Текст книги "Темнейшее искусство (ЛП)"
Автор книги: Карина Халле
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)
– Сатурна, – предостерегает она.
– Всё будет хорошо, – говорю ей, натягивая слабую улыбку, которая никого не обманет. – Просто дай мне побыть сегодня одной.
Она долго смотрит, поджав губы.
– Если передумаешь – приходи. В любое время, слышишь?
– Приду.
Сворачиваю в свой коридор и иду в комнату.
Ночная бабочка на балке над кроватью. Не здоровается, как обычно, но, думаю, чувствует, что мне не до разговоров.
Но вместо того, чтобы раздеться или разуться, я прислоняюсь спиной к закрытой двери, прижав к ней ладони, и несколько раз глубоко вдыхаю; мысли бурлят. Знаю, что сделаю, и знаю, как мало у меня времени.
Снимаю фонарь с крюка у двери и выхожу. Нужно добраться до База прежде, чем он сядет на паром.
Глава
шестнадцатая
БАЗ
Капитан уже ослабляет кормовой швартов, когда я слышу её.
– Баз!
Оборачиваюсь, держась за поручень сходней. В этот час на причале светят лишь три фонаря на железных кольях, чуть покачивающихся на морском ветру; туман поредел настолько, что я вижу камни под ногами на двадцать шагов назад, до водных ворот. Оттуда выбегает Сатурна – ко мне, всё ещё в тапочках и чёрной мантии для Испытания поверх белой сорочки, волосы распущены по плечам.
Капитан, надо же, именно сейчас решает заговорить.
– Садитесь или нет, профессор?
– Нет…
В ответ он хмыкает, втягивая сходни, и отчаливает. Паром тарахтит в туман и исчезает прежде, чем Сатурна добегает до меня.
Она останавливается в нескольких футах, тяжело, часто дыша. На скулах полоса румянца от бега на холоде, сорочка чересчур видна там, где мантия неплотно запахнута у горла, и я изо всех сил стараюсь быть безупречным джентльменом и не пялиться. Я встречаю её взгляд, как тогда на поляне: слишком открытые, слишком живые глаза, принёсшие что-то с собой обратно.
– Вы опоздали на паром, – говорит она.
– Похоже на то, – отвечаю я, прочищая горло.
– Простите.
– Я не жалею. – Замолкаю, наблюдая, как на её лице мелькает улыбка. – Будет ещё один. Сегодня они ходят допоздна, чтобы развезти преподавателей по домам. – И хорошо, что на этом никого из них не было: стали бы гадать, зачем я так поздно разговариваю со студенткой.
– Просто… мне нужно с вами поговорить.
– Это я уже понял, – отвечаю и смотрю на школу: охрана обходит здание. Стражи Коллегии Мортис относятся к службе очень серьёзно; сомневаюсь, что в их обязанности входит следить за внеучебными интересами профессора, но лишняя осторожность не повредит.
– Только не здесь, – продолжаю я. – Сегодня на морской стене два стража, и оба знают меня в лицо. Пройдёмте со мной.
Она кивает, подстраивается под мой шаг, словно делала это сотни раз, словно мы целыми днями гуляем по школе вместе. Сгибаю пальцы опущенной руки, борясь с желанием протянуть руку и взять её за руку, будто мы и это делаем постоянно. Поднимаемся по каменной лестнице с причала вдоль внутренней стороны стены водных ворот и заходим в длинную тень восточного крыла, куда не совсем дотягивается свет фонарей.
Ночь вокруг тихая – так бывает в Мортис после Испытания: вымотанные второкурсники по комнатам, преподаватели борются с желанием вздремнуть в преподавательской, прежде чем отправиться домой. Небо Кровотечения над нами всё ещё густо-красное, как бывает при истончении завесы, но отражённого от воды света хватает, чтобы окрасить камни под ногами в приглушённую медь. Всё притихло, будто мы идём сквозь шёпот.
– Расскажите, что произошло, – прошу её. – На Испытании. Полагаю, именно это вы хотите обсудить.
Вполголоса она рассказывает всё с той минуты, как Карантис дал задание. Переход. Эмилита Видальго и название деревни – Пьетранера. Обмен. Попытка дотянуться до отца и сестры. То, что должно было быть на месте, но не было. Пока слушаю, сердце разгоняется: всё, что она говорит, соотносится с моим исследованием… не знаю как, но соотносится.
– Я изучаю это чуть больше двух лет, – осторожно говорю я. – Не знал, что это… и, честно говоря, до сих пор не знаю. Но знаю: что-то есть. Знаю, это связано.
Не останавливаясь, она поворачивает ко мне голову.
– Что вы изучаете?
– Журналы поступлений. Каждое мёртвое тело, поступившее в Мортис, записывают, и каждое покинувшее Мортис тоже. Записи хранятся в канцелярии регистратора под замком, который мне было очень легко вскрыть. В обычные годы числа сходятся. В чумные? Нет. В 1762-м не хватает пяти тел. В 1814-м – семи. Один архивист ещё до 1700 года оставил на полях: «больше, чем мы учли», но кто это написал, не знаю. Записей о предшествующей чуме у меня пока нет. С нынешней – или, дай бог, последней нашей чумы – прошло слишком мало лет для окончательных выводов, зато у меня есть график Кровотечения: год от года оно начинается всё раньше и раньше. Вы наверняка это заметили.
– И что это значит?
– Моя рабочая теория: что-то утягивает на другую сторону умерших в чумные годы, тянет уже давно, и, что бы это ни было, Кровотечение это отражает.
Она качает головой.
– Боюсь, я всё ещё не понимаю.
Останавливаемся у морской стены; я поднимаю глаза к небу и указываю на него.
– Кровотечение отражает давление на завесу, верно? Не новость, здесь все согласны. Завеса – мембрана, а Кровотечение, по сути, синяк на ней. Чем тоньше завеса, тем глубже синяк, тем виднее красное с другой стороны, кровь под ним, так сказать. По моему графику давление растёт. Каждый год раньше, а промежуток увеличивается, верно? Значит… с той стороны что-то давит. Всё сильнее и всё раньше.
Она вздрагивает, лицо бледнеет.
– Что давит?
– Не знаю, – отвечаю я, и это наполовину ложь. Действительно не знаю, но есть теории. Теории, которых она не хочет слышать и не должна, ведь отец и сестра могут оказаться жертвами. – Записи регистратора и их совпадение с началом Кровотечения говорят мне: умершие от чумы входят, но обратно не выходят. Не рассеиваются, как полагается мёртвым. Их забирают.
Её глаза становятся круглыми, как блюдца, и я понимаю, что уже сказал лишнее.
– Куда забирают?
Пожимаю плечами.
– На ту сторону. К тому, что давит с другой стороны. И чем больше оно забирает, тем сильнее давит, тем раньше небо краснеет.
Не говорю, что, по моей главной теории, там что-то пожирает умерших от чумы. Нет, не думаю, что когда-нибудь ей это скажу.
– И вы знаете это давно, – помолчав, говорит она.
– Подозревал, да. Сегодня вы подтвердили.
– И никому не сказали.
– Некому было говорить.
Я рассказал бы Роэну, но… не буду об этом. Не сейчас.
Она долго смотрит на меня, и в глазах отражается густой сливово-красный цвет проклятого неба.
– Мы не должны уметь поднимать умерших от чумы, – говорит она. – Это единственная черта, которую мы не переходим. Рената говорит, только на этом вся школа согласна. Так почему…
Я тяжело выдыхаю, провожу ладонью по лицу.
– Не знаю. Пока. Знаю: мёртвых забирают оттуда, где им положено быть. Механизм достаточно сложен, чтобы не оставлять тел, которые кто-нибудь нашёл бы. Знаю… кто бы, – едва не говорю «что бы», но сдерживаюсь, – это ни делал, у него есть доступ в Мортис как минимум три чумных цикла. Теперь знаю, что это делают с этой стороны. По журналам тела поступают, но до сегодняшнего вечера, до вашего рассказа, я не знал, что на той стороне их действительно не найти.
Она замолкает; отчасти мне неловко, что вываливаю на неё столько сведений, особенно таких личных. Но другая часть меня чувствует облегчение: больше не нужно нести всё одному.
– Тот Пустой, которого я видела в коридоре… – говорит она через минуту.
Я моргаю.
– Тот кто?
– Ах да, – говорит она с виноватой улыбкой. – Наверное, я тоже кое-что скрывала.
Мы снова идём, и она рассказывает о Пустом, которого видела в коридорах Мортис.
К концу её рассказа я увёл нас вдоль морской стены дальше, чем собирался. Мы в глубокой тени восточного крыла, там, где костяные святые гуще всего вделаны в камень: сотни черепов в кладке у линии прилива и выше, бледные на тёмной стене, скупыми искрами ловят красное небо.
– Вот блядь, – говорю я. Честно, единственно подходящая реакция на Пустого в школе.
– Да. Вполне достойно ругательства. Знаю.
Провожу рукой по волосам, пытаясь понять, что это значит. Не то чтобы Пустые здесь были обычным явлением: иногда их поднимают, своего рода побочный продукт некромантии. Но я ни одного здесь не видел. Вообще никогда не видел Пустого, и рад этому.
– И он вас увидел, – размышляю я. – И решил не нападать.
– Решил он или нет – не знаю, но вдруг я стала менее интересна, чем то, что было внизу, куда вела та лестница.
– И вы никому, кроме Авелин, не сказали? Нужно было сказать мне.
Она не отвечает. Знает, что не могла. Ведь после торжественного ужина я вёл себя с ней то тепло, то холодно.
– Ну вот, сейчас говорю, – тихо отвечает она.
Я снова провожу рукой по щеке. В голове Пустой уже встаёт рядом с графиком, с пропавшими телами, со всё более ранним Кровотечением, с открытой дверью на моей площадке. Всё пытается сложиться во что-то определённое. То, что утягивает мёртвых на другую сторону, начало оставлять что-то на этой. Один прошёл мимо неё в коридоре, посмотрел и решил не забирать. Значит, одно из двух, и мне не нравится ни то ни другое.
– Либо то, что прошло мимо вас, не ест, а только движется, – медленно говорю я, – а это было бы нечто новое. Я не слышал о Пустом, который не нападает. Либо он что-то искал, и это были не вы.
– А что искал? Они разве не безмозглые?
Я обдумываю это.
– Безмозглые. Поэтому меня и занимает: он увидел вас и решил пойти в другую сторону. Странен именно выбор. Не просто не напал – решил не обращать внимания и отправиться в другое место. Очень любопытно.
Но понятия не имею, что это значит. Может, этот был не настолько безмозглым, какими они кажутся. Первая мысль: кто-то поднял его случайно, может, даже преподаватель. Но тогда вернули бы обратно. Хетч рассказывал, что с ним такое однажды случилось. А если… если этого Пустого подняли не случайно? Если подняли и… дали указания?
Но в таком случае указание не обращать внимания на Сатурну тоже довольно странное.
Я слышу шаги на морской стене раньше, чем вижу блеск фонаря: кто-то идёт от водных ворот, неторопливо, по службе. Ночной страж на обходе.
Не думаю. Инстинктивно хватаю её за руку, тяну в нишу в стене; мы оба вжаты в тень, моя рука на её плече удерживает неподвижно. Фонарь проплывает мимо, шаги продолжаются, стихают.
Ни один из нас не двигается.
Она так близко, что я чувствую её тепло сквозь холод – немало, учитывая, как похолодало. Мантия чуть дальше соскользнула с плеча, белая сорочка ярка во тьме. Ярка и откровенна: от холода соски выступили. Господи, помоги, я не могу не смотреть.
Она ловит мой взгляд. У меня даже ума не хватает отвернуться, притвориться, что не смотрел. В этот миг понимаю: я уже не джентльмен. Вообще не знаю, кто я, кроме пылкого мужчины с мягкой, чарующей ведьмой в руках.
И я позволяю себе смотреть. Впитываю её всю.
Волосы у лица распущены, обрамляют черты волнами мерцающего красного вина; хочется убрать их назад, хотя бы ради повода коснуться лица. У неё прекрасный рот, на который я стараюсь не пялиться с первого её появления в моём классе: большие полные губы, невероятно розовые, мягкие, легко улыбающиеся.
И теперь эти губы улыбаются мне.
– Что? – спрашиваю я, вдруг охрипнув, будто из меня выбили воздух.
– Ничего, – говорит она. – Просто кое-что напомнило…
Я поднимаю брови, предлагая продолжить, и обнаруживаю, что шагнул ближе, прижался к ней.
– Вот как? И что же?
Она поднимает подбородок.
– Как вы назвали меня ведьмой.
– М-м, – произношу я и уже не могу удержаться: тянусь, отвожу от лица мягкие шёлковые пряди, заправляю за уши. Кожа одновременно холодная и тёплая; слышу, как сбивается её дыхание, когда я беру пальцами за подбородок и удерживаю. – Хотите, назову ещё раз? Или… волшебницей? По-моему, куда точнее.
– Не хочу, чтобы вы меня вообще как-то называли, – говорит она, и по её жаркому взгляду, который ни с чем не спутаешь, я понимаю, о чём она просит.
Будучи джентльменом, желая исполнить любую просьбу дамы, я подчиняюсь.
Склоняюсь к шее там, где сползла сорочка, и прижимаю губы к тёплой коже под ухом, вдыхая шафран и сахар. Её резкий вдох касается моей щеки, пульс сбоку горла бьётся под губами. Кожа на вкус – холодная ночь и сладкий пот; я размыкаю губы, не отрываясь от её кожи, пробую ещё, чувствую, как она двигается у меня в руках, и всё внимание сужается до полоски шеи под моим ртом, остаётся там.
Она стонет, кровь приливает к члену, и я не могу сдержать зверя внутри: прижимаюсь к её бедру, чтобы поняла, как я твёрд и что именно со мной делает.
С губ срывается судорожный вдох, и на миг я пугаюсь: не зашёл ли слишком далеко. Не знаю её прошлого, была ли она прежде с мужчиной, насколько она к такому чувствительна.
Потом она кладёт мою руку себе на поясницу, прижимает плашмя: ладонь на тонком льне сорочки у основания позвоночника, сквозь ткань чувствую тепло кожи и очертания тела под рукой.
Берёт вторую руку, отводит мантию и кладёт себе спереди – ладонью на тонкий лён поверх изгиба левой груди. Сосок твёрдый, как камешек; она на миг удерживает мою ладонь своей, пока я не обхватываю грудь, слегка сжимая. Голова почти кружится, пока я мну её, желая большего; большой палец скользит по соску туда-сюда, пока стоны не становятся симфонией.
Ещё раз целую ямку у основания горла, потом поднимаю голову и нахожу её губы.
Блядь.
Её рот без колебаний раскрывается под моим, вкус проходит насквозь – сладкое пряное вино; из глубины груди вырывается рокот. Рука на спине притягивает её ко мне. Её ладонь с моей груди скользит вверх, в волосы на затылке, пальцы сжимаются, крепче, и от того, как они тянут волосы, ощущение проходит по всему позвоночнику и оседает внизу.
Я разворачиваю её к костяной стене, прижимаю спиной к костям и целую, как хотел с той ночи, когда мы встретились. Сначала медленно: узнаю форму рта, что делает её язык, когда сам открываю рот ей навстречу, какой тихий звук рождается у неё в горле, если легонько прикусить нижнюю губу. Потом уже не медленно. Потом голоднее. Её рука хватается за мой сюртук спереди, поцелуй становится глубже, влажнее, жарче, пока я не начинаю дышать ей в губы, окончательно растеряв самообладание.
Отстраняюсь ровно настолько, чтобы взглянуть на неё. Глаза полуприкрыты. Губы приоткрыты, припухли от меня. Красное небо блестит в волосах.
– Блядь, – говорю я. Не вершина красноречия, но мне всё равно.
И ей, видимо, тоже. Притягивает меня к губам, словно изголодалась по мне.
Я целую уголок рта, сгиб челюсти, место под ухом, посасываю, облизываю, не торопясь возвращаться к ждущим губам. Рука скользит ниже под мантию, к тёплой коже у бедра, голой под сорочкой; я развожу пальцы у неё на рёбрах под тканью. Она дрожит под ладонью, двигает бёдрами и нарочно прижимается; следующий звук ниже, проходит прямо сквозь меня.
Кусаю её сбоку за шею. Не сильно – ровно настолько, чтобы снова издала этот звук, громче; рука в волосах сжимается, голова запрокидывается, приглашая повторить.
Я повторяю.
Знаю, следовало остановиться три поцелуя назад. Знаю, за всё заплачу. Мне всё равно. В голове наконец тихо, мысли свелись к одному – тому, что передо мной, к ней; я останусь в этом, сколько она позволит.
Возвращаюсь губами к её губам.
– Знаю, вы меня околдовали.
Её рука сжимается крепче.
– Мне всё равно, – шепчу в губы. – Даже если вы наложите ещё сотню чар, дорогая ведьма, я всё равно буду вашим.
Она смеётся у моего рта.
– Я ничего на вас не накладывала.
– Сами не знаете, а наложили.
И тут слышу вдалеке стража: сапоги приближаются, он идёт обратно.
Отстраняюсь. Она моргает, смотрит на меня снизу вверх; я прикладываю палец к её губам. Сегодня не стоит испытывать удачу: на обратном обходе страж может нас застать. Расскажет ли? Скорее нет, но опять же нельзя рисковать. Не с ней.
Беру её за руку, и мы быстро идём вдоль стены, под дверную арку – с морской стены в служебный коридор. Ловко прикрываю за нами дверь, не дав щеколде щёлкнуть.
С этой стороны служебный коридор в этот час тёмен, не освещён, кроме одной свечи в держателе в дальнем конце: света едва хватает разглядеть камни. Я тяну Сатурну на два шага глубже в тень, прижимаю к стене и снова целую, потому что не могу быть так близко и не целовать. Она тянет меня к себе за лацканы сюртука, моя ладонь опускается к бедру, я медленно начинаю приподнимать подол её сорочки, собирая ткань в ладони. Хочу касаться её везде.
Уже собираюсь снова припасть губами к шее, когда слышу голоса.
Мужские, два, негромкие, где-то впереди в коридоре. Приближаются к нам, но их ещё не видно.
Я закрываю ей рот ладонью, чтобы молчала как мышка; её глаза поднимаются к моим в темноте. Она кивает, поняв, и я убираю руку, увожу её с собой глубже в тень, в нишу на повороте, прижимая её к стене.
Голоса ближе.
– …на причале, мне сказали.
Один голос знаю прекрасно: годами слышал, как он утверждает меня в должности, удовлетворяет просьбы; однажды спросил, что я собираюсь делать со своим мёртвым ассистентом, выслушал мою ложь. Лэр Карантис.
А второй голос незнаком.
Низкий, глубокий, с акцентом дальнего запада, где-то ближе к Священному городу. В нём тишина человека, которого слушают без необходимости повышать голос.
– Он ушёл довольно быстро, – говорит другой голос. – Обычно уезжает на последнем пароме, верно?
– После Испытания его и правда что-то беспокоило.
Другой голос на миг замолкает. Потом произносит:
– Он присматривается к тому, к чему не должен.
– Мы знаем.
– Вопрос – как близко вы его подпустите?
– Поймём, когда увидим, – отвечает Карантис.
– Он не может мыслить трезво. Эта девчонка Грейторн… осложнение. Должен бы лучше понимать.
Сатурна у меня на груди совершенно замирает.
– Что вы хотите, чтобы было сделано? – спрашивает Карантис.
– Пока ничего. Наблюдаем. Дайте ему неделю. Потом посмотрим.
– А девушка?
– Она – отдельное дело.
– Я ею займусь.
– Вы ею давно занимаетесь.
Снова раздаются две пары шагов; я втягиваю воздух, молюсь, чтобы нас не нашли. Они проходят мимо входа в служебный коридор, не сворачивая, проходят ещё двадцать шагов, поворачивают в другой проход и исчезают.
В коридоре тихо.
Я долго не двигаюсь. Она тоже. Стоим во тьме, я слушаю поверх собственного пульса, не возвращаются ли; когда уверен, что нет, опускаю руку со стены, смотрю на неё сверху вниз.
– Вы их видели? – спрашиваю едва слышно.
Она медленно качает головой.
– Но один голос показался знакомым.
– Какой?
– Не Карантиса.
– Помните, откуда его знаете?
– Пока нет. Где-то. – Брови чуть сходятся, словно она пытается сложить всё вместе, потом досадливо опускаются. – Вспомню – пойму.
– Здесь нельзя говорить, – произношу я. – Нужно проводить вас до комнаты.
– Я была бы рада.
– Лучше задним путём, – говорю ей, беря за руку. Пока стояли в нише, в тело вернулся холод, и на этот раз он полезен: отчасти восстанавливает то, что поцелуи разрушили. Голова чуть проясняется. Вывожу нас из служебного коридора, быстро поднимаемся по задней лестнице почти в темноте. Она легко поспевает, тапочки тихо шлёпают по камню. К счастью, никого не встречаем и останавливаемся у её двери.
Некоторое время оба молчим. Адреналин начинает отпускать, и я пытаюсь осмыслить случившееся… а потом то, что случилось следом.
Не находя слов, я поднимаю её руку, которую всё ещё держал, поворачиваю ладонью вверх. Касаюсь губами внутренней стороны запястья, чувствую пульс, потом выпрямляюсь.
– В понедельник, – говорю я. – После занятия. Надо ещё поговорить. Посмотрите мои записи. – Говорю с излишним пылом и вдруг понимаю: выгляжу профессором-заучкой или учёным, которому не терпится поделиться великим открытием.
Но, если её это отталкивает, она не показывает.
– В понедельник, – улыбается она.
– Если понадоблюсь раньше – ищите в библиотеке. В склепах. В преподавательских комнатах. Когда я в Мортис, в любой час любого дня буду в одном из этих трёх помещений.
Она кивает. Смотрит на мои губы. Шагни она сейчас ко мне – я уведу её за дверь и до рассвета не выйду. Думаю, она тоже это знает.
Увы, она не делает шага.
– Доброй ночи, Баз, – говорит она.
– Доброй ночи, Сатурна.
Она исчезает за дверью.
Глава
семнадцатая
БАЗ
На следующее утро приходится плыть в Сольяно. К счастью, в квартире дверь остаётся запертой, следов проникновения нет. День провожу за столом, не обращая внимания на тень в углу, добавляю Пустого к графику – в новую пятую колонку, под буквой E – «есть». Когда заканчиваю, перо дрожит, мысли несутся. Два часа паршивого сна – и на рассвете я снова на пароме в Мортис.
План – остаться в школе на всю неделю. В собственной квартире мне не слишком спокойно, а Пустой был внутри этих стен, и я хочу знать, вернётся ли. Конечно, причина не только в этом. Если честно, Сатурна Грейторн тревожит куда больше, просто потому, что мне хочется быть рядом как можно чаще. Разумеется, на случай, если что-нибудь случится.
Как бы то ни было, никто не запрещал оставаться в Мортис, и никаких правил о том, как долго преподаватели могут занимать комнаты, нет, но Хетч замечает. Конечно, Хетч замечает.
– Вы всё ещё здесь, – отмечает он, глядя на меня поверх очков в длинной галерее во вторник вечером.
– Всё ещё здесь, – отвечаю с деланой улыбкой.
Ждёт продолжения. Я молчу.
– Последний преподаватель, который так часто оставался на ночь, тогда разводился с женой. Старина Тим Хеклберри. У вас ведь нет тайной жены, Вейл?
Я посмеиваюсь.
– Пока ни одна женщина не была настолько глупа, чтобы оказать мне эту честь.
Он хмыкает, возвращается к газете.
– Ну что ж, значит, нас двое.
Хотя прислуга готовит постель ко сну, я почти не сплю. В голове всё больше того, что ни в одну колонку не впишешь.
Разговор на морской стене снова и снова возвращается. Два голоса во тьме: Карантис и тот мужчина говорили негромко, но свободно, не ожидая, что в том углу школы кто-то подслушает. Баз становится проблемой, сказал незнакомец или по крайней мере намекнул.
Он присматривается к тому, к чему не должен.
Они имели в виду Сатурну? Или моё исследование?
Знаю, Карантис подозревает в ней нечто необычное: должен был знать с тех пор, как принял без практических испытаний. Я всегда считал это странным – скорее намеренное взращивание, чем административная оплошность. Вопрос, знают ли они, что она ведьма.
Если знают – она в опасности.
Если не знают – в опасности другого рода… такой, в какую попадаешь, если слишком долго слишком интересен не тем людям.
Ещё я её поцеловал.
Это тоже здесь, под проблемой Карантиса, Пустого, поступающих и выходящих тел. В сравнении не такая уж страшная проблема, конечно. Остальное – графики: в теории решение есть, даже если на практике не даётся.
Но Сатурна – не график.
Не исследование.
Она волшебница, магией пробралась между рёбер, прямо к сердцу, заставляет его биться слишком часто и захватывает мысли, пока все они не сводятся к одному желанию – сосредоточиться на ней.
Пока не сводятся к одному: снова её поцеловать.
Хочу прижать к стене в тёмном коридоре и повторить, хочу гораздо большего.
И всё же…
И всё же ничего не будет, потому что я её профессор, а она моя студентка; вдобавок ведьма в школе, где за это её бы отчислили. Худшее, что могу сделать для её безопасности, – ещё очевиднее показать, что не могу отвести глаз.
Я переворачиваюсь, смотрю в потолок.
Карантис сказал «я ею займусь» так, будто она уже ему известна, будто фигура на доске, которую он давно передвигает. Не знаю, что это значит, угроза или что-то ещё; спросить не могу, не подтвердив, что подслушивал в том коридоре, а тогда, наверное, выяснится и то, что я был не один.
Знаю лишь одно: дальше нам обоим нужно быть особенно осторожными.

В среду ночью нахожу письмо.
Я в архиве после полуночи, разбираю старую переписку регистратора в углу, куда никто не заходит; достаю с полки пакет пыльных бумаг. Внутри семь писем, одно недописанное, и оно написано рукой женщины по имени Розалина Фарадей.
Розалина Фарадей – Хранительница на пандусе, это я знаю, но табличку особенно не разглядывал. Поживёшь здесь подольше – и все Хранители становятся частью обстановки.
Письмо датировано летом 1761 года.
Дорогой друг,
Пишу, потому что не знаю, кому ещё писать. Последние три недели в Мортис гостит посетитель, поселившийся в личных покоях ректора по личному приглашению ректора. Он с запада, от дорог, ведущих к Священному городу, и приехал наблюдать. Что именно – не уточняется. Он не учёный. Не священник, хоть и приняли его как священника. Ни на одном занятии не был.
Из прежних писем ты знаешь, что я семь лет веду реестр. Я знаю, как выглядят числа в обычный год. В этом году они выглядят не так. Приходящие к нам мёртвые – не те, что уходят, и расхождение началось на той неделе, когда приехал посетитель.
Здесь я ни с кем не говорила. Один раз написала в Столицу – ответа не получила. Спрашивала старых Хранителей на пандусе, что они знают, но большинство не отвечает. Отвечающие не дают ничего полезного. Думаю, их заставили замолчать.
Кажется, я наблюдаю магическую работу, для которой у меня нет названия. Про себя стала называть её вытягиванием. Думаю, она тянется на ту сторону. Думаю, тянется туда и сейчас, пока я пишу, и что тянется уже дольше, чем любой из нас здесь пробыл. Думаю, посетитель не сам это делает, а приехал наблюдать, как делают. Кто – пока не знаю.
Напишу ещё, если смогу. Если больше от меня не будет вестей, не ищи. Прочти и сожги эти письма.
На этом письмо обрывается. Подписи нет.
Листаю записи. Розалина Фарадей умерла осенью 1762-го. По-видимому, чахотка. Ничего необычного.
Откидываюсь на спинку стула, обдумываю. В графике у меня в голове сами добавляются ещё три строки. 1762-й. Недостача пяти тел. Посетитель. Столица, которая не ответила. Вытягивание.
Думаю о Сейбл на поляне в Нокс Анима, о том, как она открыла рот и заговорила чужим голосом, и стараюсь не содрогнуться. Небо – кожа, натянутая на рот. Рот давно открыт. Он всё ещё голоден.
Складываю письмо обратно в пакет и возвращаю его точно на прежнее место, в то же положение, с каталожной биркой, повёрнутой так же, как она лежала под пылью. Потом в темноте иду в преподавательские комнаты, на пандусе прохожу мимо Розалины Фарадей и останавливаюсь у её колыбели. На миг кладу ладонь на латунь, не касаясь черепа.
В эту ночь тоже не сплю.
В среду – занятие на кладбище. Второкурсники у моста; я спускаюсь из длинной галереи с фонарём и записями, сумеречное небо мутно-сливовое, и у моста Карантис.
Его никогда не бывает у моста перед занятием на кладбище. Чёрная мантия, капюшон откинут, он рядом с Хетчем, что-то обсуждает, но смотрит на моих студентов.
Особенно на Сатурну: стоит среди остальных в жёлто-зелёном платье, оттеняющем огонь волос.
Рука крепче сжимает фонарь.
Он подходит к группе, поднимает руку ладонью вверх и любезно произносит:
– Грейторн. На пару слов.
Сатурна, Холлуорд и Кейн тревожно переглядываются, и она идёт к нему.
Карантис отводит её от группы – не настолько далеко, чтобы я не видел, но достаточно, чтобы не слышать. Склоняет к ней голову, что-то говорит. Его лицо, как всегда, бесстрастно, а у неё такое, каким бывает, когда она сосредоточена на том, чтобы тоже ничего не выдать.
Я уже иду к ним, прежде чем успеваю себя остановить.
Рука сжимает мой локоть.
– Осторожнее, профессор.
Опускаю глаза: Нелль у плеча. Отошла от группы, держит меня за локоть легко, крепко и совершенно недвусмысленно, а смотрит на мост, не на меня.
Слежу за её взглядом и успеваю увидеть: Карантис выпрямляется, ненадолго кладёт ладонь Сатурне на плечо – сперва кажется по-отечески, но я знаю, что здесь больше смысла, – поворачивается и идёт в Мортис, по пути мимо меня. Его глаза находят мои, на секунду удерживают, и я почти вижу, как он делает мысленную заметку: наверное, замечает, что я собирался подойти и влезть в их дела.
Сатурна возвращается к группе. Лицо сдержанное, спокойное, но на меня не смотрит.
– Ну что, идём, занятие начинается, – говорю всем, когда выходим на мост к кладбищу.
Занятие проходит неплохо. Для упражнения в чтении я разбил всех на пары; Сатурна, похоже, хорошо справляется вместе с Эмброузом.
Через час звучит колокол, студенты собираются.
– Грейторн, прежде чем уйдёте, на пару слов, пожалуйста, – окликаю её.
Некоторые, уходя, оглядываются, но я не обращаю внимания и сохраняю как можно более профессиональное выражение лица.
Сатурна кивает.
– Хорошо.
Остальные один за другим возвращаются по мосту, на кладбище остаёмся лишь мы, ворота в конце моста закрываются с одиноким скрипом.
Она выжидательно смотрит.
– Чего хотел Карантис? – спрашиваю я.
– А. Сказал, ему любопытно, что я видела за завесой на Испытании. Сказал, чувствует: в этой истории есть кое-что ещё.
Я хмурюсь.
– Только это и сказал?
– Да, именно этими словами.
– А вы что ответили?
– Что я назвала Пьетранеру и дала полный ответ, и не понимаю, чего ещё он хочет. Он сказал, что не намекает, будто я сделала что-то не так. Сказал, что спрашивает из академического интереса. Сказал, если вспомню что-нибудь ещё, могу в любое время прийти к нему в кабинет и обсудить это.
– М-м, – размышляю я. Нет, мне совсем это не нравится, особенно после подслушанного той ночью.
Я долго смотрю в землю: посмотрю на неё – и сделаю то, чего ещё не решил делать.
– Вы ему больше ничего не сказали?
– Нет. А зачем? Что я скажу?
Пожимаю плечами.
– Не знаю. Наверное, просто… паранойя. Я тревожусь за вас, Сатурна. Боюсь, он знает.
– Да уж, нас таких двое.
Она не сдвинулась. Стоит между двумя надгробиями, фонарь сбоку, волосы выбились у лица, как на причале. Щёки и нос розовые от холода, губы чуть приоткрыты, влажные, мягкие и…
Вопреки всему, что я себе говорил о том, как отчаянно нужно держаться от неё подальше, я делаю ровно наоборот, мать его.
Шагаю к ней, обхватываю ладонью лицо. От прикосновения её веки трепещут и закрываются, фонарь у ног освещает нас снизу.
Сейчас я переступлю черту – и, кажется, назад уже не вернусь.
И мне всё равно.




























