Текст книги "Темнейшее искусство (ЛП)"
Автор книги: Карина Халле
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)
Глава
четырнадцатая
САТУРНА
Спускаясь по пандусу, Авелин держит меня за руку. Наверху она сама надела на меня маску чумного доктора – у меня никак не получалось как следует подогнать её по лицу, – долго возилась с ремешками и длинным клювом, потом отступила и сказала: «Теперь ты никто». В этом и смысл традиции, и я не уверена, что мне это нравится.
Когда мы выходим на колоннаду, внутренний двор уже полон: студенты, служители, ученики – все до единого, сотни нас в длинных чёрных мантиях и длинноклювых чумных масках, каждый с фонарём на коротком железном крюке. Толпа теснится на камне, шаркает, сталкивается в темноте и извиняется тем приглушённым, наполовину проглоченным голосом, который получается из-под маски.
В ответ на каждое приглушённое извинение слышится целый хор шиканья от тех, кто его услышал: Шествие безмолвно, говорить нельзя. Шиканье громче извинений, оно вызывает новое шиканье, то – новые извинения, и в итоге двор гудит, словно комната, набитая огромными сонными насекомыми. Где-то сзади студент спотыкается о подол мантии и ругается – на него тут же шикают четыре голоса. По всему двору прокатывается сдержанный смех, его тоже пытаются утихомирить шиканьем, и всё становится ещё хуже.
Авелин фыркает рядом. Сквозь маску выходит мокрое гусиное гоготание. Трое студентов ближе к середине шикают на неё.
Я сжимаю ей руку, чтобы не рассмеяться. Клюв её маски склоняется ко мне, и я знаю, что она улыбается, хоть рта и не вижу.
Эмброуз по другую сторону от неё – прямой силуэт плеч и мантии; я узнаю его лишь по глазам в прорезях, в тенях ещё более тёмным. Харкен с другой стороны от меня, мантия на нём длиннее, чем нужно, поэтому он всё цепляется за неё пяткой, всякий раз ругается, и всякий раз на него дважды шикают.
Нелль где-то позади, я узнаю её по редким сухим вздохам нетерпения.
Я оглядываю толпу сквозь глазные прорези над клювом.
Не сразу понимаю, что делаю: ищу Пустого, которого видела в нижнем проходе, думаю, что здесь ему было бы удобно спрятаться. Ищу фигуру, которая стоит слишком неподвижно, движется в неправильном ритме, окружена атмосферой, какой нет ни у одного живого человека. Толпа слишком плотная, лиц не разглядеть; клювы масок должны приглушать запахи, в этом весь их смысл, но всё равно я знаю: вонь разложения пробралась бы и сквозь мою.
Но я ничего не чую.
Хватит паранойи, говорю я себе. Начни веселиться.
Авелин чувствует, как я расслабляюсь, и сжимает мне руку.
Где-то высоко в северной башне звучит гонг – один раскатистый удар. Толпа замирает, насколько вообще могут замереть сотни людей в масках. Где-то кто-то начинает идти.
Шествие началось.
Мы шаркаем вперёд вместе с толпой, медленно, размеренно; фонари впереди – длинная неторопливая жёлтая река, текущая через арку колоннады в главный коридор восточного крыла. Слышу лишь собственное дыхание под маской и мягкое шарканье сотен ног по камню. Чей-то фонарь слишком сильно раскачивается, по стене скачут тени. Клюв моей маски покачивается с каждым шагом, а прорези рассчитаны на лицо уже моего, поэтому при повороте головы я вижу только то, что прямо передо мной.
Потом толпа останавливается.
Толпа останавливается внезапно, я не сразу это замечаю: не успеваю замедлить шаг, а спина высокого студента впереди уже прямо у моего лица. Резко торможу, а студент сзади – нет, его фонарь ударяет меня под колено, колено подгибается, и я лечу вниз.
До пола не долетаю. Не успела упасть и наполовину, как на талии оказывается рука.
Узнаю эту руку прежде, чем остальная я успевает что-либо понять. Её тепло сквозь мантию, нажим пальцев на поясницу, широко отведённый большой палец у меня на боку.
Поднимаю взгляд сквозь прорези.
Длинный клюв. Чёрная мантия. Лица не разглядеть. Но в прорези, той, что ближе к свету свечи, блеск золота – другого, чем от фонаря. Янтарное, светлое, знакомое, а под маской – его тёплый смолистый запах с чернилами, табаком и миндалём.
Баз.
Он помогает мне устоять. Рука задерживается на талии на вдох дольше, чем нужно; клюв маски склоняется ко мне. Я едва заметно киваю в ответ.
Рука соскальзывает с талии вниз, по внешней стороне бедра, по тыльной стороне моей ладони, и находит пальцы. Он продевает один свой между двумя моими и сжимает. Коротко и сильно, я чувствую это вдоль всей внутренней стороны запястья.
Потом отпускает. В прорези маски его глаза расширяются – будто рука двигалась сама по себе, – и он отворачивается.
Его фонарь удаляется в толпе, мантия плывёт в потоке передо мной; вот он исчезает за первым поворотом коридора, а я стою с полуподнятой рукой и сердцем там, где оно не бывало с той террасы.
Рядом появляется Авелин, толкает меня плечом. Не знаю, что она видела. Клюв её маски поворачивается вверх, ко мне, толпа снова бредёт вперёд, и на этот раз я благодарна за обязательное молчание.
К кладбищу Шествие идёт длинным путём: вниз по восточному коридору, через второй внутренний двор, под арку к мосту. Там, где каменная дорожка сужается, идём по одному: сотни нас с фонарями впереди, а под нами чёрная вода лагуны ловит свет и возвращает его колеблющимся золотом. Над нами небо Кровотечения – густо-гранатовое уже несколько недель, сегодня ещё глубже, ближе, давит. Красное на воде, на камне, на длинноклювых масках студентов впереди, и, когда поднимаю глаза, вся наша река – красная, чёрная, золотая – идёт, и на один странный миг я понимаю, что Мортис пытается дать нам почувствовать.
На одну ночь мы – мёртвые.
Потом мост отдаёт нас кладбищу, Шествие распадается на гравии двора, во второй раз звучит гонг, и все вокруг снимают маски.
Двор освещён фонарями на железных кольях и высоким костром, уже сложенным посреди гравийной площадки; дым поднимается в небо Кровотечения. Пахнет сосновой смолой, миррой и ладаном, как на Полуночных занятиях; оранжевый свет огня рельефно выхватывает надгробия вдоль стен. Все подняли маски на головы или совсем сняли, и шум толпы нарастает волной.
Авелин стягивает маску, волосы выбиваются в полном беспорядке. Она ухмыляется.
– Кошмар, – говорит она. – Клянусь, если бы на меня шикнули ещё хоть раз…
Эмброуз сдвигает маску вверх; лицо под ней розовое и влажное, как у человека, который долго дышал собственным воздухом.
– Думал, в обморок упаду. Я говорил Авелин: ремень слишком тугой. Она мне…
– Я сказала, что не хочу, чтобы у него лицо отвалилось.
– …а теперь у меня, наверное, след на лбу на неделю останется.
– Рада, что всё кончилось, – произносит Нелль, появляясь рядом, с маской под мышкой и без единого выбившегося волоска. Смотрит на вспотевшее лицо Эмброуза с розовыми полосами. – Ты похож на сосиску. – Потом откуда-то из-под мантии достаёт маленькую серебряную фляжку и отвинчивает крышку. – Выпейте кто-нибудь со мной.
Харкен, беззвучно подошедший с другой стороны, поднимает руку.
– Не ты, – говорит она. – У тебя где-то своё, нечего моё таскать. – Кивает на парня-сосиску. – Эмброуз?
Эмброуз берёт фляжку. Глоток – и он заходится кашлем, на глазах слёзы. Возвращает фляжку и хрипло спрашивает:
– Нелль. Что это, чёрт побери?
– Сама сделала, – говорит Нелль с чуть довольным видом. – Оказывается, я химик.
Он снова кашляет.
– Ты садистка.
– Одно другому не мешает.
Они обмениваются взглядом, в котором есть какой-то смысл, не уверена, что я его улавливаю. Между ними всегда была какая-то насторожённость: будто стоит посмотреть друг на друга или даже заговорить – и выдашь то, с чем расставаться не готов. Но сегодня гораздо теплее, будто стены обоих падают одновременно.
Авелин тоже заметила взгляд. Берёт меня под руку.
– Пойдём найдём Харкену вина, – говорит она. Иными словами: оставим их одних и посмотрим, что будет.
– Вина? Не хочу я вина, у меня есть… – начинает Харкен, но она хватает и его под руку и тянет нас к длинному столу под аркадой.
На столе в медном котле над низкой жаровней – горячее пряное вино. На мраморных тарелках полно медовых пирожных, маленьких, круглых, почти чёрных, тех самых, в чьём существовании меня уверял Эмброуз. Их подают лишь раз в году. Есть поднос засахаренных каштанов, другой – с жареными тыквенными семечками в соли и пряностях, а в конце, в миске, яблоки в тёмной карамели. И отдельно, на маленьком столике сбоку, – никто не хочет ставить его рядом с медовыми пирожными – глиняный кувшин со спиртным Хетча и маленькой табличкой, на которой его рукой написано: ДЛЯ ХРАБРЫХ.
Авелин наполняет нам две чашки горячим пряным вином и одну протягивает мне. Тепло проходит сквозь глину в ладони.
– Та-а-ак, – начинаю я. – Насчёт Нелль и Эмброуза…
– О, знаю.
– Мне ведь не показалось?
Она посмеивается в чашку.
– Боже. Хотела бы я, чтобы показалось.
– И давно у них, э-э, это?
– С прошлой зимы. Ни один так и не признал. Даю ещё три месяца, пока кто-нибудь что-нибудь не сделает.
– Щедро.
– Знаю. Ставлю на Нелль. Она знает, чего хочет, и не боится взять своё. А вот брат… со всеми беспечный и весёлый, кроме неё. Её он боится. Думаю, поэтому она ему и нравится.
Я смеюсь, и мы чокаемся чашками. В вине густо чувствуются апельсиновая цедра, гвоздика, а под ними что-то тёмное, может, ром. Согревает до самых рёбер.
Я оглядываю двор.
Кажется, все уже пьяны. Кто-то каким-то образом случайно поджёг миску засахаренных каштанов, и друзья над ним смеются. Кто-то другой затянул непристойный лимерик, трое студентов подхватили, и никто не помнит второго куплета. Костёр теперь взметнулся во всю высоту, а у края собираются студенты: письма, маленькие тряпичные свёртки, ленты, пряди волос, сложенные листки в бережных руках – ждут, пока освободится место, чтобы подойти.
Подношения. Священный обряд посреди веселья.
Я запускаю руку в карман и нащупываю ленту.
Тёмно-красный узкий шёлк, кончик истрепался там, где Морена теребила его зубами перед тем, как каждое утро завязать волосы. Посередине всё ещё узел: такой я нашла её на подушке на следующее утро. Пять лет носила её в гримуаре, как закладку. Сегодня она со мной в кармане мантии.
Смотрю на Авелин.
– Я на минутку.
– Хорошо, – отвечает она, провожая меня взглядом.
У костра толпа расступается, освобождая мне место. У северного края кострища есть небольшой свободный пятачок, где жар не так силён. Стою там с лентой в пальцах, смотрю на костёр. Пламя такое высокое, что теряется в собственном дыму; дым поднимается в небо Кровотечения, а лента в руке слабо пахнет моим гримуаром, пергаментом.
Я шепчу так тихо, что слова тонут в треске огня. Они для нас с Мореной и больше ни для кого.
– Дорогая сестрёнка. Не проходит дня, чтобы я о тебе не думала. Не проходит дня, чтобы я с тобой не говорила, и ты бы знала, если бы слышала, если бы твой череп мог передать слова. Но, кажется, не может, и потому я надеюсь, что этот огонь до тебя дойдёт. Надеюсь, ты счастлива там, где ты есть, – знаю, что счастлива. И знаю, что рядом с тобой папа. Я хочу, чтобы ты знала: со мной всё в порядке, а с мамой трудно, как и прежде. Ты знаешь, с ней и раньше бывало трудно. Но я наконец чего-то добиваюсь, наконец нашла смелость что-то сделать и очень надеюсь, что ты бы мной гордилась. Знаю, тебе было бы здесь так весело, и мне так жаль, что ты не успела всё это испытать, пожить за пределами Фернхоллоу. Могу лишь надеяться, что ты наблюдаешь за мной и хоть немного чувствуешь то же, что я. – Слеза катится по щеке, я стираю её основанием ладони. – Мне тебя не хватает, так ужасно не хватает.
Потом наклоняюсь вперёд и отпускаю ленту.
На секунду её красный цвет ещё виден на фоне оранжевого пламени. Потом огонь забирает её, и ленты нет.
Стою ещё один вдох. Лента была её. Теперь она принадлежит огню, а дым несёт её в гранатовое небо, о котором бабушка говорила: в это время года оно близко к мёртвым. Надеюсь, до неё дойдёт.
Поворачиваюсь.
Авелин позади. Не близко, не тянется ко мне, осторожно держится поодаль, чашка в руке, глаза на моём лице.
Я возвращаюсь к ней.
– Твоя сестра, – тихо говорит она.
– Да. Морена.
– Ты мало о ней рассказывала.
– Да, наверное.
Она выдерживает паузу.
– И сейчас не обязана. Но если когда-нибудь захочешь поговорить… знаешь, где я живу.
Я улыбаюсь ей.
– Знаю. Спасибо.
За спиной костёр, в руке тёплое вино, ленты больше нет, и я думаю, как Морена по утрам завязывала волосы, как смеялась над всем, что говорил отец, даже если это было не смешно, – она считала его самым смешным человеком в мире. Прошло пять лет, прошло пять минут, прошло пятьдесят лет. Когда теряешь кого-то, время обрушивается само в себя. Когда горюешь, оно совсем теряет значение и становится нереальным.
Авелин сочувственно улыбается, снова берёт меня под руку, мягко ведёт к длинному столу и без просьбы подливает ещё горячего вина.
Я делаю большой глоток и смотрю через двор.
Баз стоит с Хетчем на краю хаоса, у жаровни под аркадой. Маска в руке. Свет огня в волосах, вдоль линии челюсти; вид у него такой, словно его силком притащили на праздник и он уйдёт при первой возможности, – наверное, так и есть.
Хетч держит свой маленький глиняный кувшин, потом вручает Базу, с широкой улыбкой хлопает по плечу и жестом предлагает выпить. Я смотрю, как Баз разглядывает кувшин, с опасливой улыбкой собирается с духом, поднимает и осторожно отпивает. Глаза слегка стекленеют, челюсть сжимается, будто его сейчас вырвет. Он возвращает кувшин Хетчу, не глядя на него, с видом глубоко оскорблённого человека. Хетч, разумеется, хохочет.
Смотрю и невольно радуюсь.
Знаю, Авелин видит, как я на него смотрю, но, к счастью, ничего не говорит. Просто прижимается плечом к моему и отпивает своё вино; мы стоим вместе у длинного стола, а костёр потрескивает и посылает искры в глубокое небо.
На целый час я растворяюсь во всём этом. В тепле вина. В тесном кругу друзей. В ощущении, что у меня есть друзья, что хоть раз в жизни я своя. Эмброуз и Нелль вернулись оттуда, где были, и Эмброуз не перестаёт улыбаться. Авелин удаётся не сказать ничего, что его смутило бы; я восхищаюсь её выдержкой – вижу, как ей тяжело.
А когда снова ищу взглядом База, оказывается, он ушёл. Под аркадой, где он стоял, пусто, жаровня догорает. Хетч где-то посреди двора, волосы лезут в глаза, читает лекцию Хестер и Клем – они слишком вежливы, чтобы сбежать. Баз ускользнул незаметно для всех, даже для меня.
Не знаю, на что надеялась. Ещё взгляд. Ещё кивок. Ничего, что я могла бы получить при стольких людях, – а всё равно втайне надеялась ещё на какую-нибудь малость.
– Пойдём, Грейторн, – тихо говорит она. – Пора спать. Завтра у тебя первое Испытание Завесы.
Я вздыхаю, вдруг чувствуя усталость до костей, хотя какая-то часть меня боится: стоит уйти – случится что-нибудь интересное.
– Наверное, ты права.
– Эмброуз, мы уходим, – говорит она ему.
Эмброуз поглощён разговором с Нелль, они уютно склонили головы друг к другу. Он поднимает рассеянный счастливый взгляд; уходить ему совсем не хочется.
– О, – говорит он. – Уже? Почему?
– Потому.
Он вздыхает и целует Нелль в щёку. Не знаю, ждала ли она этого, – мы уж точно нет: брови взлетают, и она сидит, окаменев от изумления.
Мы идём назад через двор, по мосту, вверх по пандусу. Маски под мышкой, фонари в руках; после холодного моста в коридорах тепло.
Я начинаю чувствовать себя здесь как дома.
Глава
пятнадцатая
САТУРНА
Нокс Анима начинается раньше, чем большая часть школы успевает позавтракать.
Когда утром я спускаюсь из своей комнаты, свечи Хранителей уже заменены свежими – выше и белее прежних; каждую на рассвете зажёг служитель длинным прутом для зажигания свечей. У основания каждой колыбели лежит маленькая веточка тиса, перевязанная узкой чёрной лентой. На всём длинном изгибе пандуса пахнет воском, тисом и смолой. Я кладу засахаренный каштан на тарелку Детона Моро – из жестянки, которую вручил студент на площадке выше. Не знаю, считается ли это тем обменом, который я должна совершать, но это всё, что у меня есть. Клянусь, воздух у его колыбели чуть теплеет, хотя, может, мне кажется.
За ужином в трапезной тише обычного. На длинных столах, как и каждый вечер этой недели, бульон из костного мозга, рядом горячий сидр в медных кувшинах, а сегодня ещё новое блюдо – тарелка выпечки под названием «хлеб души». Авелин крошит её мне в суп и велит поесть перед Испытанием Завесы. Я слушаюсь. Выпечка плотная, с дымным вкусом и лёгким привкусом патоки; я неторопливо доедаю её с бульоном, пока остальные вполголоса обсуждают Испытание. Кто-то замечает, что небо сегодня самое тёмно-красное за всё время, и даже от этого меня пробирает дрожь.
Сейчас завеса настолько тонка, насколько вообще может быть.
К сумеркам весь второй курс собирается у задней арки восточного крыла в мантиях для Испытания.
Мантии новые, их достали из кладовой, где никто из нас прежде не бывал. Моя – чёрная шерстяная, средней плотности, чуть ниже колен, с широким капюшоном. Под ней на мне простая белая сорочка из мягкого льна – такая же, как на всех, даже на парнях. Сорочка тоньше, чем я думала, и я чувствую себя до ужаса выставленной напоказ.
– Я думала, всё одеяние – это мантия, – жалуюсь Авелин.
– Я тоже, – говорит она. – Мы практически в исподнем.
– По крайней мере парни тоже, – говорит Нелль, тоже без особого восторга. Кивает на Эмброуза: он руками крепко запахивает мантию на талии, будто ветер вот-вот распахнёт её настежь. – Хорошенькие ножки, – говорит ему. – Куриные?
Эмброуз потрясённо смотрит на голые ноги, а Харкен хохочет. Мантия Харкена распахнута – очевидно, ему всё равно, какой женственный и откровенный на нём наряд. Глупо, конечно, но я немного глазею. Не могу удержаться. Не так уж часто увидишь мужские ноги, хотя, честно говоря, смотреть там особенно не на что.
– Ой-ой. Карантис пришёл, – говорит Авелин, и все умолкают.
Я оборачиваюсь и вижу его рядом с Хетчем и Ренатой. Впервые я действительно вижу пресловутого ректора Мортис. Высокий, худой, выше Хетча, волосы на макушке чёрные, от обоих висков к затылку идут широкие серебряные пряди. Продолговатое гладко выбритое лицо, маленькие глаза-бусинки глубоко посажены под чёрными дугами бровей, широкий рот. На нём багряная мантия с капюшоном, как у остальных преподавателей, только длиннее; капюшон откинут, чтобы оглядывать собравшихся, не поворачиваясь. Глаза переходят от студента к студенту и на мне задерживаются на секунду дольше, чем нужно.
По позвоночнику словно скользит ледяной палец.
Где-то у надвратного дома звучит гонг, и мы трогаемся по задней дорожке длинной колонной по двое, надвинув капюшоны от холода; по бокам преподаватели с фонарями. Тропа выводит нас с задней стороны территории Мортис в островной лес, через старую берёзовую рощу, о существовании которой я не знала, – словно тайный лес.
Пока идём, из травы поднимаются мерцающие жёлто-зелёные светлячки, устраивая ослепительное световое представление. Подлетают так близко, что садятся мне на рукав, на капюшон студента впереди, на фонарь преподавателя слева. Чем дальше идём, тем яснее: это необычные светлячки, и дело не только в зелёном свечении. Они будто движутся согласованно и с определённой целью.
Один садится мне на предплечье и остаётся.
Возвращайся, говорит он мне. Голос звонкий и совсем крошечный. Эта часть не для тебя.
Я не отвечаю. Светлячок ещё на миг остаётся на руке, и я понимаю: лес иногда предупреждает так, не рассчитывая, что его послушают.
И всё равно уже поздно. Тропа выходит на поляну с низкой травой; по всему краю светлячки собрались в мягкое движущееся сияние, похожее на ограду. В центре на утоптанной земле выложены кости – две длинные линии, пересекающиеся посередине и расходящиеся к краям поляны в четырёх направлениях; бледные на фоне тёмной травы, они мягко поблёскивают в свете фонарей. На перекрестье в низком железном кольце стоит неглубокая чаша с огнём. Четверо преподавателей стоят там, где линии упираются в край поляны, у ног каждого фонарь.
Баз у северного конца; когда он поворачивает к нам голову, золото глаз ловит пламя его фонаря. Лицо под багряным капюшоном бесстрастно и скрыто тенью, и, хотя глаз уже не видно, я чувствую их.
Ректор Карантис стоит у огненного кольца; свет снизу делает его похожим на настоящего упыря, вырезает глубокие впадины под высокими скулами, тёмные глазницы под бровями. В одной руке маленький свиток пергамента. Он ждёт.
Звучит второй гонг, дальше, чем первый.
– Холлуорд, – произносит Карантис глубоким сухим голосом.
Эмброуз выступает вперёд, тревожно оглянувшись на сестру, и подходит к краю круга, где начинается северная линия. Служитель снимает мантию с его плеч. Под ней Эмброуз в белой сорочке, руки голые, ноги ниже колен тоже. Он скидывает тапочки, оставляет у мантии и босиком идёт по траве в центр.
В свете фонарей белая сорочка сияет ярче всего на поляне, кроме светлячков; на фоне темноты Эмброуз почти светится.
Карантис склоняет к нему голову. Говорит что-то, чего я не слышу, и Эмброуз становится на колени у огненного кольца, положив ладони на землю. Закрывает глаза.
Поляна замирает.
Так надолго, что у меня сдавливает грудь. Потом Эмброуз резко вдыхает, словно вынырнул из воды, открывает глаза и даёт Карантису ответ. Тот делает маленькую отметку на пергаменте; Эмброуз встаёт, идёт назад по траве, опущенные руки дрожат. Служитель набрасывает на него мантию, пока он обувается, и он возвращается в строй.
И всё? Как быстро. И ничего не произошло. Не знаю, чего ждала, но думала, что со стороны это будет выглядеть чуть драматичнее.
Авелин кладёт ему руку на локоть.
– Всё хорошо?
– Хорошо, – отвечает он тонким слабым голосом.
Следующей Карантис вызывает Нелль. Она снимает мантию и идёт в центр. Становится на колени, проводит в погружении меньше времени, чем Эмброуз, возвращается со своим словом и встаёт рядом со мной – лицо такое же невозмутимое, как прежде.
Потом очередь Авелин. Отдаёт трость Нелль и медленно, прихрамывая, идёт к ним, высоко держа голову, крепко сжав челюсти. Опускается на колени у огня и остаётся в погружении долго, дольше Нелль и брата. Вернувшись, выглядит бледной и совсем потрясённой. Берёт у Нелль трость и смотрит в землю.
– Уинтерборн, – произносит Карантис.
Сейбл снимает мантию и идёт в центр, опускается на колени у огня; свет играет в её светлых волосах.
Она в погружении дольше Авелин.
На поляне наступает тишина, какой до сих пор не было, и Карантис смотрит на Сейбл, нахмурившись. Баз и те, кто на четырёх концах линий отвечает за возвращение, напряжённо выпрямляются, словно готовясь действовать.
Потом Сейбл открывает глаза и поднимает голову.
Я почти вздыхаю с облегчением, но она смотрит не на Карантиса. Мимо него, на одни деревья, а когда открывает рот, голос звучит чужой. Низкий, скрипучий, старушечий, с долгими, медленными согласными, которых я не знаю.
Потом она говорит:
– Небо – кожа, натянутая на рот. Рот давно открыт. Он всё ещё голоден.
Авелин рядом ахает, я содрогаюсь. Да что это такое?
Карантис быстро оказывается рядом с ней, багряная мантия метёт траву. Наклоняется, кладёт руку на плечо, что-то тихо говорит в ухо – из строя не расслышать. Сейбл медленно моргает. Взгляд снова становится её собственным. Она смотрит на Карантиса так, будто забыла о его присутствии, а он помогает ей подняться.
– С Уинтерборн достаточно, – объявляет он поляне звучным голосом. – Она ответила.
Любопытно, что отметки на пергаменте он не делает. Выводит её из кольца к служителю с мантией, потом отводит к краю поляны. Ещё что-то тихо говорит в ухо. Она кивает. Он отпускает её, и она стоит с краю, смотрит на нас, хотя даже отсюда видно: она в каком-то потрясении.
Плечо Нелль прижимается к моему.
– Это был не голос Сейбл, – очень тихо говорит она.
– Да. Не её. Не знаю, кто это был.
– На каком языке она говорила?
– Понятия не имею. На старый язык не похоже.
– Грейторн, – произносит Карантис, возвращаясь на место.
Вот проклятье. Мне всё равно придётся через это пройти? После случившегося с Сейбл мне совсем не спокойнее.
И всё же я делаю, как велит Карантис, и выхожу вперёд.
Мир сужается до трёх шагов между мной и краем круга.
Служитель осторожно снимает мантию с моих плеч. Ночной воздух ударяет по голой коже сквозь тонкий лён сорочки, дыхание перехватывает, и я знаю: соски, наверное, видны всем. Проглатываю неловкость и скидываю тапочки; трава под подошвами холодная, сухая, колючая. Идя через поляну, чувствую, как золотые глаза под багряным капюшоном следят за каждым шагом. Прохожу так близко, что вижу под капюшоном линию сильной квадратной челюсти; нужно собрать все силы, чтобы не повернуть голову к нему.
Я становлюсь на колени у огненного кольца.
Карантис стоит надо мной, багряная мантия так близко, что можно коснуться. Голос ровный, тихий, только для меня, хотя на поляне достаточно тихо, чтобы его могли услышать.
– Эмилита Видальго, – говорит он. – Студентка второго курса, 1703 год. Погибла во время магической работы под наблюдением наставника, всего на третьей неделе здесь. В записях сказано: из деревни в холмах близ Ауремонте, но какой – не указано. Вы её найдёте. Спросите название деревни. Принесёте название обратно.
Я киваю. Во рту сухо, как от опилок.
Его глаза на миг почти незаметно сужаются, будто он что-то во мне оценивает.
Потом говорит:
– Начинайте.
Я кладу ладони на траву и закрываю глаза.
Переход быстрее, чем я ожидала. Стоит мне открыться, поляна по эту сторону завесы становится прозрачной, а другая сторона устремляется ко мне. Я знаю, что перешла: холод травы под ладонями перестаёт быть холодом и превращается во что-то иное, словно давление снизу. Огненное кольцо, у которого я стояла на коленях, здесь горит иным огнём, краснее крови; кости на силовых линиях ярче, светятся тем же жёлто-зелёным, что светлячки.
Я тянусь к Эмилите Видальго.
Она недалеко. Нить среди толпы нитей, у всех та приглушённая фактура умерших в годы чумы, знакомая мне по лекциям Ренаты. Иду по нити. Толпа расступается – не потому, что они двигаются: проход создаёт моё внимание, – и я прихожу к ней.
Маленькая, юная, ещё моложе Морены на момент смерти.
Не удивлена, что её нашли.
Меня зовут Сатурна, говорю я, хотя губы не двигаются. Меня послали узнать, как называлась твоя деревня.
Эмилита задумывается. Похоже, меня нисколько не боится, скорее будто ждала. Может, видела, как приходили остальные.
Пьетранера, говорит она. Моя деревня называлась Пьетранера.
Я благодарю её; она склоняет голову, неторопливо разглядывает меня.
Ты ищешь кого-то ещё? – спрашивает она, будто знает мои мысли.
Я киваю. До возвращения у меня есть немного времени, по крайней мере мне так кажется. Здесь время странное.
Мой отец Атлас и сестра Морена. Фамилия Грейторн. Ты их видела?
Она качает головой. Я их не знаю.
Я понимала, что шансов мало. Но раз уж я здесь, можно попробовать самой к ним потянуться. Может, по эту сторону завесы получится. Пять лет я каждый день тянусь разными способами и ни разу не получила ответа; сегодня тоже не жду, но не могу не воспользоваться случаем.
Я ждала тишины, но получаю не ту тишину.
Это как потянуться к двери и найти одну стену. Не тьму, не расстояние – стену. У отсутствия есть край. Я знаю, где должен быть отец, где должна быть Морена. Завеса в той стороне не кажется пустой. Кажется… запечатанной.
Не знаю, что об этом думать. Ни бабушка, ни мать не учили, что значит, когда мёртвые, к которым тянешься, не там, где должны быть. Не знаю, ушли ли они дальше каким-то непонятным мне образом, но, даже если ушли в загробный мир, в Прекрасную страну, как называем её мы, островитяне, они всё ещё должны быть доступны. Должны же они где-то быть. Не знаю, то ли я неправильно к ним тянусь… то ли с ними что-то случилось.
И прежде, чем я успеваю проглотить ужас этой мысли, всё приходит в движение. Я возвращаюсь быстро: тело на той стороне рывком тянет меня назад, сквозь затхлый воздух, прежде чем та часть меня, что в завесе, решает вернуться. Сначала чувствую огонь на поляне, потом холодную жёсткую траву под ладонями, потом под сорочкой, потом голос Карантиса, произносящий моё имя.
Я открываю глаза.
Он смотрит на меня. Лицо спокойно, глаза – нет. За миг до того, как я открыла глаза, он прочёл на моём лице что-то неожиданное для себя; понятия не имею, что.
– Грейторн, – произносит он.
– Пьетранера.
Он ждёт, приподняв резко очерченную бровь.
– Её деревня называлась Пьетранера, – говорю я хриплым голосом.
Он кивает, делает отметку на пергаменте, затем отступает.
– Встаньте.
Я встаю на нетвёрдых ногах. Служитель уже у плеча, и вот я в мантии и тапочках иду по траве назад, не глядя на северный конец. Знаю, Баз смотрит. Знаю, он видел выражение моего лица, то же, что увидел Карантис.
Не отрываю взгляда от ног и возвращаюсь в строй.
Авелин сжимает мне руку, осторожно улыбается. Все всматриваются, будто хотят убедиться, что я в порядке, а я могу лишь слабо изобразить что-то успокаивающее.
Следующий Харкен, и я пользуюсь мгновением, чтобы оглянуться на База. Капюшон всё ещё надвинут, он смотрит прямо на меня золотыми глазами. Лицо под капюшоном такое же, как на террасе во время торжественного ужина: смесь жара и тревоги. С его наблюдательностью он, конечно, понимает, что со мной что-то произошло, и, кажется, ему с этим тяжело.
Пытаюсь в ответ успокоить его взглядом, хотя, по-моему, выходит паршиво.
Вокруг продолжается Испытание, один студент за другим, но всё сливается в туман. То, чего я коснулась, потянувшись к Морене и отцу, всё ещё во мне, вьёт гнездо; я не знаю, что это, но знаю, что буду притворяться, будто всё хорошо, иначе из-за меня Авелин позовёт целителя.
Наконец проходит последний студент. Гонг звучит в третий раз. Карантис сворачивает пергамент, поворачивается к поляне и поднимает руку.
– Свершилось, – говорит он. – Вы перешли. Вы вернулись. Идите и наслаждайтесь оставшейся частью Нокс Анима.
Мы все облегчённо вздыхаем, поворачиваемся и выходим с поляны той же дорожкой, по двое, под фонарями преподавателей, а над головой длинным зелёным роем светлячки. Я не оглядываюсь на поляну. Не поднимаю глаз к небу Кровотечения. Иду по дорожке, глядя в землю.
Мне нужно поговорить об этом с Базом. В этом будто есть какой-то важный смысл, и он единственный из знакомых, кто поймёт, хотя бы потому, что знает: я ведьма.
Но поймать База нужно сегодня. Иначе он уедет на полуночном пароме, а у меня нет сил сидеть с этим ещё пару дней.
– Пойдём ко мне, – говорит Авелин, когда мы входим в школу; стены тёплые, почти уютные. – После такого тебе не стоит быть одной.
– Ты даже не знаешь, что случилось, – шепчу я.
– И рассказывать не обязана, – говорит она. – Но предложение в силе.
– Нет, мне… мне надо немного побыть у себя.




























