444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Карина Халле » Темнейшее искусство (ЛП) » Текст книги (страница 2)
Темнейшее искусство (ЛП)
  • Текст добавлен: 16 ноября 2026, 09:00

Текст книги "Темнейшее искусство (ЛП)"


Автор книги: Карина Халле



сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)

– Трапезная внизу, в западном корпусе, – говорит она; теперь, когда со мной покончено, речь её становится быстрее. – Ужин с четырёх до семи, так что поешь перед сегодняшней «Работой с костями». В склепы попадёшь по лестнице в конце этого коридора: вниз четыре пролёта, потом следуй указателям, которые словно ведут в темницу. Потому что они и ведут в темницу. А, и не опаздывай. Даже на тридцать секунд. Он запирает дверь.

– Кто?

– Профессор Вейл. – Она медлит и выдавливает улыбку. – Добро пожаловать в Коллегию Мортис, Грейторн.

Потом она уходит, и я остаюсь одна в комнате общежития своего нового университета.

В своей собственной комнате.

Я осторожно закрываю за собой дверь и оглядываюсь.

Наверняка кто-то сказал бы, что это и комнатой-то трудно назвать, но по сравнению с той, которую я делила с Мореной, пока она… в общем, мне более чем достаточно. Железная кровать с мягким матрасом, у изножья сложены простыни и стёганые одеяла. Умывальный столик с тазом, по краю которого нарисованы крошечные морозники: я уже поняла, что они служат официальным символом университета. Шкафчик для вещей, узкий платяной шкаф, несколько пустых полок. Окно маленькое, со свинцовыми переплётами, и выходит на мокрый чёрный камень, хотя, если прижаться лицом к стеклу, можно увидеть один из дворов и туман, протягивающий над зданиями призрачные пальцы.

Камин чисто выметен и будто давно не топился; в комнате так холодно, что видно моё дыхание. Наверное, позже кто-нибудь принесёт дров.

Я стою посреди комнаты, и осознание того, что я одна, наконец-то одна, медленно оседает на мне, словно пыль.

Я дышу.

Впервые за пять лет рядом со мной в комнате нет другого человека, которому я в любой момент могу понадобиться. Нет никого, кто от меня зависит. Наверное, раз я старшая дочь, так было всю мою жизнь. Всегда кто-то был: мама, сестра, порой даже папа. Сейчас, хотя бы в эту минуту, мне некому служить.

Странное чувство, и я пока не уверена, что оно мне нравится.

Тихий звук заставляет меня посмотреть в угол под потолком, туда, где стена сходится с балкой. Я поднимаю глаза и вижу мотылька, который за мной наблюдает. Он большой, с мою ладонь, серо-коричневый, с бледными пятнами-глазками на крыльях, которые смотрят на меня не мигая. Медленно обмахивается крыльями – раз, другой.

– Привет, – говорю я ему.

– О, – говорит мотылёк. – Ты меня видишь.

Я невольно улыбаюсь.

– Вижу, – соглашаюсь я. – И слышу тоже.

– Чудесно, – говорит он. – Немногие это умеют. Ты, должно быть, особенная.

Должно быть, я ведьма, – думаю я, но вслух не говорю. Не знаю, может ли ещё кто-нибудь в этом университете разговаривать с насекомыми, и не хочу, чтобы мотылёк на меня донёс.

– Немного особенная, – отвечаю я, вспомнив удивление Веронелль, когда она узнала, что меня приняли без единого практического экзамена. – Ты давно здесь живёшь? Надеюсь, ты не против делить со мной комнату.

Мотылёк медленно взмахивает крыльями.

– Я живу здесь с рождения. Я не против делить с тобой комнату – от твоего сундука пахнет моими собратьями. Должно быть, им было грустно с тобой расставаться.

При мысли о доме сердце щемит. Я представляю мотыльков на чердаке: пока я укладывала вещи, они кружили вокруг сундука и гадали, куда я собираюсь. Хочу рассказать об этом мотыльку, но он уже теряет интерес и подбирает лапки, как они обычно делают, устраиваясь на покой.

Ниже него маленький блестящий зелёный жук занят своими делами. Я киваю ему. Он не кивает в ответ: с жуками так обычно и бывает – они себя уважают и на людей, как правило, не размениваются.

На мгновение мне становится не так одиноко.

Потом я берусь за дело.

Сажусь на край кровати, прижимаю ладонь к воздуху над самым матрасом и давлю, пока воздух над кроватью не становится мягким и радужным, словно масло на воде. Первым вынимаю из сумки гримуар и задвигаю под кровать. Мои защитные чары скрывают от глаз любые новые предметы, а мне нужно как можно надёжнее оберегать свои тайны.

Затем открываю сундук.

Всё лежит так же, как вчера вечером, когда я его укладывала: платья, домашние туфли, хорошие сапожки, швейный набор. Я укрепляю швы магией, поэтому знаю, что платья не разлезутся, но без набора всё равно чувствую себя голой.

А под всем этим, бережно завёрнутая в мягкое серое полотно, лежит моя сестра.

Я достаю её из сундука, осторожно разворачиваю и кладу на кровать, внутрь защитных чар.

– Ну что, Морена, – говорю я. – Вот мы и здесь.

Её череп смотрит на меня бездонными тёмными глазницами. Как всегда, она молчит. Её больше нет в этом мире. Она мертва, и я не знаю, где она. С жертвами чумы почти невозможно поговорить, и, похоже, никто не понимает почему.

Но, возможно, теперь, когда её череп здесь, всё изменится.


Глава
третья

САТУРНА

Я быстро разбираю сундук. К тому времени как череп Морены надёжно спрятан под кроватью рядом с гримуаром – защитные чары укроют их от любопытных глаз, если в этом университете обыскивают комнаты в поисках запрещённых вещей, – а вся одежда и прочее имущество разложены по местам, до ужина остаётся ещё час, и уже после него – моё первое занятие по работе с костями.

Я решаю заняться полезным делом и изучить окрестности. Выхожу, запоминаю номер комнаты, а заодно этаж и крыло на случай, если заблужусь, и иду по коридору.

Коридор пуст. Большинство дверей закрыты, из-под нескольких пробивается свет свечей, а за одной я слышу, как девушка смеётся над словами парня, и другая девушка шикает на них обоих. Я иду дальше.

Спустившись на первый пролёт, прохожу мимо высокого парня с измазанными сажей пальцами. Он идёт, не отрываясь от книги, – по-моему, отличный способ кубарем скатиться к подножию пандуса. Потом – мимо трёх девушек, поднимающихся наверх; они смотрят на меня с лёгким интересом. Я быстро улыбаюсь им, но лишь одна улыбается в ответ.

Вдоль пандуса стоят черепа Хранителей, каждый в своей латунной колыбели. К черепам я привыкла – в конце концов, привезла с собой сестринский, – но не к такому количеству сразу. При свечах кости кажутся почти мягкими, будто, прикоснись я к черепу, он окажется тёплым, как котёнок. Разумеется, я не прикасаюсь. Хотелось бы прожить хотя бы сутки, не делая ничего из того, от чего предостерегала Веронелль. Но замедляю шаг, чтобы читать латунные таблички.

Геспера Милд, 1803–1842, хранительница Нижнего реликвария

Осберно Григгейс, 1788–1814, нападение Пустого

Селандина Варгос, 1811–1860, более ничего

Последнее заставляет меня остановиться. Не «любимая преподавательница». Не «прославленная учёная». Только имя, даты и это сообщение о… ничём. Интересно, можно ли здесь прослужить пятьдесят лет и всё равно получить табличку со словами «более ничего». Напомните мне не умирать в этом месте.

Я иду дальше.

На спуске я останавливаюсь у того самого черепа с длинной челюстью, которому Веронелль кивнула по дороге наверх. Скол на виске ловит свет свечи. На табличке написано: «Детон Моро, 1762–1830, Хранитель Второй лестницы, не оставивший долгов».

Не оставивший долгов, – размышляю я про себя: мне нравится этот оборот.

Я, конечно, не трогаю его, но держу ладонь над теменем, достаточно близко, чтобы чувствовать исходящий от кости холод, и мысленно произношу приветствие, которому научила меня мама.

Я пришла без злого умысла. Не возьму ничего, чего мне не дадут. Приди легко и с добром.

И тогда…

Что-то отвечает.

Не совсем Детон Моро. Воздух вокруг него, или камень позади, или, может, сразу весь коридор – что-то ненадолго обращает на меня внимание. Без враждебности, но и без радушия. Принято к сведению.

Я убираю руку и иду дальше; ладонь тёплая.

Ближе к вечеру внутренний двор выглядит иначе, чем в полдень. Туман поредел до кружева, и квадрат травы в центре пересечён косым золотым светом. Собралась компания студентов; они над чем-то смеются. Несколько мгновений я стою под аркадой и просто смотрю, стараясь всё охватить взглядом.

Всё здесь громадное, холодное и жуткое. Но при этом невероятно красивое.

В животе урчит, и я иду к трапезной на звуки и запахи.

Шум доносится за два коридора: сотни голосов разом, звон приборов о посуду, скрежет скамеек, общий гул множества людей, собравшихся за едой в одном зале. Я сворачиваю за последний угол. Двери открыты, навстречу мне льётся тепло, а вместе с ним – запах горячего хлеба.

Четыре длинных стола из крепкого дуба тянутся вдоль всего зала; скамьи по обеим сторонам заполнены. Потолок вздымается сводом так высоко, что расписные балки тонут в тени. Через равные промежутки на цепях висят канделябры, каждый – огромное колесо со свечами. В дальнем конце поперёк зала, на возвышении, стоит отдельный стол, но сегодня вечером за ним пусто. Полагаю, там едят преподаватели, хотя пока кажется, что зал принадлежит студентам. По крайней мере сейчас.

Сбоку я нахожу раздачу и продвигаюсь вдоль неё, беря всё, что предлагают. Ломоть коричневого хлеба с ореховым привкусом. Миску густой мясной похлёбки, от которой поднимается пар. Кусок твёрдого белого сыра, крошащегося под ножом повара. Яблоко такого тёмно-красного цвета, что кажется фиолетовым. Здесь есть кувшины с элем и с водой, и, хотя время от времени я люблю выпить пива, сейчас решаю подстраховаться и выбрать воду. Нельзя допустить промаха на первом же занятии.

Я нахожу свободное место у конца одного из длинных столов, сажусь спиной к стене и принимаюсь за еду. Хлеб ещё восхитительно тёплый, корочка трещит под зубами, мякиш мягкий и чуть кисловатый. Похлёбка вкуснее всего, что я ела за последний год, – спасибо моей отвратительной стряпне: много ячменя, розмарин и такой нежный кусок баранины, что разваливается на ложке. Дома баранина бывает на свадьбах и похоронах, а здесь её подают в понедельник, в похлёбке, в миске, которую дадут любому студенту, стоит попросить.

Я ещё никогда и близко не видела такого богатства.

Я съедаю всё, хотя заставляю себя не торопиться и смаковать. Даже не подозревала, как проголодалась: переживания этого дня до сих пор заглушали аппетит.

Опустошив миску, я позволяю себе поднять глаза.

И вот она. Через три стола я вижу Веронелль. Вокруг неё компания, которая явно сложилась давно: каштановолосый парень с широкой улыбкой перегнулся через стол, чтобы что-то сказать девушке с точно такими же глазами; к скамье рядом с ней прислонена трость. Черноволосый парень с весельем наблюдает за их разговором.

Я немного смотрю на них. Веронелль режет яблоко на ровные аккуратные дольки и смеётся над словами улыбающегося парня. Потом поднимает глаза, скользит по мне взглядом, не задерживаясь, и смотрит куда-то дальше. Ладно, здесь мы, очевидно, незнакомы. Она выполнила обязанность, показав мне университет, и на этом наши отношения закончились.

Но, пока Веронелль избегает встречаться со мной глазами, я чувствую, как чей-то другой взгляд сверлит мне затылок.

Я медленно поворачиваю голову.

За соседним столом на меня смотрит девушка.

Она сидит совершенно неподвижно среди болтающих студентов, и, кажется, никто из них к ней не обращается. Её волосы такие светлые, что при свечах отливают серебром: длинные, распущенные по спине, с несколькими прядями у лица – красивого, с тонкими чертами и прямым носом. Она не ест, только разглядывает меня с нескрываемым любопытством.

Наши взгляды встречаются, и она не отводит глаз.

Я тоже – пару мгновений, пока не становится похоже на неловкую игру в гляделки. Чуть погодя я снова позволяю себе посмотреть в её сторону, но она уже вернулась к еде, как ни в чём не бывало.

Думаю, на сегодня с меня людей хватит. Закончив ужин, отношу миску на стол на козлах в конце зала, где собирают посуду для мытья, и выхожу из трапезной. Не хочу опоздать на занятие, но и слишком рано приходить не хочется, поэтому немного брожу по коридорам, всё разглядывая, прежде чем наконец нахожу склепы.

Лестница в конце коридора уходит вниз – и всё не кончается. После второго пролёта камень меняется: становится более гладким и тёмным, словно эту часть высекли в самом острове, а не сложили из отдельных блоков. Свечей здесь меньше, в воздухе – привкус земли и холодных минералов, как в пещере, веками не видевшей дневного света.

На четвёртом пролёте вниз я уже чувствую тяжесть здания над собой. Словно здесь, внизу, Мортис живее, сосредоточеннее. Я держу ладонь на стене и стараюсь не думать о том, что в ней, стараюсь не думать о маминых словах.

Указатели точь-в-точь как описала Веронелль: железные стрелки, прикрученные к скале, ведут всё глубже, пока в самом низу я не нахожу дверь – тяжёлую, окованную железом и уже открытую. Я вхожу.

Аудитория – зал с низким сводом, высеченный в том же чёрном камне; свечи в настенных держателях отбрасывают больше теней, чем света. Парт нет. Вместо них вдоль зала тянется длинная плита из светлого камня, похожая на стол – или, пожалуй, на алтарь. Вокруг стоят студенты, человек десять, и тихо переговариваются, кто компаниями, кто по двое. Среди них Веронелль, серебристая блондинка и девушка с тростью. Все знают друг друга – ещё одно напоминание, какая я здесь новая и чужая. На плите открыт деревянный футляр. В нём на тёмной ткани разложены кости – длинные, светлые, чистые, каждая чуть отличается от соседней.

Я нахожу место ближе к концу плиты и стараюсь выглядеть так, будто я здесь своя. Не выходит. Несколько любопытных взглядов обращаются ко мне – к новенькой. Я пытаюсь придать лицу как можно более приветливое, но нейтральное выражение и смотрю на кости, мучительно чувствуя себя в центре внимания.

Но по мере того, как приближается шесть часов, атмосфера в зале ощутимо меняется. Разговоры стихают. Кто-то откашливается. Один парень поправляет воротник и выпрямляется.

Потом несколько свечей гаснут и свет меркнет, словно что-то пронеслось по воздуху в глубине зала. Я оборачиваюсь и замечаю узкий проход, высеченный в дальней стене, которого прежде не видела. Из него выходит мужчина.

Высокий. Широкоплечий, крепко сложенный – настолько, что тёмный сюртук этого не скрывает. Густые шоколадно-каштановые волосы чуть вьются; по ним видно, что сегодня он уже не раз запускал в них пальцы, а на висках пробивается первая седина. Лицо серьёзное, словно созданное для каменной скульптуры. Крепкая челюсть, выразительный нос и рот – с полными, твёрдо очерченными губами. Кожа слегка загорелая, будто он больше времени проводит на воздухе, чем преподавая под землёй в школе некромантов. А глаза, когда на них падает свет свечей, янтарные, как мёд, поднесённый к пламени. И смотрят они так пронзительно, что мне вдруг кажется: меня видят всю, насквозь.

Он ни на кого не смотрит и ничего не говорит. Кладёт на плиту кожаную скатку и привычным движением разворачивает: внутри в ряд лежат тонкие металлические инструменты – крючки, зонды, маленькое плоское лезвие. Всё это больше похоже на хирургические принадлежности, чем на магические. В зале тишина. Не вежливое молчание студентов, ожидающих, что к ним обратятся, а напряжённое, словно все затаили дыхание и никто не хочет выдохнуть первым.

Разложив инструменты, он поднимает голову и окидывает зал острым взглядом.

– Кость не лжёт, – говорит он. Голос ниже, чем я ожидала, неторопливый, с суховатой ноткой, в которой может слышаться тепло… или предупреждение. – Кость говорит только правду о своём прежнем хозяине. Наша задача – добиться, чтобы правда прозвучала, без суеты, торжественности и приукрашивания. Мы сообщаем лишь то, что видим и знаем. Ничего больше.

Его взгляд движется вдоль стола, задерживаясь на каждом лице, на каждом по отдельности, словно он сверяется с мысленным списком.

Потом он переводит взгляд на меня.

На мне он не делает такой паузы, как на остальных. Его взгляд задерживается всего на секунду – достаточно, чтобы по шее поползло тепло. С лица он переводит глаза на мои руки, опущенные вдоль тела, и снова поднимает их. По крайней мере, у него хватает приличия не пялиться мне на грудь.

Потом, без улыбки и приветствия, он переходит к следующему студенту и заканчивает обход, а я остаюсь стоять с пылающими щеками.

– Сегодня – диагностика, – говорит он, кладя ладонь на плиту рядом с открытым футляром. Пальцы длинные, руки большие, и я замечаю шрамы на костяшках. – Мне не нужны ритуалы. Не нужно то, что вы помните с прошлого года. Я хочу узнать, что вы способны почувствовать.

Он берёт из футляра кость – бедренную, старую, но не древнюю, цвета слабого чая – и кладёт на камень прямо перед парнем слева от себя.

– Руки на кость. Расскажите, что обнаружите. У вас две минуты.

Парень кладёт руки на кость и закрывает глаза. Губы шевелятся: он начинает какое-то незнакомое мне призывание, хотя, наверное, мне следовало бы его знать. Через некоторое время открывает глаза.

– Мужчина. Средних лет, возможно, около пятидесяти? Умер от болезни… что-то с лёгкими.

– Откуда вы знаете, что это были лёгкие? – спрашивает профессор Вейл твёрдым, испытующим тоном.

Парень мнётся.

– Ре… резонанс был сосредоточен в верхней…

– Вы гадаете, – резко обрывает он. – Что я только что сказал о правде и приукрашивании? – Вздыхает. – Впрочем, пол и возрастной диапазон вы определили верно. Уже начало. – Он поднимает кость и кладёт перед следующим студентом. – Дальше.

Так он обходит стол, переходя от студента к студенту. Одни справляются лучше других. Одна девушка определяет причину смерти и примерный век, он коротко бросает: «Хорошо», – больше ничего, а она выглядит так, словно получила награду. Парень рядом с ней почти ничего не узнаёт; Вейл молча идёт дальше, и по его глазам я вижу, что это ранит сильнее любой критики.

Я слежу за происходящим ястребиным взглядом: наблюдаю, учусь, пытаюсь наверстать то, что могла пропустить за первый курс, – судя по всему, немало. Принятый здесь метод включает произнесённые вслух слова: не полноценное заклинание, скорее фразу, помогающую сосредоточиться, сузить внимание. Затем руки кладут на кость ладонями вниз. Сведения приходят как знание, словно факты, найденные при перелистывании воображаемой книги. Почти клиническая процедура.

Я делаю это совершенно иначе.

Я не пользуюсь словами и ничего не сужаю. Скорее открываюсь – словно что-то разворачивается. Я читаю смерть с детства: в деревьях, упавших в лесу за нашим домом, в холодных птицах, которых приносил старый кот, в медоносных пчёлах, обретающих последний покой в тёплых объятиях цветка. Я прикасаюсь к мёртвым и чувствую, кем они были. Не факты. Ткань прожитой ими жизни.

Тут я понимаю: у меня, возможно, проблема. Знаю, что большинство этих людей – не ведьмы, знаю, что мне нельзя раскрывать, что я ведьма, но мои методы настолько отличаются от их методов, что притвориться будет непросто. Можно, конечно, сделать вид, будто кость ничего мне не говорит, выдать неверную догадку, но тогда все, включая профессора, станут недоумевать, зачем меня вообще зачислили на второй курс.

И почему-то меньше всего мне хочется разочаровать профессора Вейла – и на этот раз моя привычка всем угождать совершенно ни при чём.

Теперь Вейл подходит ко мне. Но не передаёт кость. Вместо этого возвращается к футляру и выбирает другую – лучевую, одну из костей человеческого предплечья, – более старую, чем остальные, с чуть изъеденной временем поверхностью. По всем признакам прочитать её гораздо труднее. Он кладёт её на камень передо мной и отступает – но всего на полшага. Ко мне он стоит ближе, чем к другим. Достаточно близко, чтобы я почувствовала его запах: густой, дымный, как благовония и табак, а под ним – лёгкая резкость чернил.

– Как будете готовы, – говорит он.

Во рту пересыхает. Я чувствую взгляды всего зала. Чувствую его взгляд, и в его внимании есть вес, который давит мне на грудь.

Я кладу руки на кость.

Я готова произнести какое-нибудь заклинание, которое придётся выдумать на месте. Но прежде, чем успеваю это сделать, прежде чем начинаю притворяться, глаза сами закрываются, а я раскрываюсь, словно цветок, потому что кость уже со мной говорит.

Она накатывает волной.

Женщина. Не старая, возможно, ей за тридцать, хотя по костям возраст определить труднее, чем кажется. Она работала руками. Я чувствую, как натружена её кисть, однообразное напряжение в запястье, годы одного и того же движения. В ней холод… но это не болезнь, пока нет. Такой холод приходит, когда живёшь там, где никогда не стихает ветер. Остров. Соль в её костях – так же, как в моих.

И в конце она боялась. Не смерти – того, что оставила что-то незавершённым.

Я открываю глаза.

Профессор Вейл смотрит на меня неотрывно и пристально; на лице всё та же непроницаемая маска, которую он носил весь вечер. И всё же в глубине его золотистых глаз что-то изменилось. В нём появилась сосредоточенность человека, который только что услышал неожиданный звук и пытается понять, откуда он.

– Ну? – спрашивает он довольно грубо.

– Женщина, – говорю я на удивление ровным голосом. – Думаю, за тридцать. Работала руками. Что-то однообразное, тонкая работа, причём эта рука была задействована больше другой? Жила в холодном месте на побережье. Может быть, на острове. Или хотя бы у самого берега.

На этом я останавливаюсь. Не говорю, что в конце она боялась, и не говорю, что она оставила что-то незавершённым: судя по тому, чем сегодня делились остальные студенты, это не те факты, которые можно узнать с помощью академической некромантии. Такое чувствуешь телом, когда открываешься, как ведьма.

Несколько мгновений Вейл молчит, словно обдумывая услышанное, а сам он смотрит на меня чуть пристальнее.

– Как вы поняли, что это была тонкая работа? – спрашивает он.

Ага. Как.

Сердце колотится о рёбра. Именно этого вопроса я и боялась.

– По характеру износа, – говорю я. – На кости. Он был… сосредоточен в одном месте. – Теперь я всё выдумываю, переводя свои ощущения на язык, который, надеюсь, напоминает методику Мортис, а не островное чутьё. – Повторяющаяся нагрузка на лучевую кость и запястье. Соответствует человеку, который много лет выполнял руками длительную работу с мелкими деталями.

Выходит, это не ложь – просто пришла я к этому совсем иначе.

Он ещё долго смотрит на меня. При свечах янтарь его глаз темнее, больше похож на золото, чем на мёд, а я выдерживаю взгляд: отвернуться – словно признаться в чём-то. В вине за то, кто я есть.

– Кость принадлежала швее, – наконец произносит он. – Из Солтхейвена. Умерла от гриппа, до чумы.

Швее. У меня чуть перехватывает дыхание, и я надеюсь, что он не замечает. Я швея. Не по профессии, но швея. Может, поэтому кость говорила со мной так ясно? Узнавание: одни натруженные руки узнали другие.

– Вы узнали больше, чем большинство с первой попытки, – говорит он. Потом берёт кость и идёт дальше – и это вся похвала, которую я получаю.

Но я замечаю: переходя к следующему студенту, он сначала не отходит от меня. Остаётся рядом и работает с остальными с моего конца стола, а не возвращается туда, откуда начал. Его плечо так близко, что, перенеси я вес на другую ногу, задену его сюртук.

Я не переношу вес. Стою совершенно неподвижно, смотрю на плиту и пытаюсь успокоить бешено колотящийся пульс.

Но взгляд всё равно скользит в сторону – на его руку, лежащую на плите рядом с открытым футляром. Сила его собственных костей, широкая ладонь, свет лампы на тонких волосках с тыльной стороны запястья. Это руки человека, который давно работает с костями, терпеливого и точного, и на одну ужасную секунду я представляю, каково было бы, если бы эти пальцы сомкнулись на моём запястье, на талии, на шее…

Я немедленно обрываю эти мысли и убеждаю себя, что всё дело в том, что меня чуть не разоблачили, а не в том, что он так близко.

Затем Вейл заканчивает обход, и кости возвращаются в футляр. Он сворачивает кожаный набор и зажимает под мышкой.

– К среде, – говорит он, обращаясь к залу, – прочитать третью главу Кингфишера о структурной памяти. Если читали в прошлом году, перечитайте. Тогда вы не понимали её так, как поймёте сейчас. – Его взгляд в последний раз проходит вдоль стола. – И, если кто-то опоздает на занятие на кладбище, можете не утруждать себя переходом через мост. К тому времени я уже запру ворота.

Он поворачивается и уходит туда, откуда пришёл, в проход в глубине зала, – и исчезает.

Зал выдыхает.

Студенты собирают вещи и снова разговаривают; напряжение растворяется в обычных звуках людей, которым больше не нужно неотрывно следить за происходящим. Я подгадываю момент так, чтобы выйти одной из последних: сейчас не хочется пытаться завязать общение, если вообще кто-нибудь захочет со мной разговаривать. Разумеется, никто не хочет.

На обратном пути наверх лестница кажется длиннее, чем на спуске. Ноги тяжёлые, в руках чуть покалывает, как всегда после того, как я прикасалась к мёртвым без защитных чар и ритуалов, смягчающих соприкосновение. Кость узнала меня, а я – её, и после этого обмена осталось нечто: призрак чужого страха под самыми рёбрами.

Но, поднимаясь по лестнице, я думаю не об этом.

Думаю о том, как он посмотрел на меня, когда спросил: «Как?»

Думаю о том, что для меня он выбрал другую кость, не ту, которую давал остальным, – проверял меня, чтобы убедиться, что я здесь на своём месте.

И думаю о том, как менялся зал в его присутствии: всё становилось напряжённее и чётче. А я не могла понять, чего больше боюсь: что он увидит меня или… что вовсе не увидит.

Что-то началось.

Я просто ещё не знаю что.

Но кость знала.

И, думаю, Вейл тоже.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю