444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Карина Халле » Темнейшее искусство (ЛП) » Текст книги (страница 1)
Темнейшее искусство (ЛП)
  • Текст добавлен: 16 ноября 2026, 09:00

Текст книги "Темнейшее искусство (ЛП)"


Автор книги: Карина Халле



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц)

ТЕМНЕЙШЕЕ ИСКУССТВО
КАРИНА ХАЛЛЕ

Моей матери

И всем, кто потерял человека, ради возвращения которого отдал бы всё

«Границы, отделяющие Жизнь от Смерти, даже в лучшем случае туманны и зыбки. Кто скажет, где кончается одна и начинается другая?»

– ЭДГАР АЛЛАН ПО, «ПРЕЖДЕВРЕМЕННОЕ ПОГРЕБЕНИЕ»

Предупреждение о содержании

«Темнейшее искусство» – готическое романтическое фэнтези в эстетике тёмной академии, действие которого происходит в школе некромантов в вымышленном мире, вдохновлённом Венецией. В книге затрагиваются темы горя и смерти, трудностей ухода за стареющим родителем и трудностей, с которыми сталкивается персонаж с СДВГ; присутствуют кровь, насилие, нецензурная лексика и откровенные сексуальные сцены.

Кроме того, это первая книга серии, поэтому не все сюжетные линии и вопросы здесь получают завершение. К последней книге всё разрешится, не волнуйтесь.

Плейлист

Ниже – лишь часть плейлиста, который я составила для «Темнейшего искусства». Композиции расположены в произвольном порядке, и слушать их во время чтения вовсе не обязательно. Но именно эту музыку я слушала, пока писала книгу, так что, если вам хочется сполна проникнуться настроением и атмосферой, вот она:)

«Into the Void» – NIN

«Cold» – Chelsea Wolfe

«Bitches Brew» +++ (Crosses)

«Gatekeeper» – Torii Wolf

«Kool Aid Party» – Team Sleep/Mike Patton

«Came Back Haunted» – NIN

«Sing for Absolution» – Muse

«Unseen World» – Chelsea Wolfe

«Death Bell» – +++ (Crosses)

«A Warm Place» – NIN

«The Offering» – Sleep Token

«The Line Begins to Blur» – NIN

«Your Skull is Red» – Team Sleep

«Telepathy» – +++ (Crosses)

«Surprise, You’re Dead!» – Faith No More

«Descending» – Sleep Token

«Tomb of Liegia» – Team Sleep

«The Liminal» – Chelsea Wolfe

«Light as a Feather» – +++ (Crosses)

«Souvenir» – Deftones

«A Cold Summer» – Theodore

«Witch Dance» – Florence + the Machine

«The Day the World Went Away» – NIN

«Departing the Body» – Deftones

«The Old Religion» – Florence + the Machine

«Death is Not the End» – Chelsea Wolfe


Глава
первая

САТУРНА

Я кричу, пока не срываю голос.

Я кричу, пока в лёгких не остаётся воздуха, пока ногти не впиваются в кожу головы, а всё тело не сотрясается от силы звука, которого не услышит ни единая душа на свете. Для этого у меня и есть комната для крика. Хотя это скорее пузырь – я создала его в лесу, примыкающем к нашему участку, между двумя высокими дубами, с густой стеной ежевики позади. Никто не услышит меня и уж тем более не увидит, как я схожу с ума.

Когда внутри больше ничего не остаётся, а лёгкие и горло словно ободраны изнутри, я сажусь на сырую землю, закрываю лицо ладонями и дышу.

Даже у ведьм бывают плохие дни, а у меня из них сложились целые годы.

Сегодняшний срыв назревал давно. Сегодня мой первый день в Коллегии Мортис, единственном университете некромантов во всём мире, и меня зачислили сразу на второй курс – на основании одних только моих писем. А значит, я на год опоздала в аудиторию, полную людей, которые уже знают друг друга.

Мне хватило ума не спорить с ректором – с таким именем, как Лэр Карантис, лучше не спорить, – и не настаивать, когда меня и без того столь пристально изучали. Если Карантис или кто-то ещё в Мортис узнает, кто я на самом деле, мне придётся дорого за это заплатить. Как минимум меня отчислят, хотя я, скорее всего, заодно опозорю и имя семьи.

И тут мы подходим ко второй проблеме: моей матери. Как бы я ни предвкушала первую ночь в своей новой комнате в общежитии – в здании, печально известном тем, что оно построено из мёртвых людей, ни больше ни меньше, – я впервые в жизни расстанусь с мамой и впервые должна буду полностью доверить заботу о ней другому человеку. Мне будет трудно перестать всё контролировать.

С другой стороны, с тех пор как умерли отец и сестра, я только и мечтаю, чтобы с меня сняли обязанность ухаживать за мамой, чтобы у меня снова появились своя жизнь и свобода. Это одна из причин, по которым я захотела учиться, – и одна из причин, по которым меня терзают вина и стыд за само желание вырваться.

Вот почему сегодня мне пригодился пузырь для крика. Последние пять лет меня разрывает надвое, и я едва держусь. Это мой первый настоящий шаг в неизвестность, и ещё никогда мне не было так страшно.

Я тяжело, протяжно выдыхаю и прохожу сквозь защитные чары. Они мерцают и тихонько потрескивают, когда я переступаю кольцо кристаллов, разложенных на земле, чтобы удерживать пузырь на месте. Без чар вокруг меня птичьи голоса в лесу звучат громче. Я иду через ложбину и высокую траву к дому. По дороге прохожу мимо Великой – старого кряжистого дуба, с которым чувствую особое родство. Кладу ладонь на её шершавый ствол и смотрю вверх, мимо покрытых мхом ветвей, на желтеющие и оранжевые листья, сквозь которые сочится первый свет – тонкий и золотой. Благодарю её за мудрость и прошу дать мне сил. В ответ ладонь согревается. С самого детства я умею говорить с деревьями и большинством насекомых, но деревья отвечают редко. У этой величавой старушки свои способы отвечать. Пока мне этого достаточно.

Когда я выхожу из леса, солнце уже поднялось выше, а Гибсон стоит с ведром во дворе перед домом и кормит кур.

Как обычно, он не спрашивает, где я была. Он привык, что я выхожу из-за этих деревьев бледная, с мокрыми от слёз щеками и осипшим голосом. Единственный знак того, что он понимает, куда я хожу, – чайник, который он ставит, пока меня нет: знает, что по возвращении мне захочется горячего чая с мёдом, травами и лимоном.

– Она уже встала, – говорит он, опуская ведро на мокрую от росы траву. – Встала, как только ты ушла.

– Поела? – спрашиваю я.

– Чаю выпила, – говорит он. – Но, уверен, когда ты войдёшь, она уже половину еды съест.

Мама любит есть, когда на неё никто не смотрит. Часто берёт еду и прячет в карман на потом. Так бывало и раньше, и папа объяснял это тем, что она выросла в бедности, и называл её своей мышкой.

При мысли об отце я с трудом сглатываю и смотрю мимо Гибсона на дом. Денег у родителей никогда толком не было – много ли заработаешь, строя лодки, – но отец заботился о том, чтобы семья не нуждалась. Всё это можно прочесть по нашему дому: густой мох в щелях с северной стороны, заплаты, наслаивавшиеся из года в год, старые, ещё старее и совсем древние, капающая водосточная труба, хотя дождя не было с прошлой недели.

Столько лет я хотела уйти отсюда, а теперь, когда появилась возможность, боюсь, что ноги не понесут. Но я знаю: чем дольше буду стоять здесь и смотреть на дом так, словно больше никогда его не увижу, тем труднее будет уйти. И я вхожу.

Чайник уже снят с плиты, из носика идёт пар, а пустая чашка стоит среди жестянок с чаем и банки мёда. Это всё, что Гибсон для меня приготовил. Кажется, он считает, что, если сделает больше, я начну видеть в нём отца.

Мама сидит на своём обычном месте у окна и смотрит наружу пустым взглядом. Кружка на столике рядом с ней, наверное, уже пуста, а половина тостов съедена. Потом я замечаю оттопыренный карман её кардигана: остатки хлеба она, видимо, спрятала туда, чтобы пожевать позже.

– Доброе утро, мама, – говорю я.

Она издаёт звук, давая понять, что узнала меня, но не оборачивается. Всё так же смотрит в окно на сереющий свет над далёкой водой, полосу тумана за ней и длинный склон, где буйные папоротники и ягодные кусты сбегают к морю.

– Дождь идёт? – спрашивает она.

– Нет, это просто роса, – отвечаю я, наливая себе чай.

– Позже пойдёт, – говорит она и кивает сама себе. – Хорошую обувь не надевай.

– Не надену, мама, – заверяю я. Моя единственная хорошая пара – сапожки на низком каблуке, которые я выменяла у сапожника на целительное заклинание, – как раз и предназначена для Коллегии Мортис. Они уже лежат в сундуке вместе с другими моими лучшими вещами. Наверное, мне повезло, что до университета всего лишь переправа на пароме и в ближайшие недели можно будет вернуться за остальными вещами.

Пока чай заваривается, я убираю книги с табурета рядом с ней, сажусь и накрываю её руку своей. Мамины пальцы, как всегда, холодные, но на этот раз она не отдёргивает руку. На ощупь её кожа как бумага в старой книге – тонкая и хрупкая, и от этого в груди зияет пустота. Из всей семьи у меня осталась только она, и с каждым днём кажется, что и разум её, и тело всё дальше уходят из этого мира. Не знаю, куда она уходит; надеюсь только, что там мир добрее нашего.

Я легонько сжимаю её руку и перевожу взгляд на низкую полку рядом с ней. Между жестянкой с иголками и пуговицами и мерцающей свечой, от которой едва пахнет корицей, стоит папин череп. Он повёрнут к окну и смотрит наружу, как и полагается главе семьи по нашему обычаю – обычаю, который есть только у нас и который большинство чужаков сочло бы совершенно жутким. Но большинству ведьм это приносит утешение.

А мне это часто кажется жестоким. Будто папа всё ещё здесь, но не может помочь мне с мамой, и эту ношу я должна нести одна на плечах, которые в последнее время кажутся слишком слабыми.

– Я скоро уезжаю, – говорю я маме мягким, ровным голосом, словно передо мной дикое животное, которое я боюсь спугнуть.

– Куда? – рассеянно спрашивает она.

– В университет, – терпеливо отвечаю я. – На ту сторону. В Коллегию Мортис, помнишь? Вернусь к концу недели, может, и раньше. А пока с тобой будет Гибсон.

Она чуть поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня, и на секунду кажется, будто где-то в глубине её разума приоткрывается дверь, впуская свет и ясность.

– Мортис… – начинает она, и взгляд её вдруг становится сосредоточенным, в нём проступает та самая ясность. – У них наши мёртвые в этих стенах. Мы все в стенах.

– Что? – спрашиваю я, и от её слов сердце дёргается.

– Не дай им узнать, кто ты, – говорит она и вдруг с такой силой стискивает мою руку, что становится больно. От этой силы у меня перехватывает дыхание, а её лихорадочный взгляд мечется по моему лицу. – Не раскрывайся. Ради всех нас. Иначе и тебя замуруют в стенах.

Но сила покидает её так же быстро, как появилась, и рука обмякает, а лицо снова становится безучастным. Мама опять смотрит на воду – туда же, куда папин череп.

Я сижу с бешено колотящимся сердцем и жду, когда она вернётся. Но она не возвращается.

– Тебе надо взять золотую, – говорит она снова тусклым, бесцветным голосом.

– Золотую что? – спрашиваю я. Сердце всё ещё бьётся в груди, словно испуганный кролик.

– Шаль. Ночь будет холодная, – говорит она. – Ты всегда одевалась слишком легко, Морена.

Вот и оно. Я слышу это так часто, и всё равно каждый раз меня будто придавливает грудой кирпичей.

За эти годы я научилась с этим справляться. Знаю, что не нужно её поправлять, не нужно говорить: я Сатурна, твоя старшая дочь, а Морена умерла пять лет назад. И не продолжаю: и папа тоже, и мы все были там, когда это случилось, разве ты не помнишь? Как можно забыть тот ужасный, невыразимо страшный день, когда мой мир рухнул, а наша жизнь переменилась к худшему? Это только злит её, потому что в такие минуты моя младшая сестра жива, или жив папа, или, может быть, мамин разум забрёл в идеальный мир пятилетней давности, где живы они оба и всё хорошо, всё в порядке, всё снова как прежде.

По правде говоря, я больше ей завидую, чем жалею. Вот бы превратить в зелье эту способность смотреть на папин череп и не понимать, что это такое и что это значит, – заключить в пузырёк и выпить. Увы, я не настолько талантливая ведьма.

Но надеюсь, что к концу учёбы в Коллегии Мортис стану достаточно искусной некроманткой, чтобы вернуть отца и сестру. Разумеется, маме я об этом не говорю.

Я никогда никому об этом не говорю.

Я похлопываю маму по руке, снимаю с крючка золотую шаль и накидываю поверх тёмно-коричневого платья; от золота глубокие винные оттенки моих волос начинают сиять. Помешиваю чай и сажусь рядом с мамой на потёртый диван. Обвожу взглядом комнату, уютный огонь, пылающий наперекор утренней стуже и туману, который наползает с воды. Сморгнув слёзы, стараюсь держать чувства в узде.

Пока я пью чай, мы сидим молча, только мама изредка напевает мелодию, которую папа играл на скрипке. Допив остатки, я вглядываюсь в узор чаинок на дне чашки и решаю, что он мне ничем не поможет. Подбрасываю в огонь ещё одно полено, потом снова подхожу к маме и целую её в щёку.

– Я ухожу, – говорю я. – Гибсон проводит меня до бухты Брэкен, там я сяду на паром. Вернусь к концу недели.

Она не шевелится. Я отстраняюсь и с тревогой смотрю на неё. Клянусь, если она начнёт плакать, расстроится или попросит меня остаться – я останусь. Распакую сундук и напишу в университет, что отказываюсь от учёбы.

Но ничего этого не происходит. Вместо этого медленно поднимает на меня глаза и слабо улыбается.

– Будь хорошей девочкой, – говорит она. – И не позволяй им заставить тебя почувствовать себя ничтожеством. Помни, кто ты в глубине души.

Я сглатываю ком в горле.

– Обещаю.

– Хорошо. – Свободной рукой она касается моих волос и проводит по ним, как в моём детстве, зацепившись за спутанные пряди на затылке – вечно они там путаются. – Сестре лучше скажи, чтобы знала, что ты ушла.

– Скажу.

Я целую её в макушку и стараюсь не вдыхать её запах.

Я всегда так боюсь почуять запах смерти.

Я прощаюсь с курами, даю им побольше кукурузы, велю не забывать меня и присматривать за домом, пока меня нет. Потом спешу за Гибсоном: он ушёл вперёд, волоча мой сундук. Я бы помогла ему, если бы могла, но силой я не отличаюсь, несмотря на широкие плечи, полные бёдра и ещё более внушительный зад. Я лишь выгляжу так, будто могу побороть быка.

По дороге мы почти не разговариваем. Мне хочется засыпать его бесконечными вопросами о маме: что он даст ей на обед, проследит ли, чтобы она гуляла, оставит ли записку у двери на случай, если она проснётся одна, – но, несмотря на возраст, он идёт быстро, и мне кажется, что я должна его догнать. Уверена: если бы он сейчас не вёл меня к парому, я бы уже со всех ног неслась обратно домой.

Когда мы проходим по деревянному настилу через пепельные воды – доски местами прогнили, – впереди появляется сонный порт бухты Брэкен.

Хотя, пожалуй, «сонный» – слишком щедро сказано, особенно когда приходит паром. Тогда бухта Брэкен превращается в самое оживлённое место на свете… по крайней мере, в том единственном мире, который я знаю.

Вся бухта уже проснулась: над рыбными прилавками кричат чайки, собака лает на хозяина, требуя бросить палку в воду, покупатели торгуются с рыботорговцами, вдоль набережной длинными зелёными гирляндами развешаны сети. Воздух пахнет дёгтем, солёной водой, древесным дымом и сладкими медовыми булочками госпожи Феррис.

К счастью или к несчастью, я знаю здесь каждое лицо.

Старик Том приветственно приподнимает трубку у швартовной тумбы, где обосновался ещё до моего рождения. Сёстры Саларно останавливаются посреди дороги, с нескрываемым любопытством разглядывают мой сундук, а потом начинают перешёптываться. Сапожник Дьюгер высовывается из дверей, чтобы спросить, взяла ли я хорошие сапожки, и сообщить, что те, которые сейчас на мне, не мешало бы смазать.

Вот ещё одна особенность Брэкенских островов: ни одно твоё дело не остаётся только твоим. Все уже несколько недель знают, что я поступила в Мортис. И за всеми этими взмахами рук и шепотками в их взглядах на меня скрывается что-то ещё – то, что я чувствовала всё лето, с тех пор как узнала о зачислении. Гордость, быть может? Или настороженность, с которой люди смотрят на то, что меняется. Здешние перемен не любят, уж это я знаю.

А может, даже зависть.

Сатурна Грейторн отправляется на материк. Отправляется стать кем-то.

А для кого-то мой отъезд, уверена, будет радостью. Одной ведьмой меньше – одной заботой меньше.

Тёмно-синий паром привязан к длинному причалу, канаты громко поскрипывают; на борту уже стоят три овцы с несколько встревоженным видом. Гибсон взваливает сундук на одно плечо и поднимается по сходням так, будто тот ничего не весит, хотя по стиснутым челюстям видно: вес у него всё-таки есть.

Он ставит сундук у перил.

– Я знаю, что ты вернёшься, но всё равно пиши ей, – говорит он, глядя на воду, а не на меня. – Сама она, конечно, читать не будет, но ей нравится, как конверт выглядит на столе. А я буду читать ей по вечерам, если позволит.

От этой мысли я с трудом сглатываю.

А потом обнимаю его, потому что не могу придумать, что ещё делать с огромным неповоротливым чувством, которое поднимается у меня в груди. Мы не обнимаемся. Он застывает, словно дерево, но в конце концов кладёт ладонь мне на спину.

– Ты отдала ей пять лет, девочка, – хрипло шепчет он. – Иди и построй свою жизнь.

Тут капитан зовёт всех на борт и, к счастью, не даёт слезам пролиться. Я стою рядом с сундуком и смотрю на Гибсона на причале. Он не машет. Объятия и взмахи рукой – не в его характере. Он просто стоит и становится всё меньше, вместе со всей бухтой Брэкен.

Я обеими руками держусь за перила, пока не начинают ныть костяшки, и смотрю, как остров Брэкен медленно исчезает из виду. Вся моя жизнь сжимается до полоски на воде.

Слёзы, которые грозили захлестнуть меня на причале, возвращаются, дразнят. Но мне удаётся их сдержать.

Ветер ранней осени холоден, и к тому времени, когда Брэкенские острова превращаются в бледное пятнышко на горизонте, лицо у меня всё равно мокрое. И я говорю себе, что это просто морские брызги.


Глава
вторая

САТУРНА

Когда плывёшь на лодке, трудно не думать о морских чудовищах. Говорят, глубинные вирмы1 водятся только в Пасти – бурлящих водах между Брэкенскими островами и Старыми Костями. Их приближение можно распознать по туману, который будто поднимается из самого моря, – во всяком случае, так гласят легенды.

Хотя за пределами Пасти глубинных вирм никто не видел, туман, наползающий на наш паром, сжимает тревогу у меня в груди в кулак. Вода здесь густого изумрудно-зелёного цвета, переходящего в черноту на глубине, где, как говорят, дно залегает так далеко, что человеку и не вообразить. Официальное название на карте – пролив Завес, но для всех остальных это просто «Переправа»: полоса солоноватой воды на стыке мелкой лагуны и глубокого моря, отделяющая плавучий город Сольяно и острова Санктум от Брэкенских островов.

Я сижу на сундуке на корме, зажав сумку между сапогами. На пароме никто не разговаривает, даже овцы не блеют. Глубина, туман, открытое море, перед которым мы беззащитны, – всё это заставляет нас смиренно молчать.

Наконец показываются острова Санктум: Скала Стража – хребет чёрного камня с рассыпанными по нему обломками маяка. За ней – Висельная коса, узкий язык гальки и солончаковой травы с тремя мёртвыми деревьями, похожими на солдат, бросивших пост. А дальше к западу – Терновый храм, поглощённый дикими кровавыми папоротниками и поваленными колоннами; он так давно лежит в руинах, что уже никто не помнит, кому он был посвящён.

Мне уже случалось переправляться здесь с папой – несколько раз, когда он вёл дела с лодочными мастерами. Я стояла на палубе, крепко сжимала его руку и смотрела на всё, разинув рот.

Туман рассеивается, и вот он, Сольяно, – один из прекраснейших и самых овеянных преданиями городов Верении.

Он вздымается над волнами так, словно древние гигантские боги протянули вниз тонкие пальцы и вытащили город со дна моря. У самой воды его опоясывает зелёно-чёрная лента, а выше город во всём доходит до крайности: слишком узкий, слишком высокий, слишком крутой, со множеством мостов, стягивающих здания, словно хирургические швы, и тесно сгрудившихся шпилей, похожих на сложенные в молитве руки. Помню, каким красивым он казался мне в детстве, как я благоговела перед его величием. Не поймите неправильно, на него и сейчас не наглядеться, но тогда я уж точно не замечала ни множества окон с закрытыми ставнями, ни того, что все они находятся на нижних этажах, ни крыс, снующих в тенях.

К моему удивлению, пока мы минуем таможенную пристань, я успеваю насчитать семь чумных масок с длинными клювами. Их носят люди, занятые обычными делами: кто-то торгуется за рыбу, двое детей гоняются друг за другом по настилу, сдвинув маски на макушки, словно шапки. Дело в том, что чума закончилась пять лет назад. Похоже, Сольяно об этом никто не сообщил.

Паром всё так же огибает цепь островов Санктум, двигаясь на юг, и слева по борту появляется кладбище Санктум: низкий зелёный остров, заросший лесом полуоблетевших деревьев, с надгробиями во мху и мавзолеями, привалившимися друг к другу, словно пьяницы. С дальнего его края изогнутый мост уходит в туман.

А там, в тумане, – остров Мортуа и священные чертоги Коллегии Мортис.

Она медленно выступает из белизны – необъятная громада древнего камня. Сначала появляется морская стена, чёрная и лоснящаяся, словно масло. Потом – аркбутаны, крыши под такими углами, что, казалось бы, не должны держаться, и сотни узких окон: одни с витражами, другие тёмные, без единого огонька, и каждое сужается кверху, словно гроб.

Это не просто университет. Нет, словно целый город решил стать одним зданием.

Больше всего удивляют даже не размеры – я слышала, что здание грандиозное, но сама его ни разу не видела, ведь южнее Сольяно не бывала, – а тишина. Откуда-то из глубины доносится приглушённый звон колокола, снаружи волны плещутся о берег, и время от времени кричат кружащие чайки. Но сотен студентов, которые якобы здесь живут, я не слышу. Словно всё это место уже много веков пустует.

Потом мы проплываем под стеной, и я вижу лица.

Это не обычные лица. Они вделаны в каменную кладку на растворе, заподлицо, как любой другой блок. Я различаю бледную белизну челюсти, свод черепа, дугу глазницы. Стоит заметить одно – и словно разом проступают все: сотни черепов вдоль линии прилива, вверх по контрфорсам, на арке над водяными воротами. Все сглажены временем, а те, что у самого моря, местами поросли водорослями.

У них наши мёртвые в этих стенах, сказала мама. Мы все в стенах.

Я встряхиваю головой и поднимаю взгляд, пока паром входит в водяные ворота. В камне над аркой, в кольце черепов, – герб университета: позолоченная окружность вокруг красной двери со стрельчатым верхом и чёрной замочной скважиной в центре; по бокам – по черепу, сверху – полумесяц, у подножия – два тёмных морозника, а снизу дугой идёт надпись: MORS JANUA VITAE.

Смерть – врата жизни.

Капитан поспешно швартуется, поглядывая на университет с едва скрываемым презрением. Потом, будто стремясь поскорее от меня избавиться, вытаскивает сундук с парома и с глухим стуком опускает на причал.

– Пожалуйста, осторожнее! – окликаю я его. Он и не представляет, какие ценности лежат внутри. В ответ лишь хмыкает, и я едва успеваю ступить на причал, как паром уже спешно отчаливает. Несколько мгновений я стою и смотрю, как он на моторе выходит из водяных ворот, направляясь дальше, чтобы высадить овец и остальных пассажиров. Я знаю, что это не единственный паром, но всё равно кажется, будто ускользает спасительная нить.

Потом за спиной кто-то кашляет.

Я оборачиваюсь и вижу двух человек, поджидающих меня там, где, готова поклясться, прежде никого не было.

Один из них, судя по ручной тележке, – носильщик. Приземистый, бочкообразный, за пятьдесят, предплечья – как окорока, усы – как бычьи рога. Он смотрит на меня, словно я часть пейзажа.

Вторая – девушка, и красивее неё я ещё никого не видела.

Она стоит чуть поодаль от него, сложив руки, прямая, напряжённая и неподвижная. Тёмные блестящие волосы напоминают лоснящиеся вороньи перья; они убраны с лица и заплетены в длинную толстую косу. На ней чёрное шёлковое платье с высоким воротом, застёгнутое до самого горла на сверкающие гагатовые пуговицы, и маленькая серебряная булавка у воротника. Кожа бледная, светящаяся; огромные голубые глаза, ресницы – как крылья мотылька, губы полные и чуть недовольные.

Уверена, что причина этого недовольства – я.

Её взгляд скользит по мне сверху вниз: платье, сумка, выбившиеся у шеи волосы, жалкие сапоги, промокшие до щиколоток, – а потом возвращается к лицу.

– Грейторн, – отрывисто произносит она.

– Это я. – Я едва заметно улыбаюсь ей.

– Веронелль Кейн. Второй курс. – Руки она не подаёт. – Нам поручают встречать новоприбывших, и в этом семестре мне досталась ты.

– Повезло же мне, – выдавливаю я. В неловких ситуациях я обычно шучу, а пока весь этот разговор чертовски неловкий.

– М-м, – произносит она, то ли задумчиво, то ли недовольно.

Она поворачивается и идёт, не утруждая себя ожиданием. Носильщик с кряхтением взваливает мой сундук на тележку и бормочет что-то недоброе о его весе; колесо скрипит.

– Пожалуйста, осторожнее, – говорю я как можно деликатнее, но он лишь щурится в ответ. Тогда я поворачиваюсь и спешу за Веронелль; сумка колотит по бедру, мокрый подол платья хлещет по щиколоткам.

За водяными воротами – коридор из чёрного камня, освещённый мерцающими свечами в железных держателях; потолок так высоко, что свет до него не достаёт. По мере того как мы идём, воздух становится всё холоднее, а Веронелль не сбавляет шага и ни разу не оглядывается.

– Ты уже пропустила вводное собрание, – говорит она, даже не взглянув через плечо. – Хотя, полагаю, это не так уж важно: ты ведь всё равно не будешь первокурсницей.

– Ой, прости, – говорю я, уже начиная теряться. – Мне сказали сесть на паром в десять.

– А я сказала им, что паромы с Брэкенских островов всегда опаздывают. Но разве меня послушали? Конечно нет. – Она глубоко и раздражённо вздыхает. – Впрочем, передо мной не извиняйся. Это тебе придётся довольствоваться моими примитивными объяснениями. Я, как ты скоро убедишься, не экскурсовод, и чем раньше смогу вернуться к учёбе, тем лучше.

Мне кажется, ничего не остаётся, кроме как снова извиниться, но я не уверена, что она меня слышит. Или слышит, но ей всё равно. Есть у меня небольшая склонность всем угождать, и её резкость эту склонность пробуждает.

Она ведёт меня через ещё один проход, и коридор выводит в огромный внутренний двор: по четырём сторонам – крытые арочные галереи, в центре – квадрат травы, посеребрённой росой; над всем этим громоздятся уходящие в туман башни. Их так много.

– Сколько здесь башен? – спрашиваю я.

– Тринадцать, – отвечает она. – Счастливое число Мортис.

Мы пересекаем двор, проходим мимо сухого фонтана и двух студентов, спорящих шёпотом на каменной скамье, – у одного из них на плече сидит ворон, – и входим в другой коридор на дальней стороне.

– Ты с Брэкенских островов, – замечает Веронелль с таким любопытством, что я понимаю: спрашивает она не просто ради разговора.

– Из Фернхоллоу.

– М-м. И поступила по результатам экзаменов, полагаю.

– Вообще-то нет, – признаюсь я. – Кажется, я никаких экзаменов не сдавала. Во всяком случае, практических. Ректор написал мне, я ответила, потом он прислал ещё письмо с новыми вопросами. Всего было, наверное, три или четыре письма. А потом меня приняли.

Она чуть замедляет шаг – всего на полшага. Оглядывается на меня через плечо, и в её глазах мелькает что-то непонятное.

– Письма, – повторяет она.

– Да.

– Ты не сдавала ни одного практического экзамена, и тебя приняли на второй курс? – Голос её теперь звучит выше.

Я могу лишь кивнуть и слегка пожать плечами.

Она снова отворачивается и несколько шагов ничего не говорит – достаточно долго, чтобы у меня запылали щёки. Не знаю, что сказала не так; знаю лишь, что ей что-то не понравилось. Позади снова громко скрипит колесо носильщицкой тележки, будто пытаясь заполнить тишину.

– Практические экзамены сдают все, – наконец говорит она. – В этом и смысл. Они отсеивают людей. Тех, кто не знает, как обращаться с магией, кто не способен с ней обращаться. Половина тех, кто приходит их сдавать, даже не рождённые Завесой. Просто начитались книг и думают, будто хотеть – всё равно что обладать даром.

Рождённые Завесой. Так в Мортис говорят о том, что бабушка называла «даром в крови». Любой может научиться зажигать свечу для мёртвых или вплетать защитные чары в дверной косяк, но всё, что выходит за эти пределы, либо есть в тебе от рождения, либо нет.

– О. – Я обдумываю её слова, но ответа, который ей понравится, у меня нет. – Ну, может, мои письма были очень хорошими?

– Может, – произносит она после долгой паузы. По тону я понимаю, что пока тема закрыта.

Мне хочется задать ещё вопросы, но я не решаюсь портить ей настроение сильнее прежнего. Я едва успела приехать, а уже пытаюсь придумать, как её расположить к себе и понравиться ей. К тому же мне не даёт покоя то, что следует из её слов. Ректор самого престижного университета в мире зачислил меня сразу на второй курс на основании одних только моих писем. Это о чём-то говорило, хоть я и не знала о чём.

И так ли уж это хорошо.

Коридор начинает подниматься по длинному пологому пандусу из стёртого камня, закручиваясь спиралью. Через каждые несколько шагов в стене – ниши. В латунных подсвечниках горят свечи, а под каждой – череп.

Я не могу отвести взгляд. Эти черепа совсем не такие, как в морской стене. За ними ухаживают, их отполировали так, что кость приобрела медовый цвет; каждый стоит на небольшой полочке с латунной табличкой, на которой указаны имя и даты. Внизу – подношения: монета, лента, сложенный листок бумаги, напёрсток, букет сушёных трав.

– Их называют Хранителями, – говорит Веронелль, наконец замедляя шаг; в голосе её мелькает благоговение. – Они умерли, служа университету. Преподаватели, учёные, несколько студентов, которые совершили что-то одновременно важное и глупое.

Умерли, служа университету. Я и не знала, что здесь имеется показатель смертности…

– Кто оставляет подношения? – спрашиваю я.

– Все. Со временем и ты будешь, когда поживёшь здесь достаточно долго, чтобы захотеть чего-нибудь от одного из них. Это не обязательно, но… – Она задерживается у одного черепа – с длинной челюстью и сколом на левом виске – и склоняет перед ним голову, словно кланяясь. – Не говори при них, если не хочешь, чтобы они запомнили твои слова. И никогда не трогай их, не оставив что-нибудь взамен. Впрочем, лучше вообще не трогай. Пока не поживёшь здесь достаточно долго.

– Почему?

– Потому что они трогают в ответ, – говорит она.

После этого она снова ускоряет шаг, и мы идём дальше. Миновав четыре пологих витка пандуса, выходим в узкий коридор, по которому тележка едва протискивается со скрипом. Потолок становится ниже, температура тоже. Свечи мерцают, когда мы проходим мимо.

– Четвёртый этаж, восточное крыло, – наконец говорит Веронелль. – Комнаты с первой по девятнадцатую. Твоя – девятая.

Она останавливается у двери, точь-в-точь такой же, как все остальные, и указывает на неё.

Носильщик отпирает дверь универсальным ключом, бросает мой сундук внутрь и прощается одним-единственным кивком. Бормочет что-то, вполне возможно проклиная меня, и уходит по коридору со скрипящей тележкой. Веронелль остаётся в дверях, пока я робко вхожу.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю