444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Карина Халле » Темнейшее искусство (ЛП) » Текст книги (страница 12)
Темнейшее искусство (ЛП)
  • Текст добавлен: 16 ноября 2026, 09:00

Текст книги "Темнейшее искусство (ЛП)"


Автор книги: Карина Халле



сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 19 страниц)

Глава
восемнадцатая

САТУРНА

Ладонь База у меня на щеке.

Не знаю, что он собирается сделать, а потом знаю: ещё не успела додумать, как его губы уже на моих.

Это не тот поцелуй у морской стены. В том ещё были осторожность, неуверенность – хотя бы поначалу. В этом – сплошная решимость. Его рот горячий, раскрытый, влажный, рука на затылке уже притягивает меня, и всё самообладание уходит с одним выдохом.

Я отвечаю. Не ответить невозможно.

Хватаюсь за сюртук спереди, тяну; он резко, стремительно склоняется, руки разом везде – на талии, бедре, пояснице, – прижимают так, что сквозь шерсть сюртука и платье я чувствую его во всю длину. Прижимаясь ко мне, он твёрд как камень. Твёрдый и несколько пугающий.

Но я всегда готова принять вызов.

С глухим звуком он ведёт меня назад, пока я не упираюсь задом в надгробие; придавливает к нему бёдрами, не отрывая губ, поднимает руку к горлу – большой палец у челюсти, остальные сбоку шеи, держат там, где ему нужно. Собственнический жест, и, судя по жару между ног, мне это, оказывается, нравится.

– Баз… – шепчу в его губы.

– М-м, – отвечает он; губы уже у уголка моего рта, потом на челюсти, потом под ухом, где он, похоже, так любит целовать.

– Мы на улице, – выговариваю сквозь судорожный вдох, когда он прикусывает мочку, посылая по мне новый ток желания.

– Неужели? – Он забавляется.

– Если кто-нибудь…

Он целует, не дав договорить, глубже, влажнее, язык ищет мой; от этого поцелуя пальцы ног в сапогах поджимаются. Он знает, ему всё равно, и сейчас мне тоже. Именно это безрассудство, эта дикость будят что-то в глубине меня, желание нарастает.

Его губы спускаются на шею сбоку, он кусает – не сильно, но достаточно, – и с губ срывается стон. Повторяет ниже, в ямке у основания горла, и я уже не сдерживаюсь. Пальцы скользят по открытой ключице, тёплые на холоде, вниз.

Находит грудь сквозь платье. Обхватывает ладонью. Большой палец проходит по соску через ткань, я выгибаюсь навстречу, а он издаёт у моего горла звук, который проходит прямо сквозь меня, до самого низа.

– Блядь, – говорит он. – Как ты…

Не заканчивает. Рука с груди спускается по боку, находит подол; он собирает его в кулак, поднимает, и кладбищенский холод ударяет по ногам. Ладонь под подолом скользит по бедру снаружи, а меня уже трясёт, хотя до самого верха он ещё и близко не добрался.

Пальцы находят внутреннюю сторону бедра.

Скользят выше, выше; ладони тёплые, мозолистые.

Он чувствует, что я влажная.

В груди у него рокочет низкий грубый звук, лицо словно просит пощады. Прижимается лбом к моему лбу, пальцы скользят по мне, медленно, намеренно, и колени дрожат. Приходится откинуться на надгробие, чтобы удержаться.

– Ты волшебница.

Пальцы повторяют движение.

Он стонет.

– Вы насквозь мокрая.

Снова целует, сильно, пальцы находят нужное место и принимаются за работу; в кладбищенской тишине звук влажный, непристойный.

Он умеет. Ужасно хорошо умеет. Впрочем, чего ещё ждать: я видела на занятиях эти длинные умелые пальцы, уверенность и властность в каждом движении.

– Вот здесь, да? – спрашивает он, когда пальцы трут и надавливают именно там, где надо.

Киваю у его щеки, не в силах выговорить ни слова.

– Открой глаза.

Я открываю, он чуть отстраняется, смотрит в упор, золотые глаза горят.

– Смотри на меня, когда будешь кончать, – хрипло требует он.

– Да, профессор.

О, ему нравится. Он криво усмехается, вводит два пальца, продолжая работать большим сверху, и я вот-вот кончу, он знает. Не отводит глаз, пока это не становится слишком сильным, пока меня не уносит – словно утягивает в море, – и я крепко зажмуриваюсь, тело теряет всякую власть над собой.

За глазами вспыхивают звёзды, я кончаю на его пальцах, раскрыв рот у его рта; вырвавшийся звук уходит ему в рот. Его ладонь не останавливается, пока я не перестаю дрожать вокруг пальцев.

Я оседаю, опираясь спиной на надгробие.

Он медленно вынимает пальцы, подносит ко рту, берёт в рот, пробует.

Боже. Мужчина доводит меня до оргазма не впервые, но впервые мужчина сам хочет узнать мой вкус. Антон в конце концов справился с первым после множества неловких попыток в лодочном сарае его отца. Второго он не хотел ни разу.

Баз не отрывает от меня глаз, облизывая пальцы так, что по мне проходит новый толчок желания, хотя ещё секунду назад тело было обессилено.

– Боже, ты на вкус… – Не договаривает. Целует вместо этого; я чувствую на его губах собственный вкус, и это тоже проходит сквозь меня.

– Повернись, дорогая, – бормочет он, отстраняясь.

Берёт обеими руками за бёдра, разворачивает спиной к себе, так что я держусь за верх надгробия, потом поднимает платье до талии, удерживает одной рукой на пояснице; за спиной слышу, как он возится с застёжкой брюк. Холод щиплет ноги и зад, дрожу и от него, и от предвкушения.

Это происходит.

Это и правда происходит.

Все дни на его занятиях, когда я гадала, каково это было бы; все ночи в постели, когда позволяла ладони скользнуть между ног, представляя его, нас вместе. Но даже воображение не предсказало, что всё случится так – ещё и на кладбище.

Хотя, наверное, очень уместно.

Я чувствую его сзади у бедра – длинного, твёрдого, горячего, – и все мысли покидают голову.

Он больше, чем я представляла, даже больше, чем почувствовала прежде, и восхитительно горячий. Один раз медленно, намеренно проводит всей длиной по моей влаге, и тело начинает извиваться от желания.

– Ах, моя дорогая ведьма. Хочешь ещё, правда?

Я издаю сдавленный звук, означающий только «да».

Он надавливает мне на спину, меняет угол, потом опускает руку, сжимает бедро так, что завтра будут следы пальцев. Сзади чувствую его; он действует другой рукой.

Он входит.

А я не могу дышать.

Движется достаточно медленно и ровно, чтобы я ощущала каждый дюйм: растягивает, раскрывает шире и шире. В горле срывается сдавленный звук; на полпути он замирает, ругается себе под нос.

– Блядь, тугая, как тиски.

Знаю. И он почти слишком велик для меня.

Но у моего тела свой ум, и ум весьма порочный.

Я подаюсь назад, и он скользит глубже, заставляя ахнуть.

– Не двигайся, – ворчит он.

Не могу не улыбнуться.

– Думаешь, теперь я начну тебя слушаться?

– Сатурна.

– Ещё, – говорю я, снова подаваясь назад. – Хочу, чтобы ты весь был во мне.

Он опять ругается, входит до конца, и я полна, как никогда прежде; пальцы вжимаются в камень. На миг ждёт, весь внутри меня, у обоих сбилось дыхание.

– Ох, блядь, – хрипит он. – Не знаю, оправлюсь ли. Ты околдовала меня своим телом и разумом, моя волшебница.

Потом начинает двигаться.

Он не нежен, он что-то другое, кто-то другой. От того мужчины, который приходит в склеп с костяным свёртком под мышкой и говорит отрывисто, сейчас на этом кладбище нет и следа. Сейчас он зверь, что томится под поверхностью, дьявол, который всё это время прятался за невозмутимым лицом. Одна рука на затылке, другая на бедре, он трахает меня, вжимая в надгробие; дыхание у уха грубое, неровное, говорит что-то, что лишь наполовину слышно сквозь стук собственного сердца.

– Видела бы ты то, что вижу я, как хорошо ты меня принимаешь, – почти рычит он.

Я издаю звуки. Не знаю какие.

– Вот так. Раскройся для меня. Боже, ты… ты такая мокрая, блядь.

Он входит глубже.

– Ты словно рай, дорогая. Словно грех завернутый в шёлк.

Толкается сильнее.

– Если бы ты только видела то же, что я: как мой член исчезает в тебе, как ты держишь меня, будто нам предназначено соединяться именно так. Блядь…

Я ахаю, воздух выбивает из лёгких, когда он входит до самого основания.

– Чувствуешь меня, волшебница? Чувствуешь каждый твёрдый толстый дюйм заполняет тебя?

Пытаюсь ответить, но крик вырывается изо рта в кладбищенскую тишину.

Рука тут же оставляет шею, закрывает рот.

– Тихо, – шипит он.

Я киваю в ладонь.

– Тебя на другом берегу услышат. Тихо, ведьма.

Ладонь остаётся на месте, он продолжает трахать меня, медленнее, глубже; шлепки тел достаточно громки, чтобы разбудить мёртвых – тех самых, что повсюду у нас под ногами. Всё это время я думала, что нас здесь двое, но теперь понимаю: мы выступаем перед зрителями, которые редко отвечают.

Ладонь всё ещё на рту. Другая рука с бедра скользит по пояснице в волосы; наматывает их на кулак, тянет так, что голова откидывается, позвоночник выгибается, он входит на долю глубже, и всё, я пропала, мне конец, я вот-вот оставлю всё позади.

– Вот так, хорошая девочка. Вот так. Кончай на моём члене, как послушная ведьмочка.

Тело слушается прежде, чем разум успевает понять. Вмиг та волна снова возвращается, меня затягивает, я кувыркаюсь, извиваюсь в каком-то другом мире, конечности без костей, лёгкие без воздуха.

Он отпускает волосы. Ладонь опускается на зад, шлёпает по чувствительной коже – сильно, жгуче, – как раз когда я кончаю.

– Вижу, понравилось, – хрипло говорит он, голос повышается от удовольствия.

Киваю. Издаю звук. Я почти не здесь.

Он повторяет, на этот раз сильнее.

Звук становится громче. Он трахает меня быстрее, двигается дико, совершенно по-звериному. Ладонь, которая шлёпала, снова на бедре, держит неподвижно, пальцы впиваются в чувствительную плоть; он берёт меня, берёт изо всех сил, пока я ещё пульсирую вокруг него.

– Блядь, как ьы… я не могу… – стонет он.

Опускает руку между ног, пальцы находят набухшее место, над которым работали прежде; сохраняет ритм бёдер, добавляет пальцы спереди – вместе это невыносимо, я снова кончаю, сильно, в третий раз, пульсируя под его пальцами и вокруг члена одновременно, пока колени не подгибаются.

Он ловит, притягивает спиной к груди, не даёт упасть, продолжает трахать сквозь оргазм; он кусает меня за шею сбоку, я дрожу, он не даёт мне рассыпаться, обхватив талию одной рукой.

Издаёт дикий, мучительный звук, которого я не забуду даже в самых порочных снах, и замирает, весь погрузившись в меня; я чувствую, как он кончает. Пульсирует внутри, горячий, толстый, всё это время остаётся во мне. Лоб между лопатками, раскрытая ладонь на бедре. Всё тело дрожит у моего.

Долгое мгновение оба не двигаемся; слышно только наше рваное дыхание, вырывающееся облачками в воздух.

Кладбище молчит. Мёртвые молчат. Небо над нами цвета синяка, холодный воздух уносит пот с кожи.

Он медленно выходит, и я не могу удержать тихий жалобный звук, лишившись его.

Осторожно вытирает меня внутренней стороной сюртука.

Потом опускает платье, мягко разворачивает за плечи. Поправляет лиф, натягивая обратно на грудь, целует в лоб. После только что случившейся звериной ярости эта нежность совершенно обезоруживает.

Молча смотрим друг на друга, пытаемся снова понять мир. Будто всё изменилось, по задней стороне шеи тонкой струйкой стекает страх: не знаю, что дальше.

Наверное, вернувшись, нужно заварить чай. Тот, который научила заваривать бабушка. Тот, который каждая островная ведьма умеет делать к двенадцати годам, чтобы не забеременеть. Тогда хотя бы одним страхом станет меньше.

Я прислоняюсь лбом к его ключице, делаю успокаивающий вдох.

Он кладёт ладонь мне на затылок.

Сумерки уступили красной ночи, вся зелень стала оттенками серого. За лагуной Мортис светится длинными тёплыми окнами. Будто другой мир. В каком-то смысле хочется остаться среди могил с его семенем внутри и создать новый мир прямо здесь.

Но он хватает меня за руку, тянет к краю кладбища и сразу отпускает, стоит выйти на мост. Тому, что было между нами, переходить нельзя.


Глава
девятнадцатая

САТУРНА

Просыпаюсь в теле, которое узнаю лишь наполовину.

Я спала крепко – так, как не спала уже несколько недель, как бывало в детстве, когда в мире всё было хорошо, а Морена прижималась ко мне в постели. Сквозь ставни льётся золотисто-розовый свет позднего утра; завтрак давно прошёл. Простыни обвились вокруг бёдер. Волосы выбились из косы и разметались повсюду.

Долго лежу, просто осмысливая всё, что случилось прошлой ночью.

Всё болит. Приятно. Самым лучшим образом. Нежная кожа на заду, куда дважды опустилась его ладонь, внутренняя сторона бёдер, места на шее, где он кусал. Горло немного саднит там, где он держал. Провожу ладонью по себе под простынёй, и словно ношу чужое тело – с ним делали то, чего с моим прежде не делали, и делали очень хорошо. Медленно выдыхаю и смеюсь. В груди разливается радость – опасное чувство.

Вчера я вернулась со всклокоченными волосами, в измятом платье, неся его домой в каждой частице себя; я всё же смогла подбросить несколько поленьев, разжечь огонь, нагреть воду и заварить свой особый магический чай – из болиголова и ежевики. Выпила его, стоя у окна, глядя в перепончатое небо, и дала ему всю ночь действовать на моё тело.

Меня охватывает внезапная гордость: я применила заклинание, пусть даже из тех, которыми пользуются садовые или кухонные ведьмы. С тех пор как поступила сюда и стала всё скрывать, я чувствовала, как всё дальше отдаляюсь от этой части жизни.

Потом мысли поворачивают в другую сторону, и я не могу не думать о нём. О звуке, который он издал, впервые войдя в меня. О том, как ладонь закрыла мне рот. О его горячей, заполняющей меня тяжести, когда он кончал внутри, и дрожи, охватившей его после. О его лбе между моими лопатками. О том, как осторожно он вытирал меня внутренней стороной сюртука.

Я испортила его сюртук.

Утыкаюсь лицом в подушку и позволяю себе улыбнуться, хоть раз прочувствовать всё, а не поскорее проскочить через чувства.

Потом встаю.

Надеваю халат и домашние туфли, иду по коридору в купальни, набираю ванну, для верности добавив немного оставшегося чая. Моюсь осторожно – появились новые чувствительные места, – а закончив, чувствую себя порозовевшей, сияющей и новой.

Выбираю платье, которое, я знаю, мне особенно идёт: тёмно-фиолетовое, с кружевами пыльно-серого цвета. Укладываю волосы в свободный пучок. Смотрю в маленькое зеркало у умывальника. В ответ смотрит женщина с румянцем на лице – такая открытая, какой не была со времён Фернхоллоу, а может, и вовсе никогда. Уж точно я не видела себя такой последние пять лет.

Сегодня моя цель – найти База. Кем бы мы теперь ни были друг другу, всё началось прошлой ночью на кладбище, и мне нужно увидеть его лицо при свете дня, узнать, что он думает о том же, о чём я: что что-то изменилось, пути назад нет, да и незачем нам возвращаться к прежнему. Я понимаю риск того, что мы сделали, последствия отношений, понимаю, что их, возможно, придётся таить и скрывать до самого моего выпуска. Но это не значит, что они того не стоят.

Сначала иду в библиотеку – вероятнее всего, он там, – но его нет.

По пути обратно к пандусу прохожу мимо коридора преподавательских покоев. Замедляю шаг, делая вид, будто смотрю на Хранительницу на площадке – череп Серафины Милано, от которой веет чем-то добрым, – и слежу за дверью покоев. Внутрь заходить не собираюсь, но стою снаружи достаточно долго, чтобы решить: если он там, то, наверное, спит.

Потом проверяю склепы.

Там холодно, пусто и жутко.

Долго стою в дверях, глядя на плиту, и маленькая пружина тревоги, что всё это время сжималась во мне, затягивается ещё на пол-оборота. Он может быть где угодно. Возможно, даже вернулся в Сольяно.

Возвращаюсь в комнату, сажусь на кровать, сложив руки на коленях; мотылёк пытается завести со мной светскую беседу, но я слишком рассеянна, чтобы поддержать её. Дважды читаю одну и ту же страницу, не усвоив ни слова. Встаю, хожу взад-вперёд, свет движется по полу, за окном утро сменяется полуднем. Тревога делает ещё один оборот.

Решаю проверить склепы во второй раз.

На этот раз он там.

Масляные лампы и свечи горят. Набор лежит на плите, раскрытый. Баз стоит на своём обычном месте у изголовья; когда я открываю дверь, наши взгляды встречаются.

На миг я расплываюсь в широкой глупой улыбке. Ничего не могу с собой поделать.

Потом вижу его лицо.

И холодею.

Выглядит он ужасно: тёмные круги под глазами, странно бледная кожа. Но куда страшнее его взгляд: от него живот сводит ужасом.

Улыбка гаснет.

– Здравствуйте, – говорю я, вдруг чувствуя неловкость, словно зря сюда пришла.

– Закройте дверь, – говорит он твёрдым, но бесцветным голосом.

Закрываю, сердце в горле. Щелчок защёлки отдаётся по всей комнате.

– Ты в порядке? – спрашиваю. – Ты как будто…

– Пожалуйста, сначала выслушай меня.

Мои брови ползут вверх. Вот как? Значит, так всё и будет?

Подхожу к плите, становлюсь напротив него и жду; всё тело покалывает.

Он на меня не смотрит, и от этого ещё хуже.

– Прошлая ночь, – начинает он, опустив голову так, что волосы падают на лицо, – была ошибкой.

Всё во мне замирает, к горлу поднимается кислый вкус.

– Что? – тупо говорю я. – В каком смысле?

– Я сказал, это была ошибка, – повторяет он жёстче и на миг вскидывает взгляд: ровно настолько, чтобы я увидела, как холодно и серьёзно он говорит.

– Хорошо, – неуверенно отвечаю я. Сглатываю желчь. – Ты считаете, это было ошибкой. Осмелюсь спросить почему?

Он вздыхает, выпрямляется, проводит рукой по лицу.

– Я твой преподаватель. Ты моя студентка. То, что произошло прошлой ночью, не должно было произойти и уж точно не может повториться. Я беру на себя ответственность, да. Ответственность моя, не твоя. Я воспользовался ситуацией, занимая положение, которое даёт мне власть, и исправлять это мне. Вот как мы это исправим… – Он смотрит мне в глаза. – Мы этого не повторим. Вернёмся к академическим, учебным отношениям. С этой минуты.

– Но на самом деле ты так не думаешь.

– Думаю.

Я качаю головой.

– Тебе страшно. Это естественно. Мне тоже было страшно поначалу, знаешь. Но, думаю, у нас может получиться. Думаю, то, что мы чувствуем друг к другу, хотя бы то, что я чувствую к вам, стоит риска. Думаю, стоит… попробовать, – я уже лепечу, и голос звучит отчаянно. – Думаю, нам просто нужно время, чтобы понять, как всё устроить, а потом – как сохранить это в тайне. Однажды я выпущусь, и проблемы больше не будет. Тогда сможем быть вместе, и…

Умолкаю, поняв, как это звучит. Не просто отчаянно – наивно. Хочу убедить его, хочу повернуть разговор в другую сторону, хочу, чтобы он понял: я права, а он нет.

Но теперь, когда слова сказаны и он смотрит на меня почти с жалостью, я понимаю: возможно, я всё поняла неправильно.

Это я считаю: за то, что у нас есть, стоит бороться. Это я хочу быть с ним несмотря ни на что, вижу наше возможное будущее.

А он, может быть, вообще никогда не видел никакого будущего.

Вдруг остро осознаю, как сильно напирала и что его чувства ко мне могут быть лишь малой долей того, что я чувствую к нему. Теперь я словно стала чуть меньше, мне немного стыдно; стискиваю губы, чтобы не сказать больше ни слова.

– Сатурна, – наконец произносит он тихо. – Нет.

И вот я уже обхожу плиту, направляясь к нему, думаю: стоит положить руку на его сюртук, подойти достаточно близко, чтобы он посмотрел на меня, прикоснулся, почувствовал, – он вспомнит, кто я, вспомнит, кто мы, и передумает.

Подхожу вплотную, обхватываю его запястье, как раз когда он пытается отступить. Думаю: вдруг получится снова, вдруг удастся проникнуть в него и – хочется верить – увидеть не ту кричащую тень, а то, что на самом деле его пугает, или хотя бы узнать, что он в действительности чувствует.

Но под большим пальцем только частый пульс и холодная кожа. Я не понимаю собственного дара. Не понимаю, почему он проявился тогда, в первый раз, и больше не проявляется: ни когда Баз целовал меня у морской стены, ни когда был во мне у надгробия, ни сейчас, когда он нужен больше всего.

Он высвобождает запястье.

– Сатурна, не надо.

– Но…

– Нет, – твёрдо говорит он, опустив руку вдоль тела. – Я знаю, что ты ищешь. Ты ищешь правду. Я говорю тебе правду. Произошедшее было ошибкой. Мне не следовало тебя целовать, тем более заниматься с тобой сексом. Но это уже в прошлом, и нам остаётся лишь извлечь урок. Такое не может повториться.

Я остаюсь на месте. Руки опускаются. Он смотрит на меня так, как смотрит на студентов, ворчливый профессор; с тошнотворной ясностью я понимаю, что теперь он именно таков, а я для него всего лишь студентка.

– Что с тобой случилось? – шепчу я.

Ноздри раздуваются от раздражения.

– Со мной ничего не случилось.

– Что-то с тобой случилось.

– Я образумился. Вот и всё. Вчера ночью я был не в своём уме, а сегодняшнее утро провёл в поисках этого ума. Теперь делюсь с тобой результатами этих поисков.

С трудом сглатываю, не в силах смириться.

– Это ложь.

– Нет.

– Ложь. Баз. Посмотри на меня. Ты ужасно выглядишь, и дело не только в том, что ты говоришь. Я вижу, что ты не спал. Вижу, что за всем этим скрывается страх, и не просто из-за меня или этой ситуации. Есть что-то ещё.

– Нет, ты ищешь то, чего нет. – На миг он закусывает губу, словно что-то сдерживает. – Я образумился. Только и всего.

Больно. Этот удар приходится прямо между рёбрами.

– Вчера ты меня хотел, – слабо говорю я; всё сильнее чувствую себя глупой и беспомощной, щёки заливает жар.

– Хотел.

– Хотел настолько, что готов были рискнуть своим положением, работой и всем остальным, что ты противопоставля самому факту моего существования.

– Не отрицаю.

– Тогда что изменилось со вчерашнего дня и заставило тебя пойти на попятную?

Он открывает рот и снова закрывает.

– Это небезопасно, – говорит он.

– Что небезопасно?

Не отвечает.

– Что небезопасно, Баз?

– Ты для меня небезопасна, – говорит он. – Для моей карьеры ты обернёшься бедой. У меня есть заботы и помимо тебя, и эта – главная. Она важнее тебя. – Он умолкает, и в этой паузе мне кажется, что весь мой мир сотрясается до основания. – Ты не так важна для меня, как тебе, похоже, кажется.

С губ срывается дрожащий выдох; маленькая пружина внутри, что всё это время затягивалась, теперь раскручивается в другую сторону. Если останусь в этой комнате ещё хоть немного, расплачусь, а плакать перед ним я не стану.

– Хорошо, – говорю, вскинув подбородок. Пусть в душе он боксёр, зато я знаю, когда уйти с ринга. – Больше не приду к тебе.

Он вздрагивает, едва заметно, но отвечает:

– Хорошо.

Слово бьёт по лицу, как пощёчина.

Наверное, он слышит себя или видит моё лицо, потому что добавляет мягко:

– Вот что мне от тебя нужно.

– Тогда только это и получишь, – говорю я, разворачиваясь.

Выхожу из склепа твёрдым шагом, хлопнув дверью так, что слышу, как гремят кости, поднимаюсь по лестнице к пандусам, потом добираюсь до самой комнаты. Только когда за мной закрывается дверь, я наконец срываюсь и плачу.

Какое-то время плачу, прислонившись к двери, прижав ладонь ко рту. Плачу так сильно, что болят рёбра и горит лицо; сползаю по двери на пол, подтягиваю колени, прижимаюсь к ним лбом и позволяю рыданиям выходить волнами. Знаю, плачу не только из-за База: плачу о потере сестры и отца, о том, как теряю себя, чем дольше остаюсь здесь и притворяюсь не той, кто я есть, плачу о горе, которое принесёт потеря матери.

Думаю, именно с последним мне не хватало смелости встретиться лицом к лицу: с тем, что я уже потеряла мать, что человек, которым она была, никогда не вернётся и однажды она тоже умрёт. Я скорблю о ней, пока она жива, и предчувствую грядущее горе, не знаю, как избавиться ни от того, ни от другого. Просто хочу вернуть всё как прежде: нас четверых в коттедже, вечера у огня, когда я шила, отец играл на скрипке, Морена заказывала песню за песней, а мама разливала чай и угощала нас печеньем. В те обыкновенные минуты я не знала, как мне хорошо. Не знала, что нужно впитывать каждый простой миг, дать ему остаться внутри и смаковать, как хорошее вино. Я всё принимала как должное.

Слишком многое я принимала как должное. В том числе База.

Выплакавшись, я всё ещё сижу на полу, и хотя боль в груди не утихла, а голова раскалывается, мне немного легче, словно слишком долго несла тяжёлую ношу.

Медленно встаю. Умываюсь над тазом, не смея взглянуть на отражение: женщина в нём будет совсем не похожа на ту, какой я была сегодня утром – утром, когда всё казалось возможным. Снимаю сапоги, ложусь поверх покрывала, смотрю на балку над кроватью, где обычно сидит мотылёк.

Мотылька там нет.

Сажусь, внимательнее всматриваюсь в балку, потом оглядываю комнату.

Мотылька нигде не найти.

Что-то во мне снова рушится. Не могу потерять мотылька. Я и так слишком много потеряла, не вынесу потери этого крохотного существа, неизменного спутника.

– Жук? – негромко зову я, надеясь, что блестящее зелёное насекомое ещё где-то здесь.

Но в ответ лишь тишина.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю