Текст книги "Темнейшее искусство (ЛП)"
Автор книги: Карина Халле
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 19 страниц)
Глава
двадцать девятая
САТУРНА
Последние четыре ночи Баз спит на полу, я в кровати, и никто из нас не предлагает изменить этот порядок. Что, наверное, всё говорит о том, в каких мы сейчас отношениях.
Не то чтобы я не понимала, почему он не сказал, что вспомнил нашу близость. Понимаю. Воспоминание вернулось разом, потом он несколько дней носил его в себе и молчал; я прекрасно вижу, почему он ждал.
И всё же я по-прежнему в ярости: понимание дурного решения не уменьшает его последствий. Он позволил мне принимать решения, хотя я знала не всё. Вот с чем пока не могу смириться. Я занималась с ним сексом, думая, что он думает, будто у нас это впервые.
Хотя, если уж придираться к точности, я тоже не сказала ему, что это было. Но в той ситуации рассказ мог принести больше вреда, чем пользы.
А пока мы существуем в комнате с напряжённой, неловкой вежливостью супругов, которые не разговаривают друг с другом, но расстаться не могут. Он встаёт раньше меня, возвращается из трапезной с чаем и едой, которую тайком выносит, пока остальной Мортис ещё спит. Он читает. Я шью. Между нами потрескивает связующая нить, равнодушная к нашим чувствам и невзирая ни на что выполняющая свою сверхъестественную работу по поддержанию структуры.
Утром в день бала Морталии я сижу у окна с иголкой и последними остатками золотой отделки для платья, когда он говорит:
– Прошлой ночью кое-что нашёл.
Не отрываю взгляда от шва.
– Что за кое-что?
– Статья. Опубликована три года назад в архивах Мортис. Думаю, тебе стоит прочесть. – Пауза. – Вообще-то думаю, стоит позволить мне прочесть её тебе.
Тогда смотрю на него. Он сидит на полу, спиной к кровати, держит листы и смотрит с тем осторожным, но воодушевлённым выражением, какое бывает у него, когда считает что-то важным и старается не слишком давить.
Откладываю платье.
– Давай пойдём в библиотеку, – говорю я. – Здесь я об этом разговаривать не буду.
Если уж нам предстоит первый за долгое время обстоятельный разговор, хочу, чтобы он состоялся на людях, где мы не будем друг друга искушать.

В этот час в библиотеке тихо, сквозь высокие окна крадётся утренний свет. Выбираем стол в глубине, не слишком близко к другим. Кладу перед собой карандаш и тетрадь, готовая делать записи, а Баз раскладывает между нами статью.
Название сухое и академическое: «О формировании искажённых возвращений: историко-теоретическая модель», профессор Р. Ахтерберг.
– Ахтерберг?
– Да. Но понятия не имею, кто это; ничего об этом человеке найти не удалось. Возможно, псевдоним.
Он прочищает горло и начинает читать.
Начальное рассуждение достаточно ясное: образование Пустых – симптом, а не случайность. Это не официальная позиция Мортис, но, по-видимому, в литературе её можно защитить, ведь на первых трёх страницах Ахтерберг ссылается на дюжину источников, а Баз зачитывает ссылки ровным голосом, означающим, что на ходу сопоставляет их в голове. Основной тезис статьи: завеса – мембрана, испытывающая давление с обеих сторон, а искажённые возвращения сосредоточиваются при нескольких определённых условиях: в особых местах, в особые даты, при совпадении Кровотечения с периодами высокой некромантской активности. Всё соответствует тому, что Баз уже рассказывал: его теория оживает.
– Он сопоставляет исторические случаи, – говорит Баз, переворачивая страницу. – Появления Пустых за последние двести лет нанесены на схему с учётом дат Кровотечения и близости к значимым местам завесы. Терновый храм встречается чаще всего.
– Терновый храм, – задумчиво повторяю я, вспоминая давно заброшенный остров, мимо которого плыву на Брэкенские острова и обратно.
Он ведёт пальцем по столбцу цифр.
– Это не случайность. Есть чёткая закономерность.
– И какая же?
– Именно та, что я предполагал. Случаи группируются, когда Кровотечение достигает наибольшей глубины, а в данном случае – когда близ храма долго практикуют некромантию. Словно деятельность всех наших студентов, тянущихся в завесу, все ритуалы Хранителей, Испытания Завесы и так далее что-то истончают или растягивают. – Переворачивает ещё страницу. – Ахтерберг называет это мембраной, как и я. Что бы это ни было, у него две стороны, и, когда давление на одну становится достаточно сильным, через неё что-то проходит.
Думаю о том, что уже называла её мембраной, когда была в Топи. Потом думаю о Топи, о воде, затопившей школу, и вздрагиваю.
– Читай дальше.
Следующий раздел посвящён самому Терновому храму, культу, который существовал до Мортис и построил его на том острове, тому, чему поклонялись и во что верили его последователи. Ахтерберг пишет отстранённым тоном человека, описывающего вымерший вид, с академической точностью перечисляет обряды.
– Культ понимал мембрану не как преграду, а как кожу между двумя видами жизни. Тому, что было по другую сторону, поклонялись не из страха, а потому, что с ним заключили соглашение.
– Какое соглашение? – спрашиваю я. От мысли о коже губы кривятся.
Баз читает:
– «Исторические свидетельства позволяют предположить отношения обмена между практикующими членами культа и сущностью, которую они называли Безымянным богом. Посредством длительных ритуальных действий они истончали мембрану, направляя умерших – в частности, тех, кто погибал массово, в рамках отдельных событий, – к этой сущности, вместо того чтобы позволить им естественно рассеяться через завесу. В обмен сущность наделяла своих слуг способностью, недостижимой при обычном обучении некромантии в Мортис: направлять Пустых, используя их как вместилища, а не просто избегать их или рассеивать».
Кладу карандаш.
– Он описывает управление марионетками, – говорю я. – Пустыми.
– Да.
– В Мортис не на этом специализируются.
– Нет, – мрачно отвечает Баз. – Точно не на этом. – Смотрит на страницу. – Он описывает это как нечто дарованное сущностью. Не навык, которому обучают, а навык, который даруют, если сочтут вас достаточно достойным. Корми её недосягаемыми мёртвыми, истончай для неё мембрану – и она даст тебе власть над тем, что проходит.
Вдруг кажется, что в зале мёртвая тишина. Где-то на другом конце библиотеки студент переворачивает страницу.
Думаю об умерших от чумы, недосягаемых в завесе, о том, что Баз нашёл в записях о поступлении, о телах, которые приходят и не возвращаются. Что-то годами скармливало мёртвых кому-то в неведомом месте. Потом думаю о том, что Баз нашёл в записях два месяца назад, до смерти, и что мы с тех пор так старательно восстанавливаем.
Думаю о Пустом в коридорах, потом за моей дверью, о слизи на полу и о странной целенаправленности всего этого, словно он не блуждал и не был сбит с толку.
А ждал.
Ждал указаний.
Думаю о сестре и отце и заставляю себя тряхнуть головой.
– Читай дальше, – повторяю я.
От заключительного раздела у меня холодеют руки. Ахтерберг описывает условия, при которых забытая практика культа может возродиться. Подаёт это как теорию, академическое упражнение в исторической экстраполяции, и описывает первые признаки: ускорение Кровотечения, всё более раннее начало с каждым годом и увеличение самого разрыва. Появления Пустых сосредоточиваются возле мест с тонкой завесой вместо случайного рассеяния. Умершие от чумы становятся недосягаемы: их куда-то утягивают, они не просто исчезают.
Баз перестаёт читать.
Поднимает на меня глаза.
– Это написали несколько лет назад? – спрашиваю я.
Он кивает.
Сейчас все три условия налицо. Теперь мы это знаем. Видим небо. У него есть схемы Кровотечения. Я была в завесе и чувствовала ту вырезанную пустоту на месте отца и сестры.
– Прочти последнюю часть, – прошу я.
Он находит страницу и читает:
– «Сама сущность, согласно сохранившимся фрагментам текстов культа, отличается огромным размером, терпением и формой, плохо поддающейся восприятию в мире на поверхности. В свидетельствах описывается нечто сознающее под неподвижной водой: членистое, давящее снизу вверх. Название, данное ему культом, приблизительно переводится как Тот, кто ждёт внизу. Согласно их космологии, само море было мембраной сущности, второй кожей между нашим миром и тем местом, откуда она происходит, а глубинные вирмы островных преданий были не мифическими существами, а периферийными проявлениями её присутствия на мелководье».
Перестаю дышать.
Баз поднимает взгляд от страницы и, увидев моё лицо, кладёт её на стол.
– Что?
– Я это видела, – говорю я, постукивая по статье. – В Топи. Когда перешла, чтобы вернуть тебя. Подо мной в воде что-то было. Бледное, членистое, огромное. Я подумала, глубинный вирм, хотя всегда считала их мифом, морскими чудовищами, которых моряки выдумали в оправдание неудачных переправ. Но оно было там, настоящее, и смотрело на меня снизу. Глаз я не видела, но знала, что смотрит.
Он сидит совершенно неподвижно, хмуря брови, словно пытается что-то вспомнить.
– Если глубинные вирмы не миф, – медленно говорю я, – если это периферийные проявления чего-то большего… значит, они не только в море. Они везде, где мембрана достаточно тонкая. Они за завесой. Они прямо сейчас в Топи, под каждым, кто переходит. – Смотрю на него. – Что, если море – лишь место, где они выходят на поверхность? Что, если они повсюду вокруг нас, по другую сторону, а вода – только способ протянуться сюда?
Баз смотрит на статью между нами, потом снова на меня; я вижу, как он обдумывает услышанное с тем выражением, какое бывает, когда быстро соединяет одно с другим.
– Тот, кто это написал, – говорю я, – либо раскрыл заговор, либо сам в нём участвует. Это не теоретическая модель, Баз. Условия возрождения описаны как список, в котором остаётся поставить галочки. Будто их уже знали.
Он переворачивает статью и снова смотрит на имя автора.
– Надо рассказать Карантису, – говорит он.
– Мы не знаем, можно ли ему доверять.
– Знаю. – Выдыхает. – Но кому-то рассказать надо, а выбор небольшой.
– Мне нужно идти готовиться, – наконец говорю я.
Он кивает и начинает собирать листы.

В комнате Авелин пахнет пудрой и цветами; закрывая за собой дверь, словно попадаю в другое время года. У небольшого зеркала на столе зажжены четыре свечи. Нелль уже здесь, сидит с прямой, как шомпол, спиной, тёмные волосы подняты и заколоты, Авелин маленькой кисточкой красит ей глаза. Эмброуз тоже здесь, хотя сборы вроде бы девичьи: сидит на полу с Харкеном и ест печенье.
– Опоздала, – говорит Авелин, не оборачиваясь.
– Я была в библиотеке.
– В утро Морталии? – Тут она оборачивается и смотрит на меня. – Сатурна.
– Знаю. – Вешаю плащ на крючок, сажусь на край кровати. – Можно печенье?
Эмброуз молча протягивает мне одно, и живот урчит. Я ем меньше, чем следовало бы. Баз, впрочем, тоже.
Хотя кажется, будто на таких посиделках я не бывала целую вечность, здесь всё так же уютно, как раньше. Эмброуз чем-то смешит Нелль, Харкен ест в дружеском молчании, щедро подливая всем вина, быстрые точные руки Авелин заканчивают с лицом Нелль и переходят к моему. Всё это – маленькая радость быть среди людей, которым ничего не нужно объяснять. Сижу неподвижно под кисточкой Авелин и чувствую, как утренняя тяжесть немного отступает.
А может, это вино.
Потом Нелль встаёт и подходит к лампе проверить шпильку, и я вижу странное.
Она поднимает руки, чтобы поправить шпильку, вполоборота спиной к лампе, а тень на стене позади на полмгновения остаётся неподвижной. Не следует за рукой, не повторяет движения, просто запаздывает, словно принадлежит другому человеку, отставшему на долю секунды. Потом догоняет; Нелль поворачивается, мгновение исчезает, и передо мной просто Нелль, с привычной придирчивой точностью проверяющая отражение.
Смотрю на Авелин. Она что-то растушёвывает у уголка моего глаза и ничего не заметила.
Снова смотрю на Нелль. Ничего. Просто Нелль.
Ладно, это точно вино.

Платье получилось именно таким, как я хотела, – отмечаю с отстранённым удовлетворением человека, который потратил на него слишком много и слишком устал от конечного результата, чтобы толком радоваться. Блестящий плотный изумрудный атлас, золотая отделка по подолу и манжетам, облегающий лиф и более пышная юбка. Пятнадцать лет я шью себе одежду, и это, бесспорно, лучшее из всего, что сделала.
Баз уже одет, сидит в кресле с книгой. На нём чёрный смокинг, которого я раньше не видела, наверное, тайком привезённый из квартиры в Сольяно; выглядит он чрезвычайно эффектно. Впрочем, чего ещё ждать. Даже в мешке из-под репы этот человек оставался бы чрезвычайно красивым человеком в мешке из-под репы и с хорошей шевелюрой.
Тянусь к последним трём пуговицам на спине и никак не могу подступиться под нужным углом.
– Баз, не поможешь? – прошу я, шевеля пальцами в его сторону.
Он встаёт, подходит сзади, молча застёгивает пуговицы, быстро и умело. Некоторое время смотрю на его руки в зеркале, на костяшки в шрамах, на их спокойную уверенность. Потом он поднимает глаза, встречается с моими в отражении; мы смотрим друг на друга мгновение-другое, прежде чем он отступает и возвращается в кресло.
– Спасибо, – тихо говорю я.
Отведя взгляд от зеркала, вижу на балке над кроватью серо-коричневую фигурку: на распахнутых крыльях – бледные глазчатые пятна.
Я перестала проверять ещё несколько недель назад, а она вернулась.
Моя ночная бабочка вернулась!
Мне не нравилось здешнее настроение, – говорит бабочка, складывая крылья. – Кажется, стало получше.
Невольно широко улыбаюсь. Баз прослеживает мой взгляд до балки и видит только бабочку. Наверняка гадает, почему я улыбаюсь ей как дурочка. Пусть гадает.
Беру маску на вечер: по образцу чумного доктора, но с коротким клювом из такого же атласа и жемчугом. Не знаю, придётся ли носить маски какое-то определённое время, но хочу поскорее показать макияж Авелин, поэтому привязываю свою к запястью.
– Забегу в уборную, – говорю Базу. – Сейчас вернусь.
Выхожу и чуть не налетаю на Сейбл, стоящую перед дверью.
Она в розово-серебристом платье, атласном, как моё, расшитом перламутром морского ушка; светлые волосы свободными локонами ниспадают по спине. Стоит с той своей неподвижностью, от которой кажется, что она здесь давно. Увидев меня, идёт рядом, сопровождая до уборной.
– Мне нужно кое-что тебе сказать до сегодняшнего бала, – тихо говорит она. – Ждала подходящего момента; думаю, этот ничем не хуже других.
Смотрю искоса.
– Хорошо.
– Знаю, кто ты, – говорит она, и у меня поднимаются брови. – Знаю с воскрешения.
Останавливаюсь и смотрю на неё.
– С…
Боже, нет, откуда она знает?
– С воскрешения, – повторяет она, пристально глядя на меня. – Знаю, что с профессором Вейлом что-то случилось, что он умер, а ты вернула его. Вижу нить с той самой ночи, когда она возникла. – Произносит просто, как факт, а не обвинение. – Я такая же, как ты. Дары разные, родословная одна. В Мортис есть и другие. Карантис знает и молчит. – На миг кладёт ладонь мне на плечо, побуждая идти. – Пойдём.
Продолжаю идти. Сердце бьётся быстрее, но ступаю твёрдо, и за это я благодарна.
– Меня тревожит не сама нить, – продолжает Сейбл тем же тихим, неспешным голосом. – Меня тревожит то, чего ты, по-моему, ещё не знаешь. Есть правило, понимаешь, условие воскрешения. Костяные святые допускают один переход обратно. Только один, за всё время, для каждого человека. – Косится на меня. – Если профессор Вейл умрёт снова, переход будет исчерпан. Второго воскрешения не будет. Это невозможно.
Коридор длинный, и теперь слышны звуки бала – вдали разливаются музыка и голоса.
– Баз не знает, – говорю я.
– Я поняла, раз ты не знала, – отвечает Сейбл. – Но подумала, что тебе стоит узнать. Что-то сегодня вечером не так. Не знаю что, но хотела предупредить, на всякий случай. Просто чтобы ты была… осторожна.
Она быстро улыбается и уходит к концу коридора, серебристое платье ловит свет ламп. Я остаюсь у двери женской уборной и гадаю, что это сейчас вообще произошло.
Глава
тридцатая
БАЗ
Большой зал преобразился так, как умеет преображать лишь Мортис. У нас ничего не делают ни тепло, ни празднично – только с холодной точностью учреждения, которое занимается этим веками и прекрасно знает, что оно такое: сама жуть.
Длинные столы задрапированы чёрным шёлком, канделябры серебряные, десятки; свечи с чёрными фитилями горят ровным бело-голубым пламенем, придавая залу холодное сияние. Вдоль каждого стола тянутся цветочные композиции в сливовых и серых тонах: что-то с тёмными восковыми лепестками, названия не знаю, в сочетании с белыми, как кость, семенными коробочками и сухими пепельными головками. Даже столовые приборы сделаны из скелетов и покрыты расплавленным серебром.
На возвышении в дальнем конце Карантис в парадном багряном одеянии оглядывает зал с видом человека, много раз руководившего этим событием и не ожидающего перемен.
Сатурна входит рядом; мне такие зрелища привычны на каждой Морталии, а ей нет. Смотрю, как она всё вбирает: глаза мечутся по залу, рот приоткрывается перед мрачным величием. Изумруд платья ловит серебристый свет свечей и темнеет, напоминая скорее зимнее море, чем что-либо растительное. Золотая отделка подола движется при ходьбе, и в этом преимущественно серебряно-чёрном зале, с красным светом Кровотечения из окон, она кажется единственным тёплым существом.
Я смотрю на неё в этом платье с тех пор, как она его надела. Сейчас отрывать глаз не намерен, особенно когда есть прикрытие.
Надеваем маски у входа. Традиция Морталии – маленькие причудливые лица чумных докторов с перьями по верхнему краю и короткими изогнутыми клювами: достаточно затейливые ради праздника, достаточно маленькие, чтобы знакомый всё равно тебя узнал. По верхнему краю её маски веером расходятся тёмно-зелёные перья, точно в тон платью: конечно же, она всё подобрала. У меня простая чёрная. Надеваю её и нахожу нам место у закусок, внезапно страшно проголодавшись.
Сатурна нашла Авелин у стола с пуншем и чему-то смеётся, сдвинув маску на лоб, запрокинув голову; такой расслабленной я не видел её уже несколько недель. Беру бокал шампанского у проходящего официанта, стою с ним и смотрю, как зал наполняется гостями.
Келвик появляется поздно, что обычно для человека, чей дар заставляет пространство перестраиваться вокруг без всяких усилий с его стороны. Он проходит сквозь толпу с тем лёгким, неосознанным притяжением, вертя в пальцах серебряное кольцо, и сразу находит Сатурну. Вижу, как он о чём-то спрашивает, как она соглашается; они вместе выходят танцевать, и, должен признать, он хорош. Танцует с той же ленивой уверенностью, с какой делает всё: кажется, будто без усилий, потому что для него так и есть. Я всегда подозревал, что он ведьмак, как Сатурна и Карантис, а в кольце какая-то магия. Как бы там ни было, даю этому тридцать секунд.
Потом ставлю бокал, пересекаю зал и встаю между ними.
– А вот и нет, – говорю ему.
Келвик удивлённо смотрит на меня, но удивление быстро сменяется весельем; он слегка кланяется – одновременно изящно и чуть насмешливо – и молча отступает в толпу.
Сатурна поднимает на меня глаза.
– Это было очень уж в открытую.
– Да, – соглашаюсь я и беру её за руку. – А кто сказал, что я скрываюсь?
Она прижимается ко мне так, как теперь всегда, то есть естественно, словно и должна находиться у меня в объятиях. Свободная рука лежит у меня на плече, моя на её талии; под ладонью гладкий изумрудный атлас. Струнный квартет в углу играет медленный минорный вальс, и мы легко находим ритм. Она хорошо танцует, двигается с удивительной лёгкостью – всякий раз это удивляет, учитывая, какую тяжесть несёт во всём остальном.
А ещё тяжесть грудей, которые лиф отлично поддерживает.
– Ты пялишься, – говорит она.
– Ты сшила это платье, – отвечаю я, притягивая ближе, чем кому-либо из наблюдающих могло бы показаться уместным.
– Я в курсе, что сшила.
– Тогда знаешь, почему я пялюсь.
Она сдерживает улыбку и отворачивается, а я продолжаю смотреть. Между нами гудит связующая нить: я всё ещё не вижу её глазами, но чувствую, и за последние дни она не бывала такой ровной – идёт от неё ко мне, как натянутая, но не напряжённая нитка. Может, мы наконец снова нашли опору, так сказать. Может, она наконец меня простила. А может, это просто в моём духе – слишком много об этом думать.
Хочу сказать ей что-то честное. Но пока не скажу. Не уверен, что имею право и что это принесёт мне хоть какую-то пользу. Но оно здесь, давит изнутри груди; думаю, она тоже чувствует, потому что перестаёт пытаться читать моё лицо и просто позволяет глазеть на себя, пока мы движемся по бальному залу, подхваченные мечтательной музыкой и светом свечей.
Одна мелодия кончается, другая начинается, а мы не расходимся. Теперь понимаю, что это странно: на чужой взгляд преподавателю положено потанцевать со студенткой один танец, и всё.
Но она чуть приподнимает подбородок, чернота в синих глазах расширяется, и я уже готов наклониться, когда кто-то сзади касается её плеча.
За ней профессор Рената в парадном чёрном. Маска строгая, с длинным узким клювом, совсем без украшений. Она улыбается Сатурне той любезной профессиональной улыбкой, какой пользуется на истории. Глаза в тёмных прорезях маски совершенно не соответствуют улыбке.
– Не возражаете, если я одолжу профессора на танец? – спрашивает она Сатурну своим отрывистым голосом. – Давно собиралась поздравить с выздоровлением.
О боже, нет.
Вежливо отказаться невозможно, и мы оба это знаем. Сатурна отступает, кивает, даже делает полуреверанс, берёт свежий бокал шампанского у проходящего служителя и идёт искать Авелин. Слежу за ней, пока толпа не смыкается, потом поворачиваюсь к Ренате и беру её за руку: ничего другого не остаётся.
Она хорошо танцует. Конечно, у неё были десятилетия практики. И всё же на удивление проворна.
При первом повороте накрывает запах: волна чего-то сладкого, цветочного, нанесённого поверх другого – более старого, чуть маслянистого, что цветы пытаются скрыть. Нелепым образом вспоминается бабушкин шкаф и все сложенные там норковые шубы.
– Хорошо выглядите, – говорит она. – Должно быть, грипп был не так серьёзен, как нам рассказывали.
– Быстро поправляюсь, – отвечаю я.
– Вижу. – Она поворачивается под моей рукой, длинный клюв маски отклоняется и возвращается. – Слышала, утром вы были в библиотеке.
Приподнимаю бровь. И что?
– Я часто бываю в библиотеке.
– Читали мою статью, насколько понимаю. – Произносит любезно, словно знать это естественно, словно преподаватели постоянно следят за чтением друг друга в реальном времени. – Надеюсь, вам было интересно.
Сдвигаю брови, замедляю шаги.
– Вашу статью?
– Да. «О формировании искажённых возвращений: историко-теоретическая модель», профессор Р. Ахтерберг. Это я.
Стараюсь сохранить невозмутимое лицо.
– Ваша фамилия – Ахтерберг? Я думал, Рената.
– Нет, глупый мальчик. Рената – моё имя.
Статью написала она. Не он – она.
Профессор Рената, архивист.
– Этой работой я горжусь больше всего, – продолжает она. – Коллеги сочли историческое обоснование слишком умозрительным. Им нравится, когда ужас надёжно остаётся в прошлом. – Короткая пауза, точно в такт музыке. – А вы поверили?
– Какой части?
– В богов, – говорит она. – Безымянных. Тех, кто существует вне нашего зрения, кто всегда был здесь, кого мы просто решили не видеть. – Склоняет голову; глаза за маской маленькие, холодные. – Вы верите в них, Себастьян?
– Верю доказательствам, – выговариваю я. От всего разговора начинает кружиться голова, запах сирени пропитывает нос.
– Да, – говорит она. – Думала, вы так и скажете.
Снова поворачиваемся. Я сохраняю бесстрастное лицо и перевожу внимание с одного на другое, осматривая зал, как теперь всегда делаю по привычке. На другом конце вижу Сатурну у стола с пуншем вместе с Авелин: изумруд её платья – неподвижная точка в серебряном зале. Для меня она маяк безопасности.
Перевожу взгляд на Ренату: та всё ещё пристально смотрит жёсткими, сосредоточенными глазами.
И тут замечаю служителя.
Один из служителей в парадной чёрной ливрее пересекает зал ровным шагом, неся большой поднос с бокалами шампанского. Доходит до середины танцевальной площадки – пары движутся вокруг, музыка играет – и приседает, ставит поднос на пол. Не на стол. Не на какую-то поверхность. Просто ставит весь поднос шампанского на пол посреди бального зала; хрустальные бокалы чуть позвякивают, когда он опускает его с осторожной размеренностью человека, исполняющего приказ до буквы.
Потом служитель выпрямляется. Поворачивается, идёт к дальней стене, останавливается лицом к камню и замирает совершенно неподвижно, спиной к залу, опустив руки по бокам.
Никто на него не смотрит.
Словно это видел только я.
Смотрю на Ренату.
Она наблюдает, как я наблюдаю за ним, и улыбка не меняется. Вдруг в голове возникает связь – обычно она показалась бы слишком невероятной, но теперь я знаю, знаю и вижу. Только что я стал свидетелем управления марионеткой. Танцую с женщиной, засунувшей руку внутрь человека так, как засовывают руку в перчатку.
Служитель больше не служитель.
Он – указание, которое Рената направила к стене.
– Удивительно, правда, – говорит она, – что может сделать тело, когда его должным образом направляют.
Зал становится чуть нереальным, по краям подёрнут дымкой. Музыка всё ещё играет. Свечи всё ещё горят. Студенты всё ещё танцуют в изящных масках, и внешне ничего не изменилось.
И всё же всё неправильно.
– Они идут, – говорит она.
Так говорят, что начинается прилив.
Смотрю на окна.
Небо изменилось. Красный стал темнее даже фиолетового, и сквозь него движутся фигуры. Они не летят и не плывут, но они там – красные, сочленённые, шагают по небу, слишком много суставов сгибается в слишком многих направлениях. Так не движется ничто живое. И я понимаю: то, что называл атмосферным явлением, редким красным плазменным облаком, – совсем не оно.
Это весть.
Что-то говорит: мы здесь.
Что-то, очень долго проявлявшее терпение.
Ждавшее.
Снова смотрю на Ренату.
Она выпускает мою руку, отступает на шаг. И тогда очень тихо, очень отчётливо, с той же улыбкой произносит:
– Лучше бы вам было остаться мёртвым.
И снова ощущаю запах. Запах старой сальной кожи, прикрытый ароматом сирени. Хорошо его знаю, и не из бабушкиного шкафа. Знаю так, как знаешь то, что тело записало в миг, когда ум был занят другим: температуру каменного пола у щеки, ощущение, что кто-то подкрался сзади, руку сзади в волосах и нечто, тихо сказанное у самого уха, прежде чем мир померк, а ты ушёл вместе с ним.
Тот же запах.
Её голос.
Её руки.
Её клинок.
Но Ренаты уже нет. Она отступила в толпу, толпа поглотила её, а я стою посреди танцевального зала, и вся тяжесть осознания обрушивается на меня.
Потом бросаюсь действовать: иду через зал, расталкивая студентов, в море масок, платьев и парадного чёрного.
– Сатурна! – кричу я. Несколько человек оборачиваются. Вижу, как Авелин пьёт пунш и теперь смотрит на меня, но Сатурны нет, а пронзающей паники достаточно, чтобы разорвать меня.
– Баз? – слышу её голос.
Оборачиваюсь: она в пяти футах, встречается со мной взглядом сквозь толпу, одними губами спрашивает: «Что случилось?»
Добираюсь до неё в тот миг, когда раскрывается стена.
У дальней арки камень темнеет и мокнет, теряет минеральную природу, становится гибким, обретает ужасную мягкость плоти. Из отверстия, тёмного по краям, дышащего, выходит первый Пустой. Движется направленно, целеустремлённо. Белые зрачки находят зал, начинают следить; шаг в серебристый свет свечей, потом ещё один.
На другом конце зала служитель отворачивается от стены, растерянный.
У двери начинаются крики.
Струнный квартет обрывается на середине такта, одна нота повисает в воздухе, так и не разрешившись, прежде чем тишина поглощает её. В стенах открываются всё новые разрывы: наша реальность расходится по швам.
Закрываю Сатурну собой от ближайшего Пустого, ковыляющего к нам; смотрю, как вокруг разваливается зал, и думаю о словах Ренаты.
Она это задумала, всё это время готовила, уже однажды убила меня, чтобы я не узнал.
И вот теперь я узнаю.
Хаос накрывает нас волной.




























