гением по части психологии, но даже она могла заметить, как я напряглась. Нет, в архив меня теперь даже борщом с пампушками было не заманить. До тех пор пока отважные уборщицы не выметут оттуда картавого, живым или мертвым, я вообще отказывалась переступать порог данного помещения.
– Саш, давай лучше в дамскую комнату. А ты мне по дороге все сплетни свежие расскажешь, идет?
Она счастливо взвизгнула, предвкушая, как сейчас нагрузит важнейшей информацией новые, почти девственные уши.
Под аккомпанемент Сашенькиной болтовни я рассматривала свое отражение в зеркале. Под толстовкой у меня была однотонная черная футболка. В меру чистая, в меру обтягивающая, совсем не предназначенная для светских променадов. Я ненавижу ощущение «воздуха» под одеждой, а потому никогда не ношу свитера и кофты на голое тело.
И хоть футболка и подчеркивала лишние килограммы, подло налипшие мне на бока и животик, выглядела я теперь гораздо менее беременной. Я сложила толстовку в рюкзак и достала из бокового кармана расческу. Волосы были моим единственным украшением, и за неимением других пришлось что есть сил начистить этот бриллиант. Расчесаться то есть. Теперь я даже показалась себе красивой, а нервический румянец на бледном лице добавлял мне загадочности. Чахоточная аристократка прямиком из 19 века подъехала, не иначе.
Рассматривая себя с разных сторон, я попробовала разобраться, что именно испытываю после того случайного и нелепого поцелуя. Стыд перед Олегом? Любопытство? Восторг от того, что я еще ого-го и так ловко расправилась с офисным извращугой? О том, что победа моя была не совсем честной, ведь я лучше ориентировалась в темноте и смогла оценить ситуацию, совесть моя решила умолчать.
Пока я поправляла мягкие, завитые Анфисой на утюжок локоны, Сашенька заливалась соловьем:
– А командировочные теперь гораздо больше стали, представляешь? Но не у нас, нам какие командировки, это у канцелярки. А корпоратив на осень перенесли: главный подумал, что юбилей фирмы и Новый год объединить можно, а Виталий Геннадьевич ему сказал… Ой, ты же не знаешь, да?! В нашем отделе теперь новый начальник – Виталий Геннадьевич Игнатов. Януся, он такой секси!
Тут Сашенька изменилась в лице и, посмотрев на крохотные золотые часики на тонком ремне, испуганно засобиралась на выход:
– Яна, поторопись, через пять минут планерка, там Виталий Геннадьевич будет, опаздывать нельзя. Он такой мужественный, властный. Он когда глазами своими смотрит, так мы сразу квартальный план и выполняем.
– А когда копытом яхонтовым сучит, то вы и годовой план на изи делаете, – неудачно пошутила я. Ни один мускул на Сашенькином лице не дрогнул, что дало мне понять: тема Игнатова в стенах этого офиса – абсолютное табу. В конце концов, стало интересно, что же там за Виталий Сексихатович такой, и, быстро побросав косметику в рюкзак, я заторопилась в конференц-зал вслед за Сашенькой.
Мы пришли последними и заняли самые дальние от «трибуны» места. Судя по неодобрительному взгляду коллеги, в этом страшном грехе виноватой была я. Немного поколебавшись, Сашенька горестно вздохнула и плюхнулась на стул рядом со мной.
Прошло пятнадцать минут. Пятнадцать минут безделья в творческой среде грозит превратить любое помещение в хранилище демонических артефактов и хаос в истинном своем проявлении. Голоса десятков человек слились в один непрекращающийся гам. То там, то здесь раздавались взрывы смеха, до того громкого и заразительно, что я и сама вдруг поддалась всеобщей радости. Это было в разы интересней Фиксиков, поставленных на бесконечный повтор. Неожиданно веселье вокруг меня выключили, и окружающие, не сговариваясь, нацепили на себя маски осознанности. Показалось, что кто-то, как из шарика, выпустил из зала все счастье и наполнил его воздухом из соседнего от нас здания Сбербанка. Все вокруг меня стали до такой степени серьезными и степенными, что мне срочно захотелось одобрить им ипотеку на новостройку где-то в пердях пригорода.
По настороженным лицам своих коллег я поняла, что в комнате появился кто-то посторонний, и, проследив за встревоженными взглядами, увидела его. Нет, не так. Увидела ЕГО! Того самого Игнатова Виталия Геннадьевича.
Резким, слегка пружинящим шагом он шел в сторону небольшой сцены, на которой располагался широкий стол. Каблуки его туфель глухо стучали по кафельной плитке, словно предупреждали бедных офисных мартышек – хищник рядом.
Он был высоким. Симпатичным. В деловом костюме. С черными жёсткими волосами, достаточно короткими, чтобы никто не заподозрил в этом серьезном мужчине кудрявого оболтуса. Готова поклясться, что Игнатову очень бы пошли его кудри, решись он выйти из образа властного пластилина и отрастить стрижку на несколько сантиметров длиннее.
А еще новый руководитель выглядел очень, невероятно, просто поразительно злым.
Несколько секунд он внимательно изучал разномастную толпу, будто бы искал кого-то определенного, и, наконец, произнес:
– Доброе утро, коллеги.
Его голос, как и ожидалось, был глубоким, почти бархатным. И даже небольшая картавость не портила имидж грозного шефа. На этой мысли я запнулась и испуганно зажмурилась.
Игнатов картавил.
Гребанный ж ты холодец…
***
Я не помнила, о чем он говорил. И говорил ли вообще. Игнатов мог петь, танцевать, изображать лучшие номера корейских поп-групп, вспомнить гимн Камбоджа. Я не слушала и не слышала. Ошарашенно просидела на своем ряду весь час, не понимая, что вообще происходит. Судя по одухотворенным лицам коллег , сидевших по обе стороны, и тому, как решительно они встали со своих мест и направились к выходу, шеф прочитал очень проникновенную речь и направил нас всех на войну – вперед к победе, не зная сна и отдыха.
Чем дольше вещал со своей трибуны наш офисный вождь, тем больше я убеждалась в страшной истине: целовал меня именно Игнатов. И, что самое ужасное, делал он это припаршивейше. Мне даже стало обидно за такой половник дегтя в этой небольшой бочке с медом.
– Птаха, останьтесь, пожалуйста, на пару минут, – произнес Виталий Геннадьевич после окончания планерки. Он так и не поднял взгляд в мою сторону, зато я просто буравила глазами его фигуру, надеясь найти в нем что-то такое, что сразу развенчает мою жуткую догадку. Было бы здорово, если бы он оказался на голову ниже меня. И говорил тише. И в плечах был чуточку, вот самую малость уже. Но нет, начальник выглядел иллюстрацией к лучшим книгам Литнета, разве что картавость слегка сглаживала этот идеальный образ. И именно она была финальным гвоздем в крышку моего гроба.
– Птаха, Вам нужно какое-то особое приглашение?
Я словно вышла из тумана и непонимающе моргнула. Птаха – это я. То есть это моя фамилия и, значит, видеть хотели именно меня.
Стул, на котором я сидела до этого, показался таким удобным и теплым, что подняться с него не было сил. Но Игнатов в третий раз позвал меня подойти ближе, на этот раз просто указав взглядом на пустое место за его столом.
Рядом с фигурой шефа материализовалась другая – женская, в роскошном зеленом брючном костюме. Незнакомая мне девушка двигалась мягко, слегка наклоняясь в стороны при каждом шаге, будто кобра, преодолевавшая песчаный бархан. Я решила, что следить за ее хищной грацией будет куда безопасней, чем смотреть на В.Г. По крайней мере, так у меня было меньше шансов начать истерически ржать.
Наконец я собралась и пересела на указанный шефом стул. Он молча скользнул по мне взглядом, будто я была ржавым самоваром на ярмарке прикладных искусств. Спасибо за литры горячего чая, но мы теперь по водочке. В стеклянной витрине можно было разглядеть больше эмоций, чем в холодных глазах красавчика. В помещении наступила тишина, никто из нас троих не желал начать первым, и, в конце концов, за тревогой пришла скука. Пауза вышла затянутой, и недавнее напряжение, словно шелуха, слетело с меня. Если бы тираннозавр Брикс предупредила, что тут будут такие важные люди, я бы какой-нибудь номер подготовила, ей-богу. Стишок бы выучила, к примеру.
Вдруг заговорила змеюка:
– Я не думаю, что Вы сможете дальше работать в Мельнице.
Голос у нее был отнюдь не змеиный, а, наоборот, мелодичный и очень приятный. Я бы даже сказала, слишком приятный, как в сексе по телефону. От ее слов и интонаций хотелось пожевать лимон, чтобы сбить с себя сладкую оскомину. Я внимательно вгляделась в холеное лицо, пытаясь понять, могли ли мы быть знакомы до этого. Едва ли. Такую губастую я бы точно запомнила. Смысл сказанных гадиной слов дошел до меня с опозданием.
Игнатов молча перебирал бумажки на столе, будто ему не было до нас никакого дела. Скорее всего, он доверил своей подпевале произнести самую неприятную часть речи, чтобы в финале сказать свое слово. Офисная игра в плохого и хорошего полицейского, где одна поливает меня грязью и называет ничтожеством, а он милостиво гладит по шерстке. Вроде как смотри какая миленькая мартышка, давай дадим ей шанс поработать. Не за денежки, конечно же. За бананы и надежду на то, что когда-нибудь мы вычешем ей всех блох. Фу!
Мне показалось, что лучше всего будет молча выслушать их аргументы. И что бы там ни шипела змея, последнее слово оставалось, то есть, должно было оставаться за руководителем моего отдела.
– Вы просто некомпетентны, Яна. Сколько Вы просидели в своем декрете? Десять лет?
– Шесть, – поправила я.
– Ну, допустим. За шесть лет мир изменился, а вы остались на месте, где-то между кухней и детской комнатой.
– Именно в этом заключается суть декрета, не находите?
Змея скептически закатила глаза к потолку. Судя по роскошной фигуре и костюму, никогда не знававшему детской отрыжки, гадюка была обладательницей одного папика, одного альфонса и сорока кошек.
– Отлично, Яна. Вы сами все прекрасно понимаете. Вы засиделись у себя дома и стали непригодны. Выпали из обоймы. Ума не приложу, куда вас пристроит Виталий Геннадьевич. С вашей стороны даже низко просить его о том, чтобы вернуться обратно в офис. Вы закостенели, абсолютно лишены креатива, ваша память не способна удержать ничего длиннее трех слов. – Я было открыла рот, чтобы возразить этой идиотке, но она решительно выставила ладонь вперед и продолжила: – И не спорьте со мной, пожалуйста, это давно доказанный факт. Мозг женщины усыхает во время присмотра за детьми и домом. Это биология, тут все решено до нас и за нас.
Она, наконец, заткнулась и победно уставилась на Игнатова. Тот смотрел куда-то поверх меня. Казалось, он вообще не присутствовал при нашем диалоге. Я выждала минуту, стараясь проморгать предательски подступившие к горлу слезы: не сейчас, Яночка, подожди, пока все закончится, а там запрешься в туалете и нарыдаешься всласть.
Молчание перешло границу приличий, и, откашлявшись, я произнесла, стараясь подбирать каждое слово:
– Может быть, Вам есть что сказать мне, Виталий Геннадьевич? Я достаточно услышала от главной фаворитки шехзаде, хотелось бы поговорить с самим султаном.
Щеки змеюки недовольно вспыхнули, но, поймав предупреждающий взгляд своего начальника, она вовремя заткнулась. По тому, как страшно сверкнули ее глаза (готова поклясться, на секунду зрачки стали вертикальными), я поняла: она никогда не забудет мне этих слов.
Игнатов же наконец посмотрел прямо на меня. Не сквозь, не через, не поверх, а прямо мне в глаза. Было не ясно, о чем он думает, но недавняя серьезность на его лице сменилась на азарт, и теперь он выглядел… заинтригованным.
– Мне нечего добавить, Яна. Разве что Вы сами сможете себя как-то оправдать?
Под ложечкой засосало от волнения. Надежда на то, что сейчас за меня вступится душка шеф разбилась как хрустальный вазон моей бабули. Значит, обойдемся без хорошего полицейского. Паршиво.
– Не знала, что мне придется себя оправдывать. – Я на секунду зависла, пытаясь придумать какой-нибудь убийственный ответ. Сидеть здесь стало невесело и неинтересно. Дома меня ждали дети, Олег, Анфиса. Много смеха и вкусный ужин. Дома не накидываются исподтишка ни с поцелуями, ни с угрозами, а уважают и берегут твой внутренний мир. Я еще раз окинула взглядом помещение, в котором была планерка: холодный неуютный конференц-зал против нашего потертого дивана и монополии, разложенной на круглом столе. Неужели это был равнозначный обмен? Едва ли, товарищи карьеристы. И убийственный ответ пришел в голову сам собой: – Мне нечего сказать, Виталий Геннадьевич. Кажется, я немного поторопилась с выходом в офис. Думаю, мы с Брикс уладим это наилучшим для фирмы образом.
Я поднялась со своего места и направилась в сторону выхода. Все могло бы закончиться там, на пороге конференц-зала творческой студии Мельница. Если бы не длинный, раздвоенный, пропитанный ядом язык змеюки.
– Видишь, Виталик, Яночка и сама понимает, до чего она не соответствует имиджу нашей компании. Просто не доросла.
Я застыла на месте, так и не переступив порог.
Не доросла, считаете? Имиджу, говорите? Компании, в которой сотрудники вынуждены мыть посуду горчичным порошком, потому что любой другой бутыль испарялся из кухни со скоростью звука, подтираться прошлогодними факсами и работать при свете луны всякий раз, когда перегорали долбаные лампы. Компании, где начальника боятся до такой степени, что не могут даже смотреть в его сторону. Компании, где зимний корпоратив, осенний юбилей, 8 марта и летнее солнцестояние отмечают в один день, чтобы сэкономить на аренде ресторана и нажраться подешевле. Ох, и фирма. Ох, и элита. Голубые береты от мира креативщиков, не иначе.
Ощущая бурлящую в горле ярость, я повернулась обратно и посмотрела прямо в глаза Игнатова. Тот удивленно поднял бровь и откинулся на спинке стула, будто ожидал увидеть шоу...
***
– Вы правы, простите, я не услышала, как Вас зовут?
– Екатерина…
– Кобровна? – любезно подсказала я.
– Екатерина Сергеевна.
– Ну, разумеется. Вы абсолютно правы, Екатерина Сергеевна. Мой мозг постепенно усох до состояния изюма и не в силах выдать ни одной мало-мальски креативной идеи. Однако я заметила, что и Мельница не пестрит в глянце наших дней, с вашим творческим потенциалом тоже не все так гладко, верно? И пускай я выпала из обоймы, зато, в отличие от некоторых, сохранила в себе человечность и не сужу о людях по тому, как они одеты и где провели последние шесть лет. Я рожала и воспитывала людей, не стоит относиться к этому с таким пренебрежением. И последнее: память женщины в декрете работает просто изумительно и помогает нам запоминать даже лишенную логики информацию. Не верите? Могу доказать.
Я сделала шаг вперед, отставила ногу в сторону и, чеканя каждое слово, пропела с выражением:
– По полям, по полям
Синий трактор едет к нам.
У него в прицепе кто-то песенку поет!
А ну, малыш, давай!
Попробуй отгадай,
Кто же, кто же, кто же, кто же
Песенку поет?!
Му-му-му-му-му-му!
– Там еще два куплета и припев, Екатерина Сергеевна. Но суть вы уловили.
Судя по ошалевшему взгляду тощей вобляди, она прониклась. Я была хороша. Не ВИА ГРА, конечно, но на кастинг Ленинграда очень бы подошло. Пела я красиво, с чувством растягивая гласные звуки: не зря в школе два года в хоре оттарабанила.
– И это только один мультик. А их в жизни декретницы бывает до ста в день. Плюс тысяча рецептов перетертых кабачков, чтобы наследник налегал на овощи, и еще миллион лекарств, с точной дозировкой и инструкцией, какие глотать, какие втирать, какие в уши капать. У меня много с чем обстоят дела неважно. С головой, к примеру, раз я пришла сюда после декрета и хотела честно работать и приносить пользу нашей фирме. Но вот память моя вашу на повороте обгонит, размажет и вынесет. На этом я откланиваюсь.
Я развернулась и, прежде чем навсегда покинуть это отвратительное здание, посмотрела на своего несостоявшегося шефа. Расслабленная поза сменилась на заинтересованную. Вся его фигура подалась вперед, он замер, слегка приоткрыв рот, и, что уж совсем странно, Виталий Геннадьевич смеялся. Тихо, почти неслышно, но ребячливо и очень заразительно.
На улице было по-осеннему свежо. И очень спокойно. Я ощутила, как порыв ветра подул мне в лицо и растрепал так старательно уложенные Анфисой волосы. Плевать. Бардак на голове был созвучен бардаку в мыслях. Стало понятно, что я смогу вернуться в Мельницу только для того, чтобы забрать свою трудовую книжку и плюнуть на дверь Игнатова В.Г. Или этой его змееватой подружки, чтоб ей Рикки-Тикки-Тави клыки обломал. На нее я злилась больше, чем на него. И на себя злилась тоже, хотя и не понимала почему.
Мой офис, теперь уже бывший, находился на пересечении двух крупных проспектов, но до ближайшей остановки нужно было идти метров двести. То есть до звезды как долго. Я же мечтала поскорее попасть домой, завернуться рулетиком в плед, включить максимально сопливый фильм и растворить свое горе в огромной пачке крабовых чипсов.
Потянувшись в карман за телефоном, я замерла, когда услышала знакомый голос:
– На Дерибасовской хорошая погода, гражданочка?
На парковку фирмы зарулила наша машина, из окон которой вывалились довольные рожи Олега, Анфисы, Мишки и Вари.
– На Брайтон-Бич опять идут дожди!!!
Не предупредив и даже не спросив, насколько это удобно, Олег решил забрать меня с работы, и это было настоящим чудом. Я кинулась ему на шею, как только он вышел из авто. От мужа пахло смолой, полынью, хвоей – домом. Анфиса, сидевшая сзади с детьми, выставила вперед руки с поднятыми вверх большими пальцами.
– Все прошло хорошо? – хрипло спросил Олег и поцеловал меня в макушку.
И этот поцелуй затмил собой все на свете. И тираннозавра Брикс. И беременную кофту. И обозленную на весь мир Гадюку Кобровну. И даже странный, совершенно нелепый случай в архиве, который, как стало казаться, произошел не со мной, а с кем-то другим.
– Все прошло даже лучше, чем я думала.
Я села в машину, и меня, словной тёплым бризом, накрыли вопросы подруги, смех Вари, деловые указания Мишки. Они перебивали друг друга, стараясь первыми получить хоть немного внимания.
– Домой? Или сначала за чебуреками? – спросил Олег, когда я наконец пристегнула ремень.
– За чебуреками.
Он завел мотор, но прежде чем машина двинулась с места, я оглянулась, чтобы на прощание посмотреть туда, где я когда-то работала и верила, что смогу быть полезной, известной и очень богатой. В паре метров от меня, внимательно сверля взглядом весь наш цыганский табор, стоял Игнатов Виталий Геннадьевич.
Он был суров, красив, недосягаем, как острые пики Эвереста. Наши взгляды столкнулись, и он не отвел глаз в сторону. Я с удовольствием подумала, что это третья и последняя моя встреча с властным офисным пластилином, и, повинуясь странному чувству, открыла окно и показала несостоявшемуся боссу средний палец.
Он удивленно поднял бровь и скрестил руки на груди, так, словно не считал нужным хоть как-то прореагировать на мое ребячество. Это напускное равнодушие разозило меня еще больше.
И тогда я, не понимая, что именно на меня нашло, четко и внятно выговаривая каждый слог, произнесла на прощанье:
– Пош*л… На… Х*й!
Именно в этот момент, словно афганский флешбек, в моей дурной голове взорвалась мысль: «Сотовый телефон! Я так и не подняла с пола архива свой сотовый телефон!!!»