444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Карина Халле » Темнейшее искусство (ЛП) » Текст книги (страница 5)
Темнейшее искусство (ЛП)
  • Текст добавлен: 16 ноября 2026, 09:00

Текст книги "Темнейшее искусство (ЛП)"


Автор книги: Карина Халле



сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)

Глава
седьмая

САТУРНА

Дверь Авелин подпёрта книгой; щеколда бесполезно болтается, а толстый том в кожаном переплёте держит дверь открытой достаточно широко, чтобы любой в коридоре мог увидеть уютный хаос внутри. Я на миг замираю, всё ещё держа руку на весу, собираясь постучать.

– Просто заходи, Грейторн, – зовёт Авелин, не поднимая глаз.

Я обхожу книгу. Чего бы я ни ожидала от её комнаты – только не этого.

По сравнению с ней моя комната – настоящая келья. У Авелин вдвое просторнее: может, потому что она второкурсница, а может, выторговала себе такую комнату, а может, и то и другое. С кровати до самого пола стекает бархат густого сливового цвета. На абажур наброшен зелёный шёлковый шарф, поэтому свет свечи проходит сквозь него мягким, словно подводным. Повсюду свечи: в латунных подсвечниках, в банках из-под варенья, прилепленные собственным воском к блюдцам. С балки у окна свисает сухой пучок морозника. У камина стоит не подходящее к остальной обстановке кресло, обитое тканью, которая когда-то, возможно, была золотой, а теперь стала тускло-охристой. Рядом вместо столика – стопка книг фута в три высотой, а сверху – надколотая фарфоровая тарелка с недоеденным печеньем.

Обувь разбросана решительно повсюду, а гардероб трещит по швам от платьев, которые словно пытаются вырваться наружу.

В комнате пахнет пчелиным воском, шоколадом и вином.

– Нам разрешают так украшать комнаты? – спрашиваю я, оглядываясь.

– Я не стала, – говорит Авелин. Она сидит в золотистом кресле, поджав под себя одну ногу; трость прислонена к подлокотнику, пышная юбка бледно-голубого платья разложена вокруг неё. – Спрашивать, то есть.

– Авелин думает, что обаянием добьётся чего угодно, – говорит с пола Эмброуз. Он лежит на спине с раскрытой книгой на груди и головой на подушке с кисточками. Поднимать глаза он тоже не потрудился. – Однажды Карантис узнает, и она наконец встретит мужчину, которого очаровать не получится.

Авелин пожимает плечами.

– Не слушай его, Сатурна. Можешь украшать комнату, как тебе вздумается.

Веронелль сидит в ногах кровати, разувшись и поджав ноги, и наливает что-то в кружку из тёмной бутылки без этикетки. Харкен – в углу, на низком табурете, который я сперва не заметила: вытянул длинные ноги, балансирует стаканом на колене и наблюдает за комнатой.

– Держи, – говорит мне Веронелль, протягивая кружку.

Я подхожу и беру её. Вино такое тёмное, что кажется чёрным; пахнет тёрносливой и чем-то, напоминающим хорошее отцовское спиртное, которое он держал на верхней полке и доставал только к приходу соседа.

– Откуда это? – спрашиваю я.

– Харкен, – отвечает Авелин. – Он у нас местный поставщик нелегального спиртного.

Харкен пожимает плечами.

– Ну а что, кто-то же должен.

Я сажусь на край кровати, стараясь не задеть ногу Веронелль, и отпиваю. Вино лучше всего, что я когда-либо пила дома; оно медленно разливается внутри теплом, подхватывает меня где-то под рёбрами, и что-то отпускает. Будто плечи целую вечность были подняты до ушей и наконец опустились.

– Ну вот, – говорит Авелин, наконец повернув ко мне голову. – Добро пожаловать, добро пожаловать. Мы просто умирали от желания тебя сюда затащить.

– Умирали – сильно сказано, – замечает Веронелль.

– Я умирала. Остальные проявляли пассивное любопытство.

– Всё так, – подтверждает Эмброуз.

Я опускаю глаза в кружку.

– Ну, спасибо. Я рада, что вы меня позвали.

– Да брось. Думаю, мы все помним, каково было в первый день здесь, – говорит Авелин. – Мне повезло, со мной был Эмброуз, но даже так понадобилось время, чтобы со всеми познакомиться.

Разговор переходит на их первые впечатления от школы. Авелин рассказывает, как не туда свернула и очутилась в преподавательской, где профессор Уэллспринг дремала, прикрыв лицо книгой. Эмброуз – как нёс тарелку к столу и уронил весь ужин, а один из старшекурсников на нём поскользнулся, и первые несколько недель Эмброуз был уверен, что тот его проклял. Веронелль немногословна: в школе, по её словам, холодно и сквозняки. Харкен сухо смеётся, рассказывая, как отец посадил его на материке на поезд до порта Сольяно и больше он отца не видел. По тому, как остальные воспринимают эту новость, мне кажется, Харкен уже об этом рассказывал.

Ещё я замечаю, что, когда говорит Веронелль, Эмброуз слегка напрягается, словно вслушивается внимательнее, хотя и не смотрит на неё. А когда говорит он, она опускает глаза на ногти и начинает теребить кутикулы. Интересно.

Эмброуз переворачивается на бок и щурится на меня с пола.

– Так как ты поняла, что хочешь стать некроманткой? – спрашивает он.

– О, – говорю я, пытаясь подобрать способ сказать правду. Отпиваю вина, готовясь к речи. – Вообще-то причин было несколько.

– Например? – спрашивает Веронелль.

Я хотела вернуть отца и сестру.

– Я хотела изменить мир к лучшему и решила, что это лучший способ.

Никто ничего не говорит. Я вижу, что мне не верят.

– Похвально, – наконец произносит Эмброуз.

Я встречаюсь взглядом с Авелин. Её взгляд говорит: ты можешь сказать нам правду, с нами ты в безопасности. По крайней мере, именно это я в нём чувствую.

Вместо этого я выбираю полуправду.

– А ещё мои отец и сестра умерли от чумы. С тех пор я пытаюсь понять смерть. Думала, может, это поможет мне… с ней примириться.

– Мне жаль, – тихо говорит Веронелль.

Я неловко пожимаю плечами.

– Не стоит. Уверена, не я одна кого-то потеряла.

Все переглядываются, что-то негромко говорят. Я узнаю, что Веронелль потеряла лучшего друга, близнецы – кузенов, тётю и дядю: целая семья погибла. А Харкен – бабушку и дедушку.

– Но до чумы некромантия тебя совсем не интересовала? – спрашивает Эмброуз. – А сколько тебе лет?

На миг в комнате становится тише.

Я снова отпиваю.

– Двадцать семь.

– Я так и знала, – говорит Авелин. – Не то, чтобы ты выглядела старой или старше нас, просто… не знаю, чувствуется, что ты больше пережила.

И не говори. Сердце щемит при мысли о матери, которая одна сидит в нашем домике. На миг меня придавливает вина – так бывает всякий раз, когда я какое-то время о ней не думаю.

– Двадцать семь, – задумчиво повторяет Веронелль. – Возможно, поэтому тебя зачислили сразу на второй курс без практических испытаний.

– Наверное, поэтому, – отвечаю я вежливо, но твёрдо: меня уже немного раздражает, что она постоянно возвращается к этой теме.

– Что ж, – торопливо говорит Авелин, одаряя меня такой же улыбкой, как у брата. – Значит, ты у нас старшая. Когда Мортис наконец сделает что-нибудь ужасное с кем-то из нас, похороны на тебе.

Я смеюсь.

– Справедливо.

– Я хочу морозников. Очень много. – Она поднимает ко мне кружку, глаза искрятся. – И скандал.

– Записала.

Веронелль встаёт и без просьбы доливает мне вина.

– Карантис сегодня утром вызвал к себе третьекурсника. Не помню, как его зовут. Леонас? Кажется. Он из Сольяно, очень высокий, худой, с белыми волосами. Вышел с таким видом, будто ему дали пощёчину.

Я замираю с недонесённой до губ кружкой.

– Ректор разговаривает со студентами? Я с ним ещё не встречалась.

– Редко. Со мной он говорил дважды, почему-то оба раза об одном и том же эссе. Если он к тебе обращается, причин обычно может быть две.

– Какие же?..

– Либо ты исключительная… либо обречена.

Авелин фыркает в кружку: мол, да ладно.

– Так говорят, когда на самом деле ничего не знают. Он безобидный, просто предпочитает собственное общество. Половина здешних профессоров такие.

Я делаю долгий глоток. Тепло от вина добралось уже до самых рук. Ставлю кружку на пол, чтобы не пролить.

– Это заметно, – осторожно говорю я. – Чудаки они. Особенно профессор Вейл.

Надеюсь, они не замечают, что я выуживаю сведения о нём. Но Авелин смотрит на меня так же, как тогда, когда мы уходили с кладбища, и я понимаю, что заинтересовала её.

Харкен отпивает и прочищает горло.

– У Вейла несколько лет назад кое-что случилось. Никто об этом не говорит.

– Что случилось? – спрашиваю я.

Он смотрит на меня. Его лицо невозможно прочесть.

– Такое, о чём говорить перестают.

И, словно израсходовав недельный запас слов, снова принимается за своё вино.

– У него пропал ассистент, – поясняет Авелин, понижая голос, будто Вейл может нас услышать. – Однажды не пришёл на занятие. Никто не знает, что с ним случилось.

Я выпрямляюсь.

– Вот как? Это и есть то самое происшествие?

– Ну, поползли слухи, сама понимаешь, – продолжает Авелин. – Профессора Вейла проверяли, но всё закончилось ничем.

– Разумеется, всё это лишь слухи, – отрывисто говорит Веронелль. – Это произошло ещё до нашего поступления. Очевидно, Вейл тут ни при чём, иначе он бы уже не преподавал.

Помолчав немного, Эмброуз садится и тихонько хлопает в ладоши, пытаясь переменить настроение в комнате.

– На этой жизнерадостной ноте, Нелль, – говорит он, глядя на неё с лёгким раздражением; от человека с его солнечным нравом и это немало. – Куда Харкен дел вторую бутылку?

– Под кровать.

Я остаюсь сидеть, пока они суетятся вокруг, доставая ещё одну бутылку. Пью из кружки, теперь медленнее. Вино в руке стало теплее, чем должно, – а может, это мне стало холоднее.

Благоразумная женщина сейчас думала бы о лице Харкена, когда он сказал: такое, о чём говорить перестают. Или о том, как Авелин понизила голос, рассказывая о пропавшем ассистенте. О том, что из-за этого профессора Вейла проверяли.

Но я, видимо, не настолько благоразумна, потому что думаю о руке Вейла на моей руке на надгробии. О чём-то туго скрученном, что я почувствовала под его сосредоточенностью. О том, как его дыхание шевельнуло волосы у моего уха, когда он сказал: камень – якорь. О том, как у запястья, прижатого к камню, там, где бьётся пульс, разлилось тепло и не уходило всю дорогу назад через мост.

Потом, как я уже приучаюсь делать, отгоняю эти мысли вместе со всем остальным, о чём стараюсь не думать.

Остаток вечера я пью и болтаю со всеми, постепенно приучаясь, как и остальные, звать Веронелль Нелль («Когда меня называют полным именем, кажется, что я в чём-то провинилась»), а потом все начинают зевать: пора спать.

Авелин провожает меня к двери и прислоняется к косяку.

– Вечера по четвергам. Считай, теперь ты приглашена постоянно. Не заставляй меня гоняться за тобой по пандусу.

– Не заставлю.

– Ах да, раз ты сказала, что на выходные едешь домой, постарайся привезти с островов приличного печенья. Шоколадного, с начинкой из сливы и инжира. Летом мы ездили в Элмшейд, но я уже съела всё вкусное.

Я обещаю, желаю спокойной ночи ей и всей компании и отправляюсь обратно в своё крыло. Всю дорогу улыбаюсь про себя.

Кажется, я здесь всё-таки не так уж одинока.

В субботу утром паром до бухты Брэкен полон народу. Жёны рыбаков едут домой с покупками; двое стариков спорят о лодке; девочка лет восьми с корзиной яиц на коленях всю переправу не сводит с меня глаз. Я ей не мешаю: помню, как сама в восемь лет глазела на всякого, кто казался достаточно интересным. Уж на того, кто только что покинул школу некромантии с дурной славой, я бы точно уставилась.

Мортис удаляется за моей спиной. Я не провожаю её взглядом, как провожала Фернхоллоу неделю назад. Поворачиваюсь к ней спиной, лицом к Брэкенским островам: они медленно выступают из тумана зелёными бастионами. Мышца в пояснице отпускает что-то, что сжимала с начала учёбы; напряжение понемногу отступает.

В пятницу «Работа с костями» далась мне труднее, чем в понедельник. Бедренная кость передо мной принадлежала мужчине, умершему в среднем возрасте; я раз за разом открывалась и теряла нить, словно спускала петлю. Вейл смотрел на меня дольше, чем на остальных, будто пытался разгадать, а я не смела взглянуть на него: боялась либо по-дурацки утонуть в этих янтарных глазах, либо того, что он каким-то образом заглянет глубже и обнаружит все мои тайны. Когда пришла моя очередь читать кости, он лишь велел сузить поиск, и всё.

Ещё была Сейбл Уинтерборн. Почти всё занятие она стояла рядом со мной и, кажется, выбрала место намеренно. С лёгкостью прочла свою кость, а потом наблюдала за нами. Она похожа на Вейла: словно знает больше, чем говорит, по крайней мере обо мне. Я заметила и то, что лишь в конце, когда она отошла, смогла снова дышать – будто её присутствие воздействовало на меня физически.

Пока я об этом раздумываю, паром входит в порт. На причале стоит Гибсон. Он замечает меня раньше, чем я его, и поднимает руку. Уголки рта на миг шевелятся – большей улыбки я не дождусь. Значит, скучал, хоть никогда в этом не признается. Правда, невольно задаёшься вопросом, насколько он скучал по мне самой, а насколько рад, что у него сегодня выходной от моей матери.

Я спускаюсь по сходням и обнимаю его прежде, чем он успевает решить, обнимать ли меня в ответ. На этот раз он не цепенеет: крепко и коротко кладёт руку мне на спину.

– Ну как там? – спрашивает он, забирая у меня сумку.

– Хорошо.

– Настолько плохо, да?

Я смеюсь.

– Нет, правда хорошо.

Просто рассказывать долго, а ему я не хочу. Всю свою болтовню хочу приберечь для мамы.

Он отвечает хмыканьем, и мы молча идём по деревне.

Воздух пахнет как всегда: смолой, морской солью, древесным дымом и медовыми булочками из пекарни. У склада сетей Антон чинит невод, сидя спиной к дороге. Он был моей первой любовью тем летом, когда мне было девятнадцать, и три года я думала, что и последней. Думала, мы поженимся… пока чума не забрала половину моей семьи, а мать не стала нуждаться во мне больше, чем он. Он не поднимает головы, я не замедляю шага.

Мы выходим из порта на скрипучий деревянный настил, петляющий среди пепельных вод, и я вдыхаю болотный воздух, позволяя ему наполнить лёгкие.

Всё там, где я оставила, всё выглядит и кажется прежним.

Но я знаю: за это короткое время я уже изменилась.

У дома косой свет и слабый вишнёвый оттенок неба, который наберёт силу лишь к сумеркам, придают нашему жилищу нездешний вид. Но куры с воодушевлением кудахчут мне навстречу, рады моему возвращению; даже лес за нашим участком словно склоняется в подобии поклона.

Внутри я нахожу мать на её обычном месте. Несколько мгновений она смотрит на меня с пустым выражением лица, с какой-то незнакомой мне прежде отстранённостью в глазах. И по ней я понимаю: во мне она не видит ни Сатурну, ни Морену.

Я для неё чужая.

– Да? – говорит она. Белки глаз пожелтели ещё сильнее, всё тело напряжено, словно в дом вошёл грабитель.

– Здравствуй, мама, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, а улыбка оставалась радостной. – Это твоя дочь, Сатурна.

Она смотрит на меня ещё мгновение, и за это словно растянувшееся время самый глубокий страх пронзает меня между рёбер, как копьё. Что, если всё? Что, если она не вспомнит, кто я? Что, если я оставила её надолго и теперь стала чужой?

Потом она расплывается в улыбке.

– Сатурна. Конечно. Моя дочь.

Я едва не падаю на колени. Собравшись, сажусь на стул рядом и беру её за руку. Рука тёплая, пальцы сжимают мои довольно крепко, и это даёт мне понять, что, несмотря ни на что, с ней всё хорошо.

– Прости, что меня не было всю неделю, – говорю я. – Я была в школе.

Она хмурится.

– Хорошо. А ты не слишком взрослая для школы?

– В университете, – напоминаю я. – Помнишь, я теперь в Коллегии Мортис. Только в будни. А на выходные всегда буду возвращаться.

Она хмурится ещё сильнее.

– Тебя не было несколько месяцев.

Я качаю головой; страх снова подкрадывается ледяными пальцами.

– Нет. Нет, всего неделю. Я уехала в понедельник, а сегодня суббота. Даже меньше недели.

Она отворачивается и выпускает мою руку.

– Мне было так одиноко. Только твой отец и Гибсон составляли мне компанию.

– Последние несколько дней, да, – говорю я с мольбой. – Гибсон и отец о тебе заботятся. Но я буду приезжать каждые выходные, насколько это будет возможно.

На самом деле мне сделали особое исключение, поскольку я ухаживаю за матерью, и я не уверена, насколько могу им пользоваться. Большинству студентов не удаётся бывать дома так часто, как мне. У них есть каникулы: несколько недель летом, а зимой – на Ночь Завесы и Новый год. В остальное время полагается оставаться на Мортуа. Но когда я упомянула Карантису, что за матерью ухаживаю только я, он разрешил мне по необходимости ездить домой на выходные, если это не будет мешать учёбе, в том числе предстоящим Полуночным занятиям по субботам.

– Хорошо, – наконец говорит мать, остановив взгляд на отцовском черепе. И тут я замечаю, что он сдвинулся. Прежде смотрел на море, а теперь повёрнут скорее к ягодным зарослям, и пыль вокруг нарушена. Вообще черепа по возможности полагается не тревожить – во всяком случае, череп хозяина дома. С Мореной я, разумеется, это делаю довольно часто.

– Всё в порядке? – спрашивает Гибсон, входя в дом со шляпой в руках.

– Всё просто прекрасно, – говорит мама, но слова тусклые, пустые.

Я похлопываю мать по руке, встаю и подхожу к Гибсону.

– Ты уверен, что с ней всё хорошо? – шепчу я.

Он трёт лоб основанием ладони.

– А почему нет?

– Потому что я впервые оставила маму одну? – говорю я. – Ей кажется, что меня не было гораздо дольше.

– Для неё время идёт не так, как для нас с тобой. – Он едва заметно улыбается. – Всё настолько хорошо, насколько возможно. Она по тебе скучает, ты для неё весь мир, и впервые тебя нет рядом постоянно. Но, сама видишь, она не страдает.

Я оглядываюсь на неё. Она опять напевает себе под нос, на вид довольная. Вина сжимается в груди кулаком, но я проглатываю её. Приходится, иначе я, наверное, так и не уеду.

Следующие несколько часов проходят без происшествий. Гибсон уходит к себе, в крошечную хижину в лесу, минутах в пятнадцати отсюда, а я хлопочу по дому. Дел ещё много, и хотя с самым необходимым Гибсон справляется, женской руки тут не хватает. Я вытираю пыль, скребу и мою, чиню мамину одежду – мама начала, но забыла. Потом привожу в порядок весь дом и готовлю ей обед.

Когда она поела, я уговариваю её прогуляться до воды. По дому она медленно шаркает сама, но на улице мне приходится крепко держать её под руку: равновесие подводит, и я боюсь, что она оступится.

– Я беспокоюсь, – говорит она, и ветер откидывает назад её седеющие волосы.

– О чём? – спрашиваю я, крепче сжимая её руку.

– О моей матери. Она ведь ещё жива?

– Нет, – отвечаю я. Гибсон говорит, что нужно всегда подыгрывать ей и не поправлять, и иногда я так и делаю, когда речь об отце или Морене. Но не о людях, которые умерли давным-давно, особенно если мама не выглядит расстроенной. – Нет, твоя мать умерла уже очень давно.

– А моя бабушка?

– Её тоже нет в живых, – говорю я. – Я даже не успела с ней познакомиться.

Она качает головой, но, к моему облегчению, не выглядит слишком огорчённой.

– Странно, я вчера с ней разговаривала.

– Может, и разговаривала, – говорю я. – Её дух мог заглянуть в гости.

– Она пыталась меня о чём-то предупредить, – продолжает мама, и складка между её бровями углубляется. – Сказала… сказала, нам нужно ей помочь. Что мёртвые становятся беспокойными. Что им не дадут покоя.

По позвоночнику ползут ледяные пальцы.

– Думаю, нам пора в дом.

Вернувшись, я усаживаю её на место и пытаюсь отделаться от жути, которую оставили её слова. Половина того, что она говорит, лишена смысла; этот раз ничем не отличается от остальных. Ещё немного хлопочу, а когда начинают наплывать мысли о школе, решаю спустить с чердака швейную машинку, чтобы забрать в Мортис и начать шить платья.

Лестница шаткая, но я ухитряюсь не упасть и оказываюсь под скатами крыши, у единственного маленького окошка, среди запаха старой шерсти и ещё более старого дерева. У дальней стены стоят мамины сундуки, а под ними – бабушкины. В детстве мне велели никогда их не открывать, и я ни разу не открывала. Запасные отцовские инструменты лежат в ящике у окна.

И, конечно, здесь мотыльки.

Сперва три. Потом пять. Потом больше, чем я могу сосчитать: вылетают из-за балок и из складок старой ткани, слетаются ко мне медленно и тихо, обмахиваясь крыльями.

– Ты вернулась, – говорит маленькая белая ночная бабочка. – Мы думали, вдруг не вернёшься.

– Конечно, вернулась, – говорит другой, усаживаясь мне на плечо. – Вы только посмотрите на неё. Она всё ещё здешняя.

– Всё ещё, – говорит третий. – Она всегда будет здешней.

Я осторожно касаюсь маленькой белой бабочки краешком пальца. Она прижимается к нему, шевеля пушистыми усиками.

– У себя на новом месте я встретила одну из вас, – шепчу я. – Она очень милая. Я в хороших руках. Вернее, крыльях.

– Как приятно это слышать.

Остальные рассаживаются, медленно взмахивают крыльями или умываются лапками. Полдюжины мотыльков на сундуках, на балке над головой, на рукаве моего платья – ждут, когда я с ними заговорю.

Я сажусь на пол чердака рядом со швейной машинкой и смотрю на них.

– Ну, – говорит серый мотылёк. – Рассказывай. Как всё прошло? Как первая неделя в школе?

Я смеюсь.

– С чего начать?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю