Текст книги "Темнейшее искусство (ЛП)"
Автор книги: Карина Халле
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)
Глава
двенадцатая
БАЗ
Не помню, как пересёк зал, обошёл стул Хетча, вышел длинным путём через служебный проход за кухнями, но сейчас я в нижнем восточном коридоре, звуки ужина за спиной приглушены, а пульс всё ещё так част, что ощущается на тыльной стороне рук.
Я иду дальше, быстро. Причины нет, но стоять не могу, как не могу вернуться в тот зал, к ней. Нужно идти, куда-нибудь уйти. Исчезнуть.
Всё было просто. План – дать ей понять, что я знал всё это время, произнести слово, чтобы она знала, что я его произнёс. Пусть одно короткое слово сделает всю работу и выпустит наружу всё, чего я не говорю с начала учёбы. Только слово, одно признание: пусть это больше не будет драконом в комнате – в каждой комнате, куда мы входим.
Таков был план, когда я вышел на террасу. Таков был план, когда подошёл к ограждению. Таков был план, когда встал на расстоянии вытянутой руки и смотрел, как её грудь поднимается и опускается под тесным бархатным лифом, говорил, что боюсь её.
План держался, пока моя рука не поднялась к её лицу.
Пока я её не коснулся.
Не знаю, когда решил это сделать. Не знаю, решил ли вообще, или теперь моё тело действует без моего согласия, зараза. Только что руки были опущены, а в следующий миг под ладонью тёплый шёлк кожи, волосы на затылке скользят между пальцев, вся она обращена вверх, ко мне, рот приоткрыт, губы полные, влажные, глаза зовут войти.
Я наклонился. Хотел её поцеловать. Если она и увидела во мне тёмные, страшные истины, как на «Работе с костями», я не заметил: большие голубые глаза говорили лишь, чтобы я продолжал.
Но я произнёс «ведьма» ей в ухо: в последнюю минуту профессиональная дисциплина вновь взяла верх.
Слово вырвалось, пока рука ещё была в её волосах.
И оказалось, что назвать её ведьмой – не значит закрыть главу.
Нет, это начало новой.
И если бы дверь не открылась, если бы Кейн нас не увидела, мои губы нашли бы её и я совершил бы, пожалуй, самую большую ошибку в карьере.
Но какой прекрасной могла бы быть эта ошибка.
Вспоминаю: глаза Сатурны всё ещё на моих губах, её губы приоткрыты, брови сведены, словно поймала себя на желании запретного. Одного этого образа хватит, чтобы сводить меня с ума до конца моих дней.
Я всё иду по коридорам, петляю по школе, пока не оказываюсь у преподавательских комнат.
Захожу в первую, сажусь на край кровати и пытаюсь дышать, обхватив голову руками, закрыв глаза. Пытаюсь думать, но все мысли – к ней, в голове пляшут образы. Первое, что вижу, – пульс у неё на горле в свете ламп, второе – как под моей рукой немного прикрываются её глаза, третье – уже лишь то, что даёт воображение. Она была невыносимо мягкой на ощупь – и наверняка такая же мягкая везде.
Открываю глаза и снова выпрямляюсь. Если не уйду отсюда, начну удовлетворять себя, думая о ней без бархатного платья.
Последний паром через сорок минут. Если пойду сейчас, успею, окажусь подальше от искушения, таящегося в школе. Если она уже не на ужине, то наверняка в комнате, а во мне достаточно вина и того, что осталось между нами незавершённым, чтобы я снова оказался на её пути.
Снова выхожу. Иногда поездки на пароме – благословение. Мне нужно положить между нами мили тёмной, глубокой, холодной воды.
Коридоры пусты. Ужин ещё идёт: из зала доносится тонкий след музыки, в проходе нет слуг.
Хорошо. Не хочу, чтобы меня видели.
Спускаюсь по лестнице у часовни, выхожу через служебные ворота за кухнями; холод ударяет, едва ступаю на набережную. Последний паром стоит в конце причала, огни мерцают, капитан уже в рубке. Он поднимает руку в приветствии, не вынимая трубки изо рта. Самый тёплый приём, какой я от него получал; приму за знак.
Стою на корме, когда мы отчаливаем. Как всегда, Мортис долго не желает удаляться, но, когда исчезает во тьме тумана, воспоминания об этой ночи остаются только со мной. Рыжеволосая женщина в синем бархате с приоткрытым ртом и глазами, устремлёнными в мои.
Её лицо, когда я отступил.
Её лицо, когда я сказал «ведьма» вместо поцелуя.
Потрясение от того, что тебя одновременно поняли и не коснулись.
Сжимаю поручень, перебирая пальцами.
У меня было четыре причины не добиваться Сатурны – все вполне логичные, веские. И всё же я выписал их на лист, который должен был стать журналом наблюдений за студенткой, а вместо этого превратился во что-то вроде дневника, исповеди. Я сказал себе, что четыре причины – сооружение с прочным фундаментом. Мне нужно было это напоминание, снова и снова: держись на расстоянии.
Сегодня сооружение рухнуло, а все четыре причины по-прежнему верны.
Она моя студентка, я её профессор. Любые отношения могут закончиться моим увольнением и её отчислением, не говоря о нравственных сложностях неравенства власти – какой-то испорченной части меня оно нравится.
Она ведьма. Это значит не только, что её личность – пороховая бочка, но и что у неё есть силы, о которых я ничего не знаю. Силы, которые могут на меня повлиять.
То, что я тайно делаю, – работа, о которой ей ничего не известно, – может быть опасно.
И… ну, Роэн. Всё всегда сводится к Роэну. С Роэном произошло то, что происходит с теми, кто сближается со мной. Второго раза я не переживу.
Четыре веские причины – ни одна не удержала. В начале ужина я смотрел на неё через весь зал и делал вид, что они ещё имеют значение.
Остаток ужина выяснял, что совершенно не имеют.
Паром медленно режет темноту. Сквозь туман проступают мягкие жёлтые фонари Сольяно, потом тёмные шпили самого города. Поднимаю воротник от холода и схожу на берег.
Сегодня по дороге домой шагов за спиной нет. Уже хоть что-то.
Вхожу через калитку в переулке и поднимаюсь по лестнице к себе.
Выхожу на площадку.
Моя дверь открыта.
Не взломана, не расколота – будто я ушёл в спешке и забыл даже закрыть, не то что запереть. Возможно, наверное, особенно утром перед работой, когда голова устала и мысли разбегаются. Если не выпил достаточно кофе, бывало, хватал банку со свечой и пытался пить из неё.
И всё же что-то не так. Я это чувствую.
Долгую секунду стою на пустой тёмной площадке. Ни звука.
Осторожно толкаю дверь кончиками пальцев, морщась от громкого скрипа петель.
Передняя комната такая, какой я её оставил. Из окон с открытыми ставнями льётся слабый красный свет неба Кровотечения и уличных газовых фонарей. Зажигаю свечу на буфете; тени прыгают по стенам и замирают. Медленно обхожу квартиру.
Насколько вижу, ничего не взяли. График там, где я оставил, книги не тронуты, журналы поступлений лежат стопкой. Конечно, стопка неровная, но в них не лазили. В моём хаосе есть порядок, понятный только мне.
Кто-то был у меня, пока я сидел на торжественном ужине? Кто-то знал, что я там буду? Просмотрел исследования, потом всё вернул на место, запомнив мой беспорядок? И тот же кто-то оставил дверь открытой, уходя, – не случайно, а нарочно, чтобы заметил только я?
Послание.
Руки дрожат. Ставлю свечу на прикроватный столик, потом сажусь на край кровати.
Тень в углу не сдвинулась.
Стараюсь не смотреть, но сейчас отдал бы немалые деньги за возможность открыть рот и спросить одно: кто-нибудь здесь был? Тебе кто-нибудь попадался на глаза?
Но рот не открываю. Если спрошу о чём-нибудь тень, убрать её обратно не смогу. Это правило я установил себе два года назад и пока не нарушал. Если признаю, кто эта тень, для меня всё кончено.
Встаю, иду на кухню и наливаю порцию тёмного крепкого спиртного, купленного в лавке за углом.
Жжение помогает: успокаивает нервы, умеряет дождь мыслей в голове.
Успокаивает все мысли, кроме одной.
Мне нужно держаться от неё подальше.
С понедельника постараюсь на этот раз создать, между нами, настоящее расстояние. Мне всё равно, сглазила она меня, околдовала или ещё что, – я устою. Пусть сегодня фундамент, на котором я держался вдали, рухнул: ничто не мешает возвести сооружение снова.
Она будет Грейторн. Я буду профессором Вейлом.
Только так.
Допиваю, наслаждаясь теплом в груди, тем, как оно ложится на мозг липким туманом. Встаю и впервые с переезда в Сольяно беру стул, подпираю им дверную ручку, а дверь несколько раз запираю. Был здесь кто-нибудь сегодня или нет, беспечность мне больше не по карману.
Потом ложусь одетым поверх стёганого одеяла и закрываю глаза.
Её запах на рукавах, на руках.
Слива, выдержанный алкоголь, шафран, ваниль. Сегодня он на мне, как в тот сентябрьский вечер, когда я коснулся её на кладбище, вернулся домой, пытался работать и не смог. Будто её запах никогда не отмыть, её сущность стала несмываемым пятном.
Господи, помоги, я и не хочу от него избавляться.
Глава
тринадцатая
САТУРНА
Я чувствую его прежде, чем вижу, – то пьянящее присутствие, которое он несёт с собой. И когда он входит из прохода в наш класс в склепе, я ещё до того, как кожаный свёрток ложится на плиту, понимаю: мужчина, который две ночи назад произнёс мне в ухо «ведьма», и мужчина, стоящий сейчас передо мной, – разные люди.
Он даже не смотрит на меня.
Что неудивительно и для него тоже не внове. Просто после почти поцелуя я понимаю: эта отстранённость совершенно намеренная. И, честно говоря, наверное, так лучше. Но это не значит, что мне должно нравиться.
Он разворачивает свёрток точными движениями, а я, как обычно, сосредоточиваюсь на его руках, на том, как ловко они двигаются над костями, словно руки маэстро над клавишами. Теперь, когда я знаю, что он был боксёром, шрамы на костяшках видятся иначе. А от воспоминания, как его руки касаются моей щеки – тёплые, чуть мозолистые, – сердце переворачивается под рёбрами и между ног разливается жар. Пожалуй, надо перестать пялиться на его руки.
Он раскладывает на плите кости: лучевую, две большеберцовые, две бедренные, а в центре – лопатку. Поворачивается к нам и начинает занятие, вызывает одного за другим, пока не доходит до меня.
– Грейторн, – произносит он хриплым, отрывистым голосом.
Я осмеливаюсь встретиться с ним взглядом, но он смотрит мимо, будто я сижу в глубине класса.
Он указывает на лучевую кость передо мной. Я кладу на неё кончики пальцев и закрываю глаза.
Сегодня вечером чувства, эта фактура жизни приходят медленно. Кость принадлежит рабочему. Жил с женой, без детей. Вместе они были долго… десятилетия. Больше… лет сорок, наверное. Умер в постели под открытым окном. В носу запах лимонов – видимо, жил на материковом побережье, где в изобилии растут цитрусовые.
Я открываю глаза и рассказываю всем, что он был рабочим, про годы и про окно.
О лимонах умалчиваю. Как я выясняю, запахи магия, которой учат в Мортис, не даёт. Это ведьминская способность, и она может меня выдать.
– Удовлетворительно, – говорит Баз и уже поворачивается к следующему студенту.
И всё? Это всё, что мне достанется?
Часть меня хочет воспротивиться, рассказать то, что его впечатлит. Хочется себя показать. Но другая часть знает: он делает мне одолжение и на этом останавливается. На «удовлетворительно».
Занятие кончается, и он нас отпускает.
Впервые с субботы я позволяю себе подумать, что, возможно, всё поняла неправильно.
Не всё целиком, разумеется. Мужчину, который положил мне руку на лицо на террасе, я не выдумала. Но то, что прочла в нём потом, – вот на чём я строила всё у себя в голове. Может, так сильно его хотела, что приписала его лицу желание, которого там не было. Может, слово в ухо было всего лишь предупреждением профессора, а я все эти бессонные дни своими руками сшивала вокруг него историю из ничего. Он обвинил меня в том, что я ведьма, и только. Хотя, если это так, сбылся мой самый страшный страх.
А потом, на занятии на кладбище в среду, он смотрит на меня поверх могил и не отводит глаз.
И не подходит. Просто стоит на краю участка, лёгкий прохладный ветер треплет его волосы и разбрасывает опавшие листья за спиной; он смотрит, как я опускаюсь на колени у выбранной могилы. Всё время, пока я читаю старуху под надгробием, я чувствую его внимание тёплой сосредоточенной точкой между лопаток. Когда выхожу из чтения, он всё ещё смотрит, и маска на миг сползает: я вижу, как расширяются зрачки, как глаза наполняются жаром.
Потом он отворачивается и до конца часа больше на меня не смотрит.
Занятия превращаются в раздражающую мешанину. В понедельник он холоден у плиты. В среду целый час практики смотрит через кладбище. В пятницу с таким же успехом мог бы читать лекцию стене. А время от времени, когда я почти убедила себя, что тёплых мгновений не было, чувствую его взгляд через трапезную или вдоль коридора, поднимаю глаза – он уже отводит свои.
Он меня этим окончательно с ума сводит. Пусть уж либо смотрит, либо совсем не смотрит: от этих метаний кто угодно полезет на стену.
Естественно, это безумие начинает растекаться по всей моей жизни: даже вне его занятий мысли всё равно вертятся вокруг него. Я уже хуже сплю, без причины огрызаюсь на Авелин, хожу по пандусу в часы, когда ни одному здравомыслящему студенту не стоит выходить, – лишь бы выжечь то, что засело в груди и чему больше некуда деваться (и ещё чтобы не прогнать ночную бабочку, которая с невероятным терпением выносит моё раздражённое бормотание в любое время ночи).
Только вечера по четвергам в комнате Авелин не дают мне совсем вылезти из собственной кожи. Я сижу в её сливовом кресле с подпольным вином Харкена в руке; горит огонь, вокруг разговаривают и смеются друзья, и я почти могу делать вид, что всё хорошо. Авелин перестала спрашивать, в порядке ли я: знает, что правдивого ответа не будет. Эмброуз заполняет тишину низким тёплым голосом. Харкен, как обычно, больше смотрит, чем говорит.
А Нелль…
Нелль с того вечера ни словом не обмолвилась о террасе. Ведёт себя со мной в точности как прежде, и я не знаю, быть ли благодарной за молчание или насторожиться – вдруг она приберегает тот миг, как оружие.
Но наблюдает. В трапезной, на пандусе, на «Работе с костями». Когда взгляд База слишком долго задерживается на мне, я встречаюсь глазами с Нелль через зал, и её взгляд говорит: осторожно. Когда я сама слишком долго смотрю на него, получаю тот же взгляд. Почти хочется спросить, что же она на самом деле имела в виду, предупреждая о нём. Но я не спрашиваю, потому что трусиха.
Помимо многозначительных взглядов Нелль, всё страннее становится моё общение с Сейбл. На днях я сидела за длинным обеденным столом в трапезной, Сейбл – двумя местами дальше, и на середине тарелки супа поняла: мне снова холодно. Не просто от холода в зале – тот странный холод сжимал грудь, как тогда на торжественном ужине, когда она сидела напротив. Но стоило встать за хлебом, и ощущение прошло. Когда села доесть, холод вернулся через несколько ложек.
А Сейбл ела лосося, болтала с Хестер и совершенно не обращала на меня внимания.
В тот вечер я достала из-под кровати защищённый чарами гримуар и всё записала. С этой девушкой что-то происходит, и пора начать вести записи – на всякий случай. Что это значит, я по-прежнему понятия не имею. Но что-то значит.
К концу второй недели всё начинает приобретать праздничный вид – желанное отвлечение. Нокс Анима не за горами.
Служители заменили гирлянды Хранителей тисом и чёрно-лиловыми морозниками, в трапезной каждый вечер пахнет бульоном из костного мозга и горячим сидром, на десертных тарелках появляются маленькие тёмные медовые пирожные. Хетч всю неделю учит нас защитным чарам: завеса становится всё тоньше. Рената проводит нас по материалу лекций о Пустых людях вдвое быстрее, чем по всем остальным темам, – может, не хочет нас пугать. Студенты ходят бодрее, и все говорят о празднике у Костяного костра.
В четверг перед Испытанием я сижу в комнате Авелин: ставни закрыты от неба Кровотечения, огонь приглушён, на коленях раскрыт учебник Уэллспринг, в чашке остатки вина. Авелин час назад заснула на своём учебнике, и, когда я поднимаю глаза, уже за полночь. Пора идти.
Иду к себе в общежитие задним путём – так чуть быстрее, – и с каждым шагом конечности тяжелеют, накатывает усталость. Надеюсь, это значит, что сегодня хорошо посплю, но особенно не обольщаюсь.
На полпути по нижнему проходу до меня доносится запах.
Я хорошо знаю этот запах: так пахнет земля, которую разрыли и засыпали снова. Запах разложения.
Я останавливаюсь посреди коридора. Пламя свечи в ближайшем держателе чуть колеблется; я смотрю вперёд, туда, где проход поворачивает ко второй лестнице.
Дыхание перехватывает.
В тени кто-то есть.
Но не двигается, просто… стоит. Стоит под странным углом.
Первое побуждение – окликнуть. Может, кто-то упал, может, нужна помощь. В том, как этот человек вывернут набок, есть что-то странное и отталкивающее – будто он поранился. Я открываю рот, чтобы спросить, всё ли хорошо, но слова не идут. Не могут. По спине волной проносится ужас, чутьё обостряется, и я смыкаю губы.
Волоски на затылке дыбом. Ладони холодные. Ноги не хотят идти к тени и от неё тоже не хотят: уйти – значит повернуться спиной, а какая-то древняя островная часть меня знает: не поворачивайся спиной к тому, чего ещё не поняла.
И всё же. А вдруг?
– Эй? – выговариваю я, но слово поглощает камень.
Ответа нет.
Делаю шаг вперёд.
Фигура остаётся на месте.
Делаю ещё шаг. Свет от держателя, мимо которого я только что прошла, проникает чуть дальше, и я вижу подол – длинный, тёмный, рвано свисающий вокруг того, что может быть ступнями. Запах теперь сильнее, ужасный, зловонный.
– Вы…?
Фигура двигается.
Не вся сразу. Сперва склоняется голова – будто лишь теперь поняла, что в коридоре раздался звук. Потом сдвигаются плечи, медленно, неровно; следом раздаётся хлюпанье, от которого выворачивает желудок.
Потом оно всё целиком медленно, покачиваясь, выступает вперёд, в свет свечи, и я ахаю.
Сперва вижу руки.
Руки по бокам одеяния – цвета старого воска, в бороздках черновато-зелёная жидкость, пальцы вывернуты, будто сломаны.
Потом лицо.
Ужасное лицо.
Губ нет. Кожа вокруг рта стянулась так, что обнажила целые зубы, и они страшнее всего в ней. Эта улыбка. Эта натянутая, неестественно широкая улыбка с белыми зубами, почти светящимися на фоне восковой, облезающей кожи.
Глаза открыты.
Глаза тоже белые, мутные, и под этой белизной что-то… шевелится. Словно под глазным яблоком заперто насекомое, мечется туда-сюда, – это пульсирующее, движущееся нечто.
Потом то, что в глазах, перестаёт двигаться.
Перестаёт двигаться, потому что нашло меня.
Нечто внутри черепа смотрит на меня целый вдох, который тянется очень, очень долго. Не совсем видит, но распознаёт, что я такое.
Нужно бежать. Нужно кричать и бежать, потому что я знаю, что это.
Но крик умер во мне, и я не могу двинуться.
Могу только смотреть, как размыкаются зубы.
Раздаётся звук – так воздух, выталкиваемый из спавшихся лёгких, скребёт по давно бездействующей гортани. Ни слов, ни языка, только тяжёлый воздух, выдавленный из её груди в коридор, в мои лёгкие, в глубину моего горла.
Я едва им не давлюсь.
Оно снова двигается.
На этот раз прочь.
Сломанные, вывернутые набок ступни волочатся ко второй лестнице, подол цепляется за камень; влажный скрип колена.
Потом она заворачивает за угол и исчезает.
Я стою в проходе, опершись рукой о стену; колени трясутся, сердце скачет в груди, грозя вырваться на свободу.
Запах не уходит вместе с ней.
Запах остаётся в коридоре, на одежде, всюду.
И вдруг силы возвращаются. Я разворачиваюсь и бегу назад, к комнате Авелин. Свечи проносятся жёлтыми пятнами, и вот я у её двери, кулаком по дереву. Стучу дважды – не отвечает. Стучу громче, уже не заботясь, что разбужу других студентов; слышу, как в комнате кто-то спотыкается, щеколда гремит, дверь распахивается внутрь.
Авелин всё ещё одета, на лице отпечаталась книга, на которой она заснула; в руке трость, волосы тёмным облаком рассыпаны по спине. Она видит моё лицо, и глаза расширяются.
– Сатурна. Да что случилось? – Потом морщит нос. – Чем воняет?
– Я только что кое-что увидела. Я… я видела одного, – говорю я, запинаясь.
– Одного кого?
– Пустого. Я видела Пустого человека.
– Вот дерьмо. – Пока она ругается, с лица исчезают последние остатки сна. – Ты уверена? Ты видела Пустого здесь, в Мортис?
– Нижний проход. У второй лестницы. Через три коридора отсюда.
Она качает головой.
– Как он выглядел? Как близко был?
– В шести шагах. – Вдыхаю, стараясь отдышаться. – Он выглядел как смерть, Авелин. Чистая смерть. Живая смерть.
Она пристально смотрит на меня.
– Сатурна…
– Знаю. Знаю. Звучит безумно, но я знаю, что видела. Он был там. Может, кто-то случайно поднял его и забыл вернуть, но он там был!
Она тянется назад, снимает шаль с крючка на двери и накидывает на плечи.
– Харкен в конце коридора. Он ещё не спит. По крайней мере, не должен бы. Мы…
– Нет, не Харкен, не впутывай его, вообще никого не впутывай.
– Сатурна, мы туда вдвоём не пойдём…
– Только не Харкен. Он захочет кому-нибудь сказать. Нельзя никому говорить.
Она долго смотрит на меня, и я вижу, как в глазах зреет вопрос: почему нельзя никому говорить? Но я даже не уверена, что сумею объяснить. Дело в том, что Пустой ушёл, а если я сообщу о нём, ко мне начнут пристально присматриваться, и сейчас я не могу себе этого позволить, особенно когда Баз знает, что я ведьма. У меня нет причин думать, что он меня выдаст, но я недостаточно хорошо его знаю, чтобы быть уверенной, что он этого не сделает. Хочется верить, что не выдаст, и он сам говорил об этом. Но всё же. Чем меньше ко мне внимания, тем лучше.
– Просто не хочу, чтобы меня считали сумасшедшей, – выговариваю я.
Авелин на миг задумывается и, кажется, верит. То есть это ведь не совсем неправда.
– Ладно, – неохотно говорит она. – Ладно. Значит, только мы.
Она берёт свечу из блюдца у двери. Я беру одну из держателя в коридоре, и мы идём обратно.
Но, как я и ожидала, нижний проход пуст.
Свечи в держателях догорают, но ещё светят, не освещая совершенно ничего, даже пятна на полу от какой-нибудь мерзкой жирной жидкости, которая могла капать с нежити.
Мы проходим коридор из конца в конец; трость Авелин стучит по камню, эхо отзывается от стен, от свечей скачут тени, а каждая из нас – комок нервов: вздрагиваем от всего.
Но ничего нет даже там, где Пустой спустился по лестнице.
Ступени исчезают во тьме; внизу только тишина и неподвижность.
Авелин поднимает свечу выше и морщится.
– Не знаю, как ты, а я туда спускаться не собираюсь.
– Но она была здесь. Поверь.
– Верю. – Она кладёт ладонь мне на руку. Пальцы маленькие, а хватка неожиданно крепкая. – Я тебе верю. Просто сегодня я ни за что не пойду по той лестнице искать доказательства, и ты тоже. Пойдём. Вернёмся.
Мы идём к её комнате, держа свечи близко, тени скачут, и обе молчим. У двери она медлит. Потом поворачивается.
– Ты знаешь, что Рената велит делать, если увидишь одного из них. Идти к ней. Сказать именно ей.
– Знаю.
– А ты не пойдёшь.
– Нет. Пока, по крайней мере.
Она не отводит от меня глаз. Потом выпрямляется и голосом куда взрослее и властнее обычного говорит:
– Хорошо. Тогда хотя бы спи сегодня здесь. Одна ты в ту комнату не вернёшься. Завтра решим, что ты хочешь с этим делать. Если вообще хочешь что-нибудь делать.
Профессору Ренате я точно не скажу, это я знаю. Историю она преподаёт нормально, хотя в последнее время очень сосредоточилась на истории Пустых, но есть в ней что-то, что мне не нравится и не внушает доверия. Мне просто не кажется, что благополучие студентов для неё на первом месте: будто под сухой манерой преподавать скрывается презрение. Нет, это останется между мной и Авелин – так долго, как смогу.
То есть пока не увижу ещё одного.
С этой жуткой мыслью я кое-как устраиваю себе постель в комнате Авелин – на груде подушек в кресле у огня – и натягиваю на себя стёганое одеяло.
А закрыв глаза, вижу те чудовищные глаза, то ползучее движение под белизной. За ночь я почти не смыкаю глаз.




























