444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Карина Халле » Темнейшее искусство (ЛП) » Текст книги (страница 6)
Темнейшее искусство (ЛП)
  • Текст добавлен: 16 ноября 2026, 09:00

Текст книги "Темнейшее искусство (ЛП)"


Автор книги: Карина Халле



сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)

Глава
восьмая

САТУРНА

Проходят две недели.

Погода становится холоднее, по-настоящему осенней: с утра солнечно и жарко, а к вечеру уже холодно и сыро, с моря воет ветер. Туман в крытой галерее густеет, и краснота неба темнеет от винной до гранатовой, а потом до цвета, всё больше напоминающего артериальную кровь. Вместе с погодой меняются и занятия – или, по крайней мере, моё место на них. Я начинаю осваиваться и сливаться с фоном, во всяком случае у профессоров Уэллспринг, Хетча и Ренаты.

Вечера по четвергам я провожу в комнате Авелин, среди бархатного хаоса, печенья и вина, которое Харкен сумел протащить на этой неделе. Я уже узнаю стук трости Авелин по камню за дверью: ей скучно, хочется компании. Каждый раз впускаю её: я так рада, что у меня есть подруга.

Я по-прежнему пишу матери, по-прежнему навещаю её на выходных, а она по-прежнему ведёт себя так, будто вовсе не получала моих писем. Зато хотя бы помнит, кто я, пусть ей всегда кажется, что меня не было дольше, чем на самом деле, и это раздражает. Словно она не понимает, через что мне приходится проходить, чтобы каждые выходные возвращаться к ней, и думает, будто я не обращаю на неё внимания и бросила её. Что-то подсказывает: даже если бы я виделась с ней каждый день, её разум всё равно твердил бы, что этого мало.

А ещё есть профессор Вейл. В каком-то смысле у него я тоже сливаюсь с фоном, как на остальных занятиях. Он меня не спрашивает, почти не смотрит, я учусь и работаю без лишнего шума. И всё же чувствую себя как на витрине: одно неверное движение может погубить всё, ради чего я столько трудилась. Будто он старается не смотреть на меня, даже не замечать моего существования.

Но дважды я всё-таки ловила его взгляд.

Однажды в пятницу я подняла глаза от большеберцовой кости – он уже смотрел на меня с дальнего конца плиты. Не отвёл взгляда. И я тоже. Мы смотрели друг на друга, пока Эмброуз что-то ему говорил; он ответил, не прерывая зрительного контакта, потом повернул голову – и мгновение кончилось. А позже, под конец занятия, когда мы собирали книги, он шагнул ко мне, не отрывая взгляда, словно хотел что-то сказать, но вдруг остановил себя и вернулся убирать инструменты.

Эта отстранённость что-то со мной делает. Я думала, что благодаря ей буду меньше о нём думать, но ничего подобного. В каком-то смысле я замечаю его ещё острее. Отсутствие его внимания само стало своего рода вниманием, если в этом вообще есть смысл.

Вечером в понедельник третьей недели я спускаюсь на «Работу с костями», и в животе всё переворачивается от волнения. Не совсем неприятного: я уже немного пристрастилась к этим встречам, к гаданию, будет ли он и дальше меня игнорировать, поймаю ли я его взгляд. Это превратилось в подобие игры: от малейшей мелочи в животе грозят запорхать бабочки, будто я юная девушка с глупой влюблённостью.

Упражнение с обломками для меня новое. Сегодня на плите нет целых костей, только расправленная тёмная ткань с ровными рядами осколков. Вижу щепку бедренной кости, кусочек ребра длиной с мой мизинец, фрагмент, кажется, челюсти – ещё видна лунка одного зуба. Некоторые трудно распознать.

– Обломки, – говорит Вейл, не поднимая глаз от разложенного. Он был в комнате раньше всех нас, что необычно. Интересно, что кости он раскладывает не руками. Проводит ладонью над тканью, и осколки сдвигаются в ряды. Остальные даже не поднимают глаз. Для них это, видимо, просто то, что умеет Вейл, а я предполагаю, что это один из его даров рождённого Завесой.

Он продолжает:

– Целая кость даст вам большую часть того, что нужно узнать, спросите вы или нет. В конце концов, судебная медицина – наука, и с тёмными искусствами она прекрасно уживается. Обломок не даст ничего, если не спросить правильно. Итак, каждый выбирает один. Прочтите и скажите, что узнали.

Он отходит и встаёт у торца плиты, сложив руки, позволяя нам работать.

Я выбираю щепку бедренной кости. Она умещается в углублении ладони; стоит сомкнуть вокруг неё пальцы, как я сразу узнаю: мужчина, умер под тридцать, в костях зима, а в животе что-то голодное – задолго до конца. Мысленно записываю и кладу щепку на место.

Беру костяшку пальца. Она даёт мне женщину, старую, умершую во сне. Всем бы нам так повезло.

Поднимаю тонкий осколок ребра, и он даёт мне ребёнка. Осторожно кладу его обратно, стараясь не замечать скорби, которая рвётся волной изнутри.

Я уже на середине четвёртого фрагмента, когда поднимаю глаза и вижу, что Вейл смотрит на меня. Голова чуть склонена – так бывает, когда он решает задачу, – и взгляд не меняется, когда я его встречаю.

Никто из нас не отводит глаз.

Это часть игры.

Я чувствую, как жар поднимается от горла к лицу, и знаю, что он это видит, но всё равно не опускаю глаз. Не отрываясь, смотрю в его глаза, теряясь в этом медовом золоте. Челюсть чуть напрягается – едва заметное движение, которое мне так хочется счесть значимым, – потом он снова смотрит на плиту.

К концу занятия я перебрала шесть фрагментов и прочла каждый. Руки на ткани слегка дрожат; я прижимаю их, чтобы остановить дрожь.

Вейл прочищает горло, соединив пальцы.

– Очень хорошо, все молодцы. На сегодня всё. К среде прочитайте седьмую главу Олдрена. – Пауза. – Грейторн.

Комната замирает и смотрит на меня.

– Останьтесь, – добавляет он. Приказ, не просьба.

Остаться?!

Студенты медленно выходят. Проходя мимо, Нелль смотрит на меня так, что ясно: позже придётся объясняться. Авелин же просто поджимает губы, стараясь не улыбнуться. Отлично.

Последние шаги затихают на лестнице, и тяжёлая дверь класса в склепе с глухим стуком закрывается.

Мы с профессором Вейлом остаёмся в комнате одни.

Я не двигаюсь.

Он по-прежнему у торца плиты. С тех пор как произнёс мою фамилию, ни разу на меня не посмотрел. Медленно, методично сворачивает кожаный футляр с инструментами, словно это требует всего его внимания.

Я с трудом сглатываю; звук едва слышен. Тишина склепа тяжела, будто камень вокруг впитывает звуки. Даже моё дыхание приглушено. Я слышу, как оно срывается, когда пытаюсь дышать нормально.

Напряжение густеет, и я отчаянно хочу, чтобы он сказал хоть что-нибудь. Почему я здесь? Я сделала что-то не так?

Или что-то так?

Вейл сворачивает футляр до конца, кладёт его и наконец смотрит на меня.

– Почему вы пропускаете призывание? – спрашивает он бесстрастно, но тихо.

Я открываю рот, чтобы выдать ответ, который репетировала две недели. При коротком чтении я нахожу призывание излишним и предпочитаю…

– Нет. – Он едва заметно качает головой. Голос низкий. – Я знаю, что вы собираетесь сказать. Мне это не нужно. Мне нужна правда.

Я закрываю рот, сжав губы.

– Вы уже две недели не используете призывание, – продолжает он; золотой взгляд становится всё напряжённее. – Произносите его лишь в первый раз, когда встречаете новую категорию костей, а потом перестаёте. Это ведь спектакль? Для меня: вы знаете, что я за этим слежу. В остальное время не утруждаетесь.

Жар ползёт по шее, и я знаю, что грудь и щёки покраснели. Пульс громко стучит в ушах.

– Я замечаю, Грейторн, – говорит он, так и не дождавшись от меня слов. – Это моя работа. Вообще-то работа любого некроманта. Замечать. Читать.

Он делает шаг. Не ко мне – вдоль плиты. Но всё-таки ближе к моей стороне. Всё ещё недостаточно близко, чтобы коснуться, но ближе, чем прежде.

– Вы пропускаете этапы, потому что уже умеете делать то, чему я вас учу. Меня интересует, где вы этому научились.

В склепе очень холодно, но мне так жарко, что от кожи, кажется, мог бы пойти пар. Сердце – как перепуганный кролик, которого выгоняют из укрытия за моими рёбрами.

– Я читала, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Он не должен узнать, кто я. – До приезда сюда. По списку учебников, который Мортис… э-э, Карантис, мне прислал.

– Вы читали Олдрена?

– Да.

– Мерсера и Данте читали?

– Да. – Ложь. Она даётся мне на удивление легко.

– Тогда объясните мне, – говорит он тем же низким ровным голосом, – как девушка, учившаяся по Олдрену, читает фрагмент большеберцовой кости за сорок секунд без фразы для сосредоточения. Олдрен предельно ясно высказывается о таких фразах, всё его исследование посвящено им. Мерсер тоже требует их использовать. Данте заставил бы вас отсчитывать вдохи, прежде чем к чему-нибудь прикоснуться. Эти некроманты творят Темнейшее искусство строго определёнными способами, и именно этим способам мы учим.

Я не отвечаю.

– Грейторн, – снова произносит он мою фамилию, теперь с предупреждением в голосе.

– Я быстро учусь. – Прочищаю горло и расправляю плечи. – Очень быстро учусь. Потому меня и приняли сюда без практических испытаний. Мои письма так впечатлили.

Его глаза чуть сужаются.

– Вы не быстро учитесь. Вас обучили. Кто-то, кого нет в этих книгах. – Он делает ещё шаг вдоль плиты. – Я хотел бы знать кто.

Я поднимаю подбородок. Чистое упрямство. В этом жесте я чувствую мамину руку за сотню миль отсюда.

– Я ответила на ваш вопрос, – говорю я.

– Вы отказались отвечать.

– Нет. Я ответила на тот, который вы действительно задали.

Его губы изгибаются во что-то, почти похожее на улыбку. Первый проблеск тепла на его лице с тех пор, как мы были на кладбище, и он исчезает так же быстро, как появился.

Он движется. Вдоль плиты, огибает угол, подходит с моей стороны. Останавливается у края, на расстоянии вытянутой руки, ведя пальцами по камню. Рукава задрались, и я вижу вены на тыльной стороне кисти, силу в пальцах, шрамы на костяшках, то, как большой палец покоится у самого края плиты.

Я не отрываю взгляда от его рук.

– Я заметил ваши руки, – говорит он.

Я сглатываю и резко отрываю взгляд.

– Мои руки? – повторяю я.

– В первый же вечер. Здесь. – Он кивает на них, и я смущённо сжимаю руки. – Обветренные костяшки, этот шрам полумесяцем на большом пальце, то, как ладонь ложится на кость, ногти. У вас руки швеи.

Теперь он смотрит на моё лицо.

На мои губы.

Тишина, которая следует за этим, не пуста. Она полна. Мёртвые в камнях вокруг совсем притихли, будто тоже слушают.

– Зачем вы мне это говорите, профессор? – невольно шепчу я. – Что с моими руками? Да, я швея, и что?

Он поднимает взгляд к моим глазам.

– Пожалуйста, – говорит он. – Я предпочёл бы, чтобы сейчас вы не называли меня профессором.

Чтобы устоять, мне приходится опереться кончиками пальцев о плиту, и его глаза следят за движением.

– Почему? – спрашиваю я.

– Потому что сейчас я задаю вам эти вопросы не как профессор.

Ладно. Что это, чёрт возьми, значит?

– Как же мне вас называть? – Не знаю, откуда берётся мой голос. На мой он совсем не похож. Ниже и ровнее обычного, и в нём вызов, на который остальная я ещё не готова.

– Баз. – Пауза. – Вейл, если не можете. Но лучше Баз. Куда лучше, чем Себастьян.

– Баз, – произношу я, пробуя имя на языке.

Он ненадолго закрывает глаза. Когда открывает, золото в них сверкает, а за ним жар – я чувствую, как он спускается по груди, по спине, между бёдер.

Боже.

– Если я спрошу, как вы на самом деле прочли ту лучевую кость, – говорит он, – вы мне скажете? Не как профессору – как Базу?

– Нет, – твёрдо отвечаю я, удивляясь собственной решимости. Похоже, моё желание всем угождать покинуло помещение.

– Почему нет? – спрашивает он. Голос опускается на регистр, становится хриплым и дымным.

– Потому что на самом деле вы не хотите узнать, – сообщаю я. – Вы хотите подтвердить то, что уже подозреваете. А как только подтвердите, я здесь уже ни при каких обстоятельствах не смогу быть в безопасности. Поэтому нет. Я вам не скажу.

Что-то мелькает на его лице. Не удивление. Узнавание.

– Я бы никогда…

– Вы, может, и нет. Надеюсь, нет. А вот Мортис – да.

Он долго молчит. Пространство между нами сужается, хотя никто не двигается. Я чувствую запах чернил, табака и его самого – тёплый, живой запах. В моём теле пробуждается то, что, как мне казалось, за эти годы уснуло. Пульс на запястье бьётся так сильно, что, по-моему, он должен это видеть, а может, даже слышать.

– Грейторн, – говорит он. – Я сейчас кое-что спрошу и хочу, чтобы вы понимали: это профессиональный вопрос.

– Значит, мы снова преподаватель и студентка? База больше нет, опять профессор Вейл?

По его губам скользит намёк на усмешку, но он оставляет мои слова без внимания.

– Фрагмент, который вы сегодня прочли первым. Щепка бедренной кости. Что вы в нём почувствовали?

Совсем не тот вопрос, которого я ждала. Не что я узнала, а что почувствовала. Отвечать рискованно. Я глубоко вдыхаю.

– Он голодал, – осторожно говорю я. – Давно. Когда умер, ему было двадцать шесть. У него была… младшая сестра, которую он пытался прокормить. – Она напомнила мне Морену, они были близки. Ради неё он пошёл бы на всё.

Его глаза закрываются. Остаются закрытыми дольше, чем следовало бы. Когда открываются, я снова не могу его прочесть.

– Как вы узнали о сестре? – тихо спрашивает он.

– Я её почувствовала. В нём. Как я… как можно нащупать выбившуюся нитку. А что?

Он не отвечает. Теперь смотрит на плиту, на разложенные фрагменты.

Потом поднимает на меня глаза, и профессор исчезает. Мужчина, скрытый под профессором, смотрит на меня словно издалека, и он боится. В животе медленно разливается холод, всё обрывается: я понимаю, что он боится меня.

– Мне нужно забрать щепку, – говорит он буднично. Из голоса исчезла низкая дымная хрипотца.

Я поднимаю её, чтобы отдать ему.

Он опускает руку, чтобы взять.

Наши пальцы соприкасаются.

И…

Склеп исчезает.

Вдруг я уже не стою. Меня вообще нигде нет. Есть тьма, которая не тьма, пустота, дрожащая вечностью, и что-то смыкается… некая форма, смыкающаяся вокруг пытающейся бежать фигуры в центре тьмы. Эта фигура – мужчина. Молодой. Ненамного старше меня. Рот открыт, он кричит, но звука нет; он кричит, потому что тьма забирает его по частям и эти части засасывает в неизвестность. На языке вкус железа и ещё чего-то: ржавчины, соли, старой крови… старой вины. Необъятной вины, такой огромной, что ей нет конца, и…

Эта вина не моя.

И кричащему мужчине она тоже не принадлежит.

Эта вина принадлежит Базу.

Она хлещет в меня через его руку на моей руке, и в самой глубине я знаю: что бы ни происходило с мужчиной во тьме, виноват Баз. Он несёт это в себе уже давно, и тяжесть медленно сгибает его, превращая в нечто, чего никто другой не видит.

Мужчина во тьме открывает рот шире. Тьма проникает внутрь через рот.

Я резко отдёргиваю руку и судорожно вдыхаю.

Склеп возвращается по частям. Плита. Свечи. Ряды фрагментов. Рука База, всё ещё раскрытая там, где была моя. Его лицо.

Его лицо.

Он не двинулся. Стоит точно на том же месте, и на лице у него неприкрытый страх. Чистый ужас – в приоткрытых губах, напряжённом лбу, крошечных чёрных точках в янтарных глазах.

Он знает, что я увидела.

Знает, но ничего не говорит. Кладёт руки на плиту и чуть подаётся вперёд, будто камень нужен ему, чтобы держаться на ногах.

Мы оба молчим. Сказать нужно слишком многое.

Я чувствую вкус железа. Вина всё ещё во мне – второе сердце, которое бьётся вразнобой с моим. Я знаю слух о пропавшем ассистенте и каким-то образом знаю: в каком-то смысле слух был правдой. С ассистентом что-то произошло, что-то по вине База, и тьма в нём уходит глубоко.

И, несмотря на всё это, я почему-то всё ещё его хочу.

Да, хочу.

Кажется, теперь хочу ещё сильнее – совсем не по-дамски. Дико, так, что ведьма осталась бы довольна.

Он тебя погубит, – говорит тихий голосок во мне. Он почти похож на голос сестры.

Я отступаю: нужно отсюда выбраться. Мне снова нужно то самое расстояние между нами, которое меня раздражало.

– Грейторн, – зовёт он мне вслед охрипшим голосом. Его взгляд тяжёл от скорби и страха. – Сатурна…

Я разворачиваюсь и иду к двери.

Выйдя в коридор, оглядываюсь.

Он не сдвинулся с места. Ладони по-прежнему лежат на камне, голова опущена, глаза крепко зажмурены.

Я знаю о нём что-то ужасное.

А он… я знаю, что он знает обо мне правду.


Глава
девятая

БАЗ

В северной башне всегда холоднее, чем в остальной Мортис, словно когда-то из неё вытянули всё тепло и снова наглухо запечатали комнату. Хотя, если подумать, меня это тоже описывает неплохо. Я сам расставляю свечи, хотя знаю, что в здании, где целая низшая каста прислужников ухаживает за каждым огоньком на каждой лестничной площадке, в этом нет необходимости. Но башня моя: либо свет в ней зажигаю я, либо никто. Карантис годами позволяет мне эту вольность, ни разу не спросив почему, – наверное, потому, что потакать мне ничего не стоит, а расспросы могут обойтись в то, с чем он не готов расстаться. Мы не всегда сходимся во взглядах, и мне кажется, как ректор он лишь терпит моё присутствие.

Меловой круг на полу там, где я оставил его прошлой зимой: линии выцвели, но ещё различимы. Я опускаюсь на колени и новым мелком восстанавливаю пробелы, хотя спина протестует уже против самого требования встать на колени. Тридцать семь – не старость, это я знаю. Но тридцать семь в Мортис, в холодной морской сырости, – больше, чем положено. Чувствовать себя старше своего возраста ужасно несправедливо.

Круг – скорее наглядное пособие, чем колдовство. Студенты сидят или стоят внутри в зависимости от того, как далеко собираются дотянуться. Но сегодня первое занятие сезона, поэтому все будут сидеть.

За тремя высокими окнами небо гранатовое, как все последние три недели, – достаточно близко к крови, чтобы там, где на стекло падает свет свечей, камень окрашивался красным. «Изучение Завесы» каждый год ждёт Кровотечения. Пока завеса не истончится, учить нечему, и комната в башне полгода стоит пустая: мел выцветает, прислужники раз в три месяца поднимаются подмести.

Я ставлю на плиту железную чашу и насыпаю в неё пепел из мешочка на поясе, потом проверяю костяные обломки в бархатном мешочке и кладу их рядом с чашей. Проверяю снова, потому что уже не помню, проверял их секунду назад или только вообразил, что проверял. Рука замирает на одном – старом осколке теменной кости из собрания Мортис, – и я кладу его обратно, велев себе оставить мешочек в покое.

Потом занимаю себя тем, что зажигаю благовония: горки мирры, ладана, кедрового дерева, пачули, сандала и смолы сосновых. Дым плывёт по комнате, окрашивая воздух запахом ритуала и огня.

За эту неделю она трижды удостоила меня своим присутствием, и в результате ни одного из этих занятий я толком не провёл. В среду на кладбище обошлось без катастроф – в том смысле, что ни один студент не потерял контроль, а мёртвые остались на своих местах. По меркам Мортис это успешный вечер, но, по-моему, я напортачил изрядно. Пятничная «Работа с костями» была сплошным провалом, и точка. Я вызывал тех, кого уже вызывал, и забывал об остальных. Неверно назвал кость, с которой преподаю с самого прихода сюда; Эмброуз Холлуорд это заметил и любезно сделал вид, что не заметил, будь он благословен. Он слишком хорош для этого места. Дважды я ловил себя на том, что пялюсь на Сатурну в конце плиты, где она стояла и не смотрела на меня. И это уже на два раза больше, чем следовало.

Я достаю карманные часы, отмечаю время и кладу их на плиту циферблатом вверх. Если оставлю в жилете, буду смотреть раз в минуту, пока не придёт первый студент, а в промежутках не сделаю ничего. Вообще-то с большинством вещей у меня так. Не дай бог на какой-то день назначена встреча: весь день не способен ни на что, кроме отсчёта оставшихся минут.

На бумаге сегодняшнее упражнение простое. Каждый берёт обломок, садится в круг и вместо того, чтобы читать, как его учили, использует обломок как нить: идёт по ней наружу, за пределы отдельного мертвеца, к границе между тем, что есть, и… чего нет.

Смысл в том, чтобы почувствовать текстуру завесы, найти места, где она истончается, а где держится, научиться на ощупь, а не по схеме. Это сложнее, чем кажется, и полезнее почти всего остального, чем они будут заниматься в этом году. Большинству первая попытка кажется движением сквозь туман к стене, а некоторым стена отвечает. В прошлом году Кейн удалось установить контакт. В позапрошлом – мальчику, который бросил учёбу посреди семестра, так и не объяснив причины: что бы он там ни увидел, напугало его достаточно, чтобы навсегда отказаться от некромантии. Не все для этого созданы, даже если прекрасно управляются со своей магией.

Дверь открывается без стука. Первой входит Хестер Рюэль – высокая, тонкая как жердь третьекурсница, которая никак не привыкнет к своему росту: сутулые плечи девушки, всю жизнь извинявшейся за то, что занимает место, которого сама не просила, быстрая тревожная улыбка. Она кивает и проходит к дальней стене.

За ней Джон Михаэлидис. Тоже третьекурсник: тихий голос, тёмно-коричневая кожа, массивное телосложение, большие круглые очки. Джон прекрасно справляется, но замирает, когда на него смотрят, поэтому во время работы я стараюсь на него не смотреть. Он коротко отдаёт мне честь, едва обозначая жест, – это приятно. Все бы мои студенты отдавали мне честь.

Третья – Клементина Гарберелли, широкоплечая, ярко-рыжая, с веснушками по всей груди, лицу и рукам; она что-то нестройно напевает и умолкает, едва войдя.

Веронелль Кейн приходит ровно в назначенный час, как и всегда, в тёмно-синем бархатном пальто, застёгнутом до подбородка. С неизменно серьёзнейшим видом кивает мне и без приглашения садится в круг.

Сразу за ней, как всегда бесшумно, входит Сейбл Уинтерборн. Светлые волосы ловят свет свечей так, что я замечаю их, даже когда предпочёл бы не замечать. Она идёт к любимому месту, даже не глядя на пол. Ещё в прошлом году я заметил: она всегда садится там, где сходятся три меловые дуги, в самой сильной точке круга. И ни разу не спросил, откуда ей это известно: чувствовал, что ответ мне не понравится.

И вот дверь открывается в последний раз.

Пришла Сатурна Грейторн.

Грейторн никогда не выглядит невзрачно, даже когда другие вполне могли бы. Сегодня на ней простое голубое платье под цвет глаз; волосы она не туго собрала на затылке, оставив несколько прядей у лица. Бледная кожа сияет здоровьем, а я изо всех сил стараюсь не пялиться на грудь. Я её профессор и, более того, цивилизованный человек: меня не должно волновать, насколько низок вырез, насколько основателен корсет под платьем и как изгибы её тела, кажется, бросают вызов физике…

Прекрати, Вейл.

Надо отдать ей должное: она лишь мельком смотрит на меня, потом на меловой круг, на свободное место между Хестер и Кейн, подходит и садится. Это её первое занятие здесь, а она уже словно знает, что делать. Как я начинаю понимать, с ней так бывает постоянно.

– Полуночные занятия, или «Изучение Завесы», идут до конца Кровотечения, – говорю я классу, заставляя себя сосредоточиться на том, что здесь есть и другие люди. Не только она, потому что, чёрт возьми, как же легко ей заставить меня думать, будто она одна в комнате. – Каждую неделю, по субботам, с десяти до второго колокола, сразу после полуночи. Сегодня вас шестеро. Иногда будет меньше. Если сеанс сорвётся, выходите в эту дверь и до конца ночи больше не возвращаетесь. Для вашей же пользы.

Студенты кивают, и я продолжаю:

– Первое упражнение называется чувствованием завесы. Каждый возьмёт обломок. Читать его не нужно. Обломок – нить: он показывает вашему сознанию, с чего начать. Вы идёте по этой нити наружу, пока не почувствуете границу. Почувствовали – останавливаетесь. Не переходите. Если перейдёте, я не могу гарантировать, что вытащу вас обратно, а в первую неделю сезона я никого из завесы вытаскивать не намерен. Ясно?

Они опять кивают. Я пускаю по кругу бархатный мешочек. Кейн берёт костяшку пальца, Клем – осколок ребра, Джон – осколок теменной кости; Сейбл выбирает что-то, чего я не успеваю разглядеть. Когда мешочек доходит до Сатурны, она ловко достаёт щепку бедренной кости.

Я встаю у края круга, снаружи.

– Начинайте.

Они один за другим закрывают глаза, слегка вразнобой, как всегда бывает в группе: Хестер решительно хмурится, у Джона мелькает привычное сопротивление, Клем сосредоточенно сжимает челюсти, Кейн делает это плавно и без церемоний, Сейбл тоже.

Сатурна закрывает глаза, плечи опускаются, и ещё до того, как что-либо происходит, я знаю: она не станет сужать поиск. Никогда не сужает, несмотря на всё, чему я пытаюсь её научить, потому что инстинкт велит открываться. Вот бы мне не пришлось смотреть, как этот инстинкт уносит её туда, куда она ещё не готова попасть.

Я медленно обхожу группу по кругу, следя за признаками: переменой дыхания, подрагиванием пальцев, коротким быстрым выдохом, когда они находят границу. Тело всегда знает, что что-то нашло. Хестер находит её, нахмурившись. Джон – нет: сидит, потеет, полон решимости, сдвигает брови. Клем морщится, словно учуяла что-то несвежее; отмечаю это для последующего разбора. Кейн находит границу и встречает её как старую знакомую, которая ей не особенно нравится. Хотя, честно говоря, я не уверен, что Веронелль Кейн вообще кто-нибудь нравится.

К Сатурне подхожу в последнюю очередь и осторожно опускаюсь на корточки у края круга – достаточно близко, чтобы говорить тихо.

Она совершенно неподвижна, рот чуть приоткрыт. Грудь поднимается и опускается медленнее, чем должна, в ритме, который мне не нравится: каждый вдох медленнее предыдущего, будто её понемногу утягивают вниз, а она не замечает. Я изо всех сил стараюсь сосредоточиться на этом, а не на округлости её груди.

Она ушла дальше Хестер и даже Кейн. Туда, куда я не собирался пускать второкурсницу на первом же упражнении сезона, и всё ещё идёт.

– Грейторн, – шепчу я так тихо, чтобы остальные не услышали.

Она не возвращается.

– Грейторн, – повторяю чуть громче.

Опять ничего. Она где-то ещё, и мне до неё не дотянуться.

Тут приходит страх – знакомый страх профессора, который видел, как студенты теряются в колдовстве, и сам должен был их вытаскивать. Только я вижу, что с ней происходит: дело не в том, что она не может вернуться, а в том, что не знает, что пора. Ей кажется, будто она ещё тянется, хотя уже стоит по ту сторону границы, которую я запретил пересекать. И если пойдёт дальше…

Блядь.

– Сатурна, – твёрдо произношу я.

Громко.

И с лёгкой паникой.

Её глаза открываются: большие, прекрасные, голубые.

И пустые.

Комната замирает. Остальные уже вернулись. Сатурна – лишь наполовину, и я вижу, что комнату она воспринимает только отчасти: та смешивается с миром, в котором она только что была. Потом её глаза находят мои, и я вижу, как она осознаёт, где находится и что с нею произошло. Она испугана, это заметно. Но, не отрывая взгляда от меня, смягчается – как мне кажется, от облегчения. И если я могу принести ей облегчение, значит, свою работу я сделал.

И тут я понимаю, что кто-то ещё смотрит на нас обоих. Мне не нужно оборачиваться, чтобы знать: Сейбл. И я понимаю, что должен отвести взгляд. То, как я позвал Сатурну по имени, возвращая её, могло выдать больше, чем мне хотелось бы, – достаточно, чтобы Сейбл заметила.

Я прочищаю горло.

– Ну что ж, – говорю я классу; голос снова обретает властность. – Хорошо. На сегодня достаточно. Вы все так или иначе установили контакт. На следующей неделе пойдём дальше.

Они по одному встают – кто-то держится на ногах менее уверенно, чем остальные, – и собирают вещи.

Сатурна поднимается последней. На меня не смотрит. Возвращая щепку, кладёт её на плиту рядом с бархатным мешочком вместо того, чтобы вложить мне в ладонь. Причину я понимаю прекрасно: она не рискнёт снова прикоснуться ко мне, потому что в прошлый раз отшатнулась в ужасе. Честно говоря, я тоже этого не хочу, хотя, пожалуй, это небольшая цена за возможность ощутить шёлк её кожи.

Она уходит прежде, чем я успеваю сделать глупость, например попросить её остаться, и дверь за ней закрывается. Я снова один в башне.

Медленно гашу свечи. Карманные часы и бархатный мешочек забираю; мел оставляю там, куда укатился: я вечно забываю вернуть его в жестянку, и он неделю болтается в кармане сюртука, пока я не сдамся и не куплю новый.

Для учреждения с таким финансированием лестница из башни непозволительно узка. Кто бы её ни строил, сделал это нарочно – наверное, чтобы первокурсники не забредали наверх раньше времени. В самом узком месте я поворачиваюсь боком и выхожу в длинную галерею, соединяющую башню с главным восточным корпусом.

Две свечи в железных кронштейнах погасли. Свет в этот час – скудный оранжевый, не достающий до потолка. Атмосферно; обычно я нашёл бы в этом очарование, если бы нервы в последнее время не были ободраны до живого.

На полпути по галерее я замечаю что-то в дальнем конце.

Фигуру. В тяжёлой мантии с красным капюшоном – такие преподаватели надевают для обряда Испытания Завесы.

Фигура стоит во тьме у дальнего конца, где коридор поворачивает к площадке у часовни, лицом ко мне, с поднятым капюшоном.

Пульс мгновенно подскакивает; виню в этом упомянутые нервы. Это всего лишь плащ. Кто-то из сотрудников срезает путь от нижних кухонь или один из прислужников, подметающих площадку у часовни после субботней службы. Игра света там, где погасли две свечи: глаз дорисовывает во тьме очертания. Естественное дело, особенно в полночь, особенно в здании, которое так любит собственные тени.

И тут фигура движется – не ко мне, а прочь. Ныряет за угол и исчезает. За ней остаётся тишина.

Я останавливаюсь. Сердце всё ещё колотится, хотя то, что фигура ушла, немного успокаивает.

Стою в галерее и вслушиваюсь в лёгкий шелест здания, притворившегося спящим. Ни шагов, ни звука открывающейся или закрывающейся двери. Стоило бы оставить всё как есть, но почему кажется, будто этот человек растворился в воздухе?

Заставляю ноги снова двигаться, неохотно дохожу до угла и сворачиваю.

За углом коридор и площадка у часовни пусты.

И впрямь никого. Но куда?

Игра свечей, говорю я себе. Кто-то из сотрудников, двигавшийся быстрее меня.

Да и вообще я плохо сплю (а когда сплю хорошо?) и за сегодня не съел ничего, что можно назвать едой (тоже не новость). В полночь, в плохо освещённой галерее, эти две вещи сговариваются между собой, населяют тёмные углы фигурами и без всякой причины учащают человеку пульс.

То… нечто в Сольяно осталось в Сольяно. Это я знаю. Ему незачем было перебираться через воду. Никто в школе не знает ни о журналах в моём столе, ни о графике на стене, ни о столбике «почему» вдоль его края. Даже если бы кто-то узнал, причин посылать кого-нибудь в полночь по лестнице, чтобы стоять в плаще в конце галереи и просто смотреть на меня, не было бы. Сама мысль смехотворна, а утром, когда я посплю сколько удастся, покажется ещё нелепее.

Всё это я твержу себе остаток пути до преподавательских комнат – тем голосом, которым убеждаю студентов успокоиться. Правда, когда студент – ну, я сам, – голос помогает меньше.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю