Текст книги "Темнейшее искусство (ЛП)"
Автор книги: Карина Халле
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)
Глава
двадцатая
САТУРНА
Открыв глаза, я первым делом смотрю на балку над кроватью. Мотылька всё ещё нет.
– Эй? – зову я. – Здесь кто-нибудь есть?
Тишина тянет за нить вокруг сердца. Я только проснулась, а уже кажется, что меня вот-вот размотает. Все вчерашние мысли, мысли о Базе, потоком устремляются в голову и в грудь, мешая дышать.
За окном густой тёмно-серый свет – к дождю. Долго лежу, думаю, не остаться ли в постели. Вчера пропустила ужин, сегодня уже опять пропустила завтрак – может, пропущу и весь оставшийся день. В конце концов, у меня «Работа с костями», а туда мне хочется меньше всего на свете.
Если не пойдёшь, он победит, напоминаю себе. Не придёшь – только облегчишь ему совесть. Надо идти. Стань его головной болью.
Решаю себя послушаться. Собравшись, спускаюсь в трапезную, беру поздний завтрак или поздний обед – называйте как хотите. Никого из друзей не вижу, но Хестер ест здесь и машет, приглашая к себе. Мне нравится Хестер, хоть она и очень тихая, и сегодня именно такой человек мне нужен: разговаривать тоже не хочется, а она из тех, кто спокойно к этому отнесётся.
Доев ржаной хлеб и каштановый суп, иду в библиотеку. На этот раз надеюсь не встретить База: не знаю, что сделаю, увидев его вблизи, наедине. Я не склонна к насилию, но какая-то часть меня думает, что могла бы дать ему пощёчину. Легонько, один раз. Может, даже стало бы приятно.
К счастью, в библиотеке его нет, и до «Работы с костями» я занимаю себя книгами о Пустых. Думаю о словах База (потому что не думать об этом ублюдке невозможно). Меня и занимает: он увидел вас и решил пойти в другую сторону. Странен именно выбор. Не просто не напал – решил не обращать внимания и отправиться в другое место.
Если Пустые не могут выбирать, почему он выбрал? Или наши представления о них совершенно неверны?
Но сколько бы книг я ни прочитала, похоже, никто о них толком не знает. Знает только профессор Рената, а книг, по которым она читает лекции, в библиотеке нет. Наверное, можно наконец признаться ей в том, что я видела, но что-то глубоко внутри, какой-то ведьминский инстинкт, говорит: плохая мысль.
В конце концов закрываю книги, возвращаю на полки и иду на занятие. На этот раз чуть раньше – в основном потому, что хочу стоять у плиты на своём месте, когда он войдёт. Хочу, чтобы, войдя, он увидел меня уже там и не успел переменить выражение лица.
Склеп освещён, но плита пуста. Как и на днях: жутко, когда здесь никого нет.
Остальные понемногу собираются: Харкен и Нелль, потом Эмброуз и Авелин. Прежде чем занять место, Авелин одаряет меня взглядом, который берегла для меня все выходные: мы ещё об этом поговорим, и не думай делать вид, будто не будем. Замечаю, что Нелль смотрит примерно так же, только чуть мягче – может, читает что-то по моему лицу, видит, что внутри я и правда почти умираю. Наконец приходят Сейбл и ещё несколько опоздавших, все готовы к занятию.
Но База нет.
Он никогда не опаздывает. Либо приходит заранее с таким лицом, что чувствуешь себя помехой, либо появляется из прохода ровно вовремя. Свечи трепещут; Харкен бормочет что-то, чего я не разбираю; Авелин то и дело смотрит на заднюю дверь. Кто-то кашляет, прочищает горло. Другой спрашивает, который час.
Вдруг в дверях появляется фигура служителя в мантии, с фонарём в руке.
– Профессора Вейла здесь нет, – объявляет служитель. – Занятие отменяется.
Никто не двигается. Потом Нелль берёт сумку, молча выходит, Харкен следом. Проходя мимо, Эмброуз кладёт ладонь мне на руку; не знаю, что, по его мнению, ему известно, но эта доброта едва не ломает меня.
Авелин остаётся, оглядывает меня.
– Сатурна, выглядишь так, будто что-то выползло из лагуны и сдохло у тебя на лице. Где ты была? Пропускаешь ужины, завтраки. Я несколько раз к тебе стучала, а ты не отвечаешь. Что случилось?
– Знаю, – говорю я, благодарная за заботу, хотя мне всё ещё нужна дистанция. – Прости. Я… найду тебя позже, обещаю, мне только сначала нужно кое-что сделать.
– Позже – это сегодня, потому что завтра я войду в твою комнату, отопрёшь ты дверь или нет. Честно предупреждаю. У меня есть способы. Под способами я имею в виду Эмброуза. Он умеет вскрывать замки.
– Сегодня. Обещаю.
Она долго смотрит на меня, будто решает, надавить ли; решает, что не стоит, и уходит.
Стою в пустом склепе, оглядываюсь, пытаюсь думать.
Первая мысль: Баз уехал, ушёл, сел на паром до Сольяно, и самый простой способ закончить начатое – оставить между нами воду и дать семестру истечь кровью.
Но это не похоже на правду. Он ведь сказал, что карьера важнее меня, позаботился мне это сообщить. Если карьера так важна, с чего бы пропускать занятие?
Может, ты его напугала, думаю я.
Нет, я знаю, в чём-то я его пугаю, но здесь что-то другое.
Его напугало что-то ещё.
Но что?
Сначала иду в преподавательские покои. Знаю, мне здесь быть не положено, но рискую. Однако всё пусто, двери всех спален открыты. Преподаватели, должно быть, преподают.
Потом опять библиотека, потом трапезная, потом просто бесцельно брожу по коридорам.
Если оставить в стороне его проблемы со мной, смертельно напугало его то, над чем он работал после того, как переспал со мной; ему понадобилось бы место, где больше никто не станет работать, возможно, где завеса достаточно тонка, чтобы помочь, где на полу уже начерчен меловой круг.
Аудитория Полуночных занятий.
Я так быстро поднимаюсь вверх по Мортис, что студенты на пандусах отступают с дороги.
Мчусь до самой вершины башни, по узкой каменной лестнице, несколько раз едва не запнувшись о платье. Твержу себе то же, что повторяла на каждой площадке: он работает, работал всю ночь, поднимет глаза, когда откроется дверь, я скажу что-нибудь колкое и уйду, зато буду знать, что он жив.
Но почему у меня такая паника?
Почему кажется, что случилось что-то страшное?
Почему я чувствую это в самой глубине души?
Едва могу дышать, и дело не в физическом напряжении.
Добегаю до двери, распахиваю её.
Одна дуга мелового круга на полу наполовину стёрта; стол придвинут под окно, на нём ещё слабо горит лампа, книга раскрыта там, где её оставили, рядом стопка бумаги, на спинке стула висит его сюртук.
И тут я вижу его.
Он на полу, лицом вниз, в белой рубашке, с подтяжками на плечах.
На рубашке красные пятна от лопатки вдоль середины спины, и со страшной ясностью понимаю: то, что растекается вокруг, не тень. Тени не блестят багрянцем.
О нет.
Нет.
Нет.
Нет.
Нет, нет, нет, нет, НЕТ!
Из меня вырывается вой зверя; я уже на другом конце комнаты и падаю на колени, с силой ударяясь о каменные плиты. Обе ладони на его спине, на промокшей, испорченной рубашке; повторяю его имя: «Баз, Баз, Баз, пожалуйста!» Но сквозь ткань чувствуется неподвижность, в ладони ничто не отзывается: ни пульса, ни податливости, совсем ничего от него.
Боже, боги, богини, кто-нибудь, хоть кто-нибудь, пожалуйста, пожалуйста, нет.
Нет. Пожалуйста, пусть это будет неправдой.
Всё не так, как кажется. Такого не может быть.
Нужно увидеть его лицо.
Он тяжёлый, и эта мёртвая тяжесть – худшее, что когда-либо чувствовали мои руки. Но я просовываю ладони под плечо, поворачиваю к себе; сначала он поддаётся медленно, потом сразу весь, голова откидывается…
Горло разверзнуто.
Разрез от одного края до другого, внутри цвет, которого никто не должен видеть; глаза открыты, но ни на что не смотрят.
Янтарные, золотые, пустые, такие пустые, такие неподвижные, немигающие.
Глаза мертвеца.
Из меня вырывается вопль. Не могу дышать, воздух не входит, грудь сжалась и стала тесной; комната сереет по краям, сейчас я упаду на него в обморок.
Выпрямляюсь, насколько могу, прижав ладонь ко рту, отвожу взгляд, пытаюсь втянуть воздух.
Мне так страшно.
Блядь, мне так страшно.
Это не может быть правдой.
Этого не может происходить.
– Нет, – говорю вслух – ему, комнате. – Нет. Нет, Баз, нет…
Снова смотрю на него, ожидая, что он уже пошевелился и смотрит мне в глаза. Но он всё там же, безжизненный, смотрит вверх, в ничто.
Беру его за руку – не знаю, что ещё делать своими руками. В руке мужчины с разрезанным горлом нет пульса, но всё равно беру: нужно коснуться чего-то от него, что не разрушено; ведь эта рука была на мне той ночью; ведь я глупая девчонка, которая не может поверить своим глазам.
И в этом прикосновении, в миг, когда моя кожа встречается с его, меня захватывает видение.
Вижу комнату в свете огня; не сразу понимаю, что сижу в кресле и смотрю глазами База. Напротив другое кресло, в нём высокая фигура с прямой спиной, длинная кисть на подлокотнике.
Ректор Лэр Карантис.
Даже обрывок его силуэта ни с чем не спутаешь; звука нет, но ощущаю давление неслышного разговора, будто речь идёт о чём-то тяжёлом и серьёзном.
Затем видение переносится на моё лицо в склепе, мой голос доходит до него со словами: «Тогда только это и получишь». Но звук – не просто звук, а тяжесть в его груди, то, что он сказал и не мог взять обратно; я вижу, как моё лицо кривится, прежде чем я отворачиваюсь и хлопаю дверью.
Потом его рука на бумаге, его почерк ложится на страницу при свечах; пишет что-то, чего я не могу прочесть, а потом боль – всепоглощающая боль вдоль спины, резкая колющая боль по обе стороны позвоночника, тошнотворный звук клинка, проходящего сквозь жилы и кожу, потрясение от всего этого, прежде чем всё меркнет.
Он падает. Чья-то рука в волосах, оттягивает голову назад. Он смотрит в потолок. У уха шепчет голос, хриплый, гортанный, кажется знакомым, но я не могу его узнать, не могу разобрать слов.
Потом холод поперёк горла, прежде чем наружу хлынет тепло, смешиваясь с запахом железа; последнюю его мысль я скорее чувствую:
Сатурна. Я должен её предупредить.
И больше ничего.
Прихожу в себя рядом с ним, на четвереньках, дышу коротко, рвано, рука всё ещё сжимает его руку, и посреди опустошающего горя я понимаю…
Дар сработал.
Дар сработал на нём, как в первый раз. Дар, который с тех пор больше не проявлялся.
Почему же теперь?
Потому что мой дар тянется к мёртвым.
Вот что он делает, что делал всегда. В первый раз Баз нёс Роэна, держал его близко и открыто на плите, с осколком в руке, – поэтому тень Роэна пришла ко мне… с тех пор он никого не держал настолько близко.
Сейчас он несёт себя.
Он сам – мертвец, которого несёт; правило действует, и потому я знаю, что его больше нет.
Его больше нет.
Его больше нет!
Сажусь на пятки, осторожно выпускаю его руку, с величайшей бережностью кладу ему на грудь, будто могу причинить боль. Грудь не движется. Больше никогда не будет двигаться.
Закрываю лицо ладонями и плачу. Я здесь, на полу аудитории Полуночных занятий, с кровью любовника на руках, рядом его разрезанное горло, – и вот мне двадцать один в тот день, когда отец впервые почувствовал себя плохо, потом – когда Морена вернулась из школы с жаром, потом мне двадцать два, они оба умирают у меня на глазах, я не смогла их спасти, и вот я здесь, сейчас, и это случилось снова.
Только не снова. Пожалуйста, не он, не это.
Не могу снова через это пройти.
Не могу снова кого-то потерять.
Не его. Не сейчас.
И тут под рыданиями что-то во мне крепнет, что-то твёрже и острее горя, что-то вспыхивает надеждой. Надежда так опасна, я знаю, но она здесь – маленькие угольки, которые могут стать чем-то большим.
Может быть, мне не придётся снова через это проходить.
Мать не позволила мне спасти отца и сестру.
Сейчас ничто не мешает.
Череп Морены под защитными чарами у меня под кроватью, с ним гримуар. Меловой круг уже начерчен на полу рядом, сама башня – место, где завеса тонка, потому здесь и проходят Полуночные занятия.
Убираю ладони от лица, смотрю на него: всё ещё мёртвый, всё ещё лежит на спине, прекрасные золотые глаза смотрят в ничто, вокруг бесконечная лужа крови.
Я всё ещё та женщина, что собиралась вернуть отца и сестру, говорю себе. Сейчас я могу сделать то, чего не смогла тогда.
Наклоняюсь к его уху.
– Я всё исправлю, – говорю, а когда голос дрожит, повторяю тише, чтобы он услышал, где бы ни был. – Я всё исправлю. Не позволю тебе закончить это вот так.
Целую в лоб; кожа с каждой секундой всё холоднее.
Потом вскакиваю, один раз поскользнувшись в крови, пускаюсь бегом: знаю, времени мало. Закрываю за собой дверь, так быстро сбегаю по узкой лестнице, что на повороте едва не лечу вниз, хватаюсь за стену рукой, бегу дальше до своего этажа.
К счастью, никого не встречаю – уверена, у них возникли бы вопросы о пятнах крови на платье, – захожу в комнату. Быстро закрываю дверь, сразу иду к защищённой чарами кровати. Обеими руками достаю из-под неё свёрток с черепом Морены, один раз целую в макушку, прежде чем завернуть во второй кусок ткани; следом достаю гримуар в кожаном переплёте, с полки хватаю маленький нож.
Со свёртком на руках выхожу в коридор с новой решимостью, которая, возможно, безумна, но больше у меня ничего нет.
Смерть – не конец. Не для него, не для нас.
Глава
двадцать первая
САТУРНА
Всё смазывается, пока я снова взбираюсь в башню, прижав к рёбрам свёрток с Мореной, зажав гримуар под мышкой. Бёдра горят, умоляют замедлиться, остановиться; рваные судорожные вдохи обжигают лёгкие. Замедлюсь – остановлюсь, остановлюсь – начну думать, а думать пока нельзя.
Он мёртв уже несколько часов, но сколько – не знаю. Знаю, обычно есть срок, пока недавно умершего можно вернуть, но не знаю, как долго эта возможность остаётся открытой. Она уже закрылась? Уже поздно? Всё будет напрасно?
Знаю лишь, что сейчас некогда ни в чём сомневаться.
Профессор Себастьян Вейл лежит на полу точно так, как я его оставила. Разрезанное горло и открытые глаза обращены к потолку. Темнота под ним перестала расползаться, и это должно что-то значить.
Кладу свёрток на стол, разворачиваю Морену. Она блестит при свечах, уже не такая, как в коттедже или моей комнате. Словно наконец… прибыла.
Нужно что-то, в чём она будет стоять в круге. На полке у стены аудитории Полуночных занятий лежат инструменты для работы с завесой: чаши для мела, медные миски, сложенные стопкой маленькие железные жаровни для демонстраций. Беру самый лёгкий медный таз, с виду наименее использованный: не хочу, чтобы в металле ещё оставалась чужая магическая работа. Приношу его и устраиваю в нём Морену.
Меловой круг на полу наполовину стёрт после его работы. Опускаюсь на колени у края, рисую заново; рука знает очертания раньше глаз. Это бабушкин рисунок, не тот, которому учат в Мортис: три перекрывающихся кольца и по сигиле с севера, юга, востока и запада. Ни разу не рисовала его на поверхности больше листа бумаги. Мой гримуар весь в этих рисунках – тренировалась.
Мел громко скребёт по плитам, вздымается пыль. Ставлю медный таз с Мореной в центр круга. Потом кладу раскрытый гримуар на северной точке. Беру маленький нож, провожу лезвием по подушечке большого пальца, даю выступить крови, обхожу круг по периметру в одну сторону, потом в другую; кровь падает на мел, затемняя его по узору, который бабушка заставила меня выучить в десять лет на кухонном полу. Это никогда тебе не понадобится, сказала она, а знать всё равно будешь.
Моя бабушка была мудрой женщиной; к моему шестнадцатилетию её уже не было в живых. Она была и провидицей, и сильной ведьмой. Увидела ли это? Знала, что однажды я отдам сердце Базу и найду его мёртвым?
Думать некогда.
Нужно перенести База в круг.
Я недооценила, какой он тяжёлый и как смерть превращает человека в тело – тяжкий груз, с которым нужно справиться. Просовываю руки под плечи, тяну изо всех сил, которых у меня совсем мало. Морщусь от звука и вида его пяток, волокущихся по плитам; над ним сюртук соскальзывает со стула, падает скомканной грудой. Затаскиваю его в круг, укладываю на спину головой к гримуару, ногами к двери и ладонью закрываю глаза: не могу делать это, пока он смотрит в потолок.
Он снова открывает их, и я невольно вздрагиваю.
Да. На глаза обычно кладут монеты, чтобы они оставались закрытыми. Монет у меня нет, так что придётся, наверное, работать с ним, пока его глаза открыты и ничего не видят.
Опускаюсь на колени справа от него, беру за руку. Рука холодная, а моя почему-то ещё холоднее. Может, магия смерти уже находит меня.
Гримуар раскрыт на странице, которую бабушка отметила, когда мне было пятнадцать, и велела никогда ею не пользоваться. Почему – не объяснила, она редко давала объяснения. Сказала, я буду знать, когда понадобится, буду знать, стоит ли применять, – это и станет моим испытанием. Кладу свободную руку на раскрытую страницу, начинаю произносить слова.
Это не древний язык и не язык призываний Мортис. Это островное наречие, на котором выросла бабушка; меня она научила ровно настолько, чтобы я могла произнести одно это заклинание. Слоги плоские, резкие, в глубине горла – скорее приказ, чем молитва. Сначала произношу тихо, потом громче. Комната кажется странной: в ней эхом отдаётся мой голос, одинокий. Обычно камень поглощает звук, но здесь звук словно парит надо мной.
Одна свеча трепещет и гаснет.
Я продолжаю говорить.
В воздухе возникает течение. Не ветерок, не сквозняк – что-то тяжёлое, словно ветер, с воем несущийся вниз по горному склону или вздымающийся с гребня волны. Волосы приподнимаются над шеей, а я продолжаю говорить.
Вдруг воздух наполняется запахом озона и чего-то горящего, волоски на руках и шее встают дыбом; заряд в воздухе можно ощутить. Тонкая полоска жёлто-зелёного света вырывается из мела под коленями, бежит по кругу, у сигил поднимается в воздух и застывает световыми столбами ограды.
Боже. Что-то работает. Надеюсь только, что именно то, что нужно.
Свет трещит, как молния; вспоминаю светлячков в ночь Испытания. Потом куда более давнее воспоминание – снова бабушка: во время уроков показывала мне этот жёлто-зелёный цвет на кончиках пальцев, и вот он вокруг, дикий, выгибается дугами.
Ветер усиливается. Теперь волосы откидывает назад, как следует откидывает, будто я стою на носу корабля в открытом море.
Гримуар поднимается над камнем.
Висит над кругом на ширину ладони, страницы трепещут, раскрываясь шире. Из страниц выходит первый ворон, чёрный, как нефть, невозможно осязаемый для того, что только что вышло из книги, потом ещё один, ещё; я сбиваюсь со счёта: они уже вылетают непрерывным потоком, кругами взмывают в комнату, наполняя её хлопаньем крыльев; снизу их освещает жёлто-зелёное сияние.
Лицо мокрое. Не знаю, когда начала плакать.
Вороны замыкают вокруг меня круг, начинают кружить тесной спиралью против часовой стрелки; жёлтая зелень на сигилах разгорается ярче, ветер давит со всех сторон. Продолжаю произносить слова: остановиться нельзя, а где-то внутри чувствую, как что-то разжимается.
Встаю на ноги.
Глаза закатываются.
Вижу только чёрное.
Я ухожу.
Последнее, что чувствую в теле, – как рука всё ещё сжимает его руку, а колени всё ещё на камне. Потом меня вылущивает из самой себя со звуком вылетевшей пробки, и я уже в воздухе над кругом, смотрю вниз на наши тела: моё стоит над его телом, волосы всё ещё развеваются, глаза стали белыми, рот всё ещё произносит слова; он лежит на спине с разрезанным горлом, жёлто-зелёное электричество накатывает по нему, как прилив. Вороны проносятся мимо размытыми пятнами, и я улетаю с ними.
Сначала меня принимает Мелководье.
Я знаю Мелководье. Была здесь на Испытании, стояла с Эмилитой Видальго в долгом сером безмолвии. Здесь всё так же, но иначе. Мортис вокруг тоже здесь: вижу башню над собой, пандусы, уходящие вниз, вдали очертания крытой галереи, будто через закопчённое стекло; ничто не движется. Вороны летят дальше, и я понимаю: здесь мы не останемся.
Следую за ними, иду.
Глубже.
Серость вдруг уступает место другому миру, где земля красная, будто Кровотечение – в земле. Красное сияние идёт вверх сквозь камень Мортис вокруг меня, словно небо вделали в пол, а небо, где должно быть небо, – чёрное. Не ночной чернотой, а более глубокой чернотой полного ничто, бездны, бесконечной пустоты; сам Мортис здесь, но разрушенный. Повсюду вода. Нижние этажи затоплены. Всё здание словно накренилось. Костяные святые в стенах обращены не туда: лица к камню, костяные спины в коридор. Зрелище жутче, чем можно подумать.
Топь, звучит у меня в голове бабушкин голос. Место между.
Я в Топи.
Это дурное место, эхом звучит её голос, куда живым нельзя.
Поздно об этом думать.
Вороны сворачивают вниз, в школу, я следом.
Спускаясь по лестнице, замираю. В длинном коридоре несколько фигур, бледные создания с изломанными телами, восковой кожей и белыми глазами. Отбросы живых, Пустые люди; стоят или бредут без всякого порядка, не замечают меня и даже друг друга. Один стоит лицом к стене, смотрит в ничто.
Вороны проносятся мимо, Пустые не поворачиваются. Проходя ближе всего к тому, что у стены, задерживаю дыхание: челюсть вывернута так, как у живого быть не может. Вдруг приходит мысль, что с такой челюстью он может просто обернуться и откусить мне руку.
Иду дальше, вниз по лестнице, потом по следующей. Вода начинается на второй площадке снизу, плещется у камня; вороны ныряют в неё впереди, и я понимаю: выбора нет, придётся входить в воду.
Вода не холодная и не тёплая. Как воздух в этом месте, если здесь вообще есть воздух, она не имеет температуры. Чёрная, из глубины под ней поднимается красное сияние земли, и я плыву. Хоть и выросла на острове, плаваю не очень хорошо, но благодаря груди и заду держусь на воде; работаю ногами, плыву к дальней стороне того, что было нижним коридором Мортис, где из воды поднимается другая лестница. Вороны уже там, сидят с мокрыми перьями вдоль перил, зовут дальше.
И тут прямо подо мной что-то проплывает.
Сердце колотится.
Похоже на волну давления: вода поднимается вокруг, тело приподнимается на дюйм, и я не могу не посмотреть вниз. Подо мной скользит длинное членистое тело; бледная чешуя блестит в красном сиянии земли внизу. Странная поверхность: не совсем рыба или змея, что-то среднее между гигантской креветкой и угрём, с члениками. Крупными члениками. Всё существо длиннее, чем коридор в ширину, и оно всё движется.
Не задерживается, не замечает меня. Или замечает, но я не стою того, чтобы ради меня останавливаться. По крайней мере, хоть какая-то удача здесь на моей стороне.
Глубоко вдыхаю, пытаясь как можно лучше успокоить нервы, и плыву дальше: остановиться нельзя. Добираюсь до лестницы, вылезаю из воды на ступени, дрожа так сильно, что стучат зубы; вороны смыкаются вокруг головы, зовут дальше.
Вверх, говорят они. Ты должна идти вверх.
Поднимаюсь на следующую площадку, снова оказываюсь внутри самого Мортис: сухой воздух, нет воды, только красное сияние в камне под ногами.
Потом смотрю в чёрное небо там, где рухнула крыша Мортис, и вижу светящийся ветвящийся разряд красных нитей, тянущийся вверх через пустоту, как нервная система, развёрнутая во тьме. Поразительно, красиво – и до чего страшно. О таком я слышала только от моряков, рассказывавших о красных бурях над морем.
Потом одна из нитей движется.
Не так, как движутся спрайты2. Не краткой вспышкой разряда, прежде чем исчезнуть, не как простое погодное явление. Нет, это движение намеренно. Одна нить сгибается в суставе – я не знала, что у нитей бывают суставы, – поднимается, меняет положение в черноте надо мной, словно нога приподнимается для шага. На миг вижу её основание, где она соединяется с чем-то ещё над чернотой, с чем-то куда большим, – и тут всё гаснет.
Красный спрайт, говорю себе. Это был красный спрайт. Вид молнии, погодное явление.
Мне нужно, чтобы это был красный спрайт. Мозг не способен вместить ничего большего.
Вороны увлекают меня дальше.
Поднимаемся по другой лестнице. На следующей площадке высокое арочное окно, вделанное в Мортис так же, как северное окно аудитории Полуночных занятий, но гораздо больше, и сквозь него вдали вижу ещё один свет.
На этот раз свет тёплый, восхитительно тёплый. Золотой по краям, мягкий в центре, совсем не такой, как жёлтая зелень заклинания или краснота спрайта. Идёт откуда-то, куда я не могу добраться. Сквозь него слышатся слабый детский смех, журчание воды и спокойный женский голос, произносящий что-то, чего не разобрать; во всём этом есть что-то знакомое, даже если я не могу назвать это место.
Прекрасная страна, думаю я, – так островитяне называют рай и загробную жизнь.
Хотела бы туда.
Только сегодня туда не пойду.
И Баз тоже, если я могу на это повлиять.
Вороны уводят от окна, и я следую за ними – ради этого пришла, – и тут наконец вижу его.
Сердце переворачивается в груди, надежда и страх борются за верховенство.
Он на площадке выше, спиной ко мне, стоит посреди каменной площадки, смотрит на тёплое окно, наклонив голову так, как наклоняет, когда пытается в чём-то разобраться. Босой, в белой рубашке с подтяжками. Ни красного, ни крови. Здесь он чист и цел.
Но идёт к окну.
– Баз? – зову вслед, голос отдаётся в воздухе.
Не оборачивается.
– Баз. Любимый. Посмотрите на меня.
Он медлит, потом медленно поворачивается.
На миг кажется, он не знает, кто я. Глаза находят моё лицо, будто он забыл, зачем нужны глаза, будто больше не может ими по-настоящему видеть; я едва не срываюсь прямо здесь, сейчас. Ведь что, если опоздала? Если душа уже ушла дальше, а он, здесь на площадке, – только оболочка?
Если всё напрасно?
Но тут лицо меняется, рот открывается, что-то человеческое возвращается в него, и он произносит моё имя. Звука нет, но я знаю: моё имя.
– Баз! – кричу я.
Преодолеваю расстояние между нами, хватаю за руку.
Рука тёплая, такая чудесно тёплая, живая, настоящая; сжимая её, я знаю, что он всё ещё мой, что я всё ещё могу его забрать.
– Мы идём домой, – говорю ему. Вороны смыкаются вокруг нас чёрной спиралью, и золотое окно, красная земля, разрушенный Мортис гаснут в порыве ледяного воздуха.
Меня резко, разом вколачивает обратно в тело, я падаю на колени. Кричу, ударившись коленными чашечками о твёрдый камень, и боль возвращает окончательно. Я в аудитории Полуночных занятий, жёлтая зелень угасает на сигилах, ветер стихает, волосы ложатся на шею. Лицо мокрое, во рту вкус соли и железа.
Баз на полу рядом.
Его грудь поднимается, опускается, снова поднимается.
Он жив.
Он кашляет – жуткий влажный кашель, – кровь течёт изо рта, струится из уголков. Одной рукой ему удаётся её вытереть, другая крепче сжимает мою. Медленно поворачивает голову, смотрит на меня, глаза открыты, медовые. Он растерян и жив; смотрит на потолок, потом на меня, и я не уверена, что он знает, где находится.
Не уверена, что знает, что произошло.
Но сейчас чувствую только глубочайшее облегчение: оно заливает тело с головы до пят, выпускает сердце из кулака, в котором его держали.
– Сатурна? – хрипло спрашивает он.
Его голос. Произносит моё имя.
Он жив, он здесь, он произносит моё имя.
Склоняюсь над ним, смеюсь и плачу, говорю: «Да, это я, я здесь», прижимаюсь лбом к его лбу; на губах тёплое дыхание, всё остальное у него холодное, но он здесь.
Он здесь.
Вороны опускаются из воздуха ониксовой волной, вливаются обратно в гримуар, нефтяная чернота – в страницы, один за другим, пока не исчезает вся стая. Гримуар опускается на камень, страницы мягко закрываются сами, жёлтая зелень на сигилах угасает без следа.
Работа окончена.
Работа сделана.
Я вернула База из мёртвых.
Смотрю на него сверху вниз, на безобразный шрам поперёк горла, который ещё кажется свежим, заживающим, но хотя бы не кровит; и начинаю плакать так сильно, что приходится спрятать лицо у него на груди, чтобы не рассыпаться от дрожи. Он медленно поднимает руку, будто ещё нужно вспомнить, как ею пользоваться, кладёт мне на затылок.
– Сатурна.
– Знаю. Я тебя держу.
– Мне холодно.
– Знаю. Мы тебя согреем.
Он хмурится.
– Что со мной случилось? Не понимаю…
Могу только покачать головой. Столького ещё не знаю. Что сделала с собой, что отдала от себя, чтобы воскресить его, – ведьма ты или нет, все знают: за магию платят, а самая тяжёлая цена – за Темнейшее искусство. Со временем узнаю всё, так легко никто не отделывается. Пока под моими руками жив мужчина, который ещё совсем недавно жив не был, и этого мне достаточно.
Не отрываю лица от его груди, чувствую, как она поднимается и опускается.
– Я всё же серьёзно, – говорит он. – Что со мной случилось?
Закрываю глаза, едва не засыпаю от изнеможения.
Но всё-таки нахожу силы ответить.
– Ты умер.




























