444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Карина Халле » Темнейшее искусство (ЛП) » Текст книги (страница 8)
Темнейшее искусство (ЛП)
  • Текст добавлен: 16 ноября 2026, 09:00

Текст книги "Темнейшее искусство (ЛП)"


Автор книги: Карина Халле



сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц)

Глава
одиннадцатая

САТУРНА

Я стою наверху пандуса, положив руку на камень, и глубоко вдыхаю, собираясь с духом перед спуском.

Бархат движется иначе, чем любая ткань, которую я носила прежде. Платье получилось в точности таким, как я представляла, а кое в чём и лучше. Королевский синий тяжело ложится по бёдрам, драпировка позволяет угадать тело, не облегая его, а прозрачные голубые рукава ловят свет ламп, и руки едва заметно искрятся. Я убирала волосы, распускала, снова убирала и в конце концов заколола половину на макушке серебряными бабушкиными гребнями, оставив на плечах свободные пряди, которые сами ложатся волной.

Зал святых я видела лишь мельком, на первой неделе, сквозь полуприкрытую дверь. Авелин тогда провела меня мимо, кивнув головой: этот – для праздников. До сегодняшнего вечера я внутрь не заходила.

Он длиннее трапезной и вдвое выше; над головой каменные рёбра свода теряются в тени, куда не достаёт свет свечей. Вдоль зала тянутся три длинных стола под чёрными скатертями, с серебром; четвёртый, преподавательский, стоит на невысоком помосте в дальнем конце. На столах высокие ветвистые канделябры из чёрного железа, на каждой ветви – бледная, как кость, свеча с высоким ровным пламенем. Вдоль всего зала тянутся осенние гирлянды из дубовых и кленовых листьев, тёмных георгинов и роз такого густого фиолетового цвета, что кажутся почти чёрными. На столах через равные промежутки расставлены маленькие полированные черепа – украшения, у каждого во рту свеча.

Огромные окна в свинцовых переплётах вдоль зала не занавешены. Небо Кровотечения давит сквозь них, красный свет окрашивает пол, придавая всему в комнате на несколько оттенков больше тепла. Там, где он встречается со светом свечей, стены становятся мягко-янтарными, с винными прожилками, и вмурованные в них костяные святые ловят свет: старая кость вспыхивает тёплым светом.

Кто-то играет на струнном инструменте, которого я не вижу. Музыка негромкая и звучная; стены ловят и удерживают ноты. Я представляю, как святые в кладке слушают, подобно Хранителям, мимо которых я прохожу на пандусе. Волоски на руках приподнимаются.

Невероятно волшебно и восхитительно мрачно; мне приходится себя ущипнуть – неужели я здесь?

И я такая не одна. Зал уже полон людей в роскошных нарядах; они оглядываются с тем же благоговением, какое наверняка написано у меня на лице.

До того, как все сядут, ещё четверть часа, и большинство гостей стоит свободными группками по краям зала с бокалами шампанского в руках. Мимо скользит официант в чёрной ливрее с подносом, другой возникает у локтя. Я беру бокал. Шампанское бледно-золотое, пузырьки с булавочную головку; на языке вкус груш и яблоневых садов, соединение лета и осени.

Я могла бы выпить миллион таких, но велю себе не торопиться и растянуть этот бокал. Ещё глоток – и я ищу друзей.

Авелин находит меня первой – к счастью, потому что я уже собиралась пойти вокруг зала не в ту сторону. Она машет мне тростью от одного из столов поменьше; я иду на её знак. На ней платье из густо-сливового бархата с золотой вышивкой, ползущей по лифу, как лозы, и жёстким воротником-фрезой у горла – он не должен был бы сюда подходить, но почему-то подходит. Волосы завиты и заколоты жемчужными шпильками, под стать ожерелью у меня на шее. Возможно, мы немножко согласовали наряды.

– Сатурна, – произносит она, оглядев меня с головы до ног; в голосе предупреждение.

– Нормально? – спрашиваю я, демонстративно отставляя бедро и разводя края юбки.

– Это не «нормально». Это оружие. Ты правда сама его сшила?

– Ты мне льстишь.

– А оно льстит тебе. Не верится, что ты сделала это на полу в общежитии, на машинке из своего домика. За две недели.

– Пустяки, – отмахиваюсь я.

Ну, может, я использую самую чуточку магии – в швах и в самой машинке, – но, разумеется, никогда никому не скажу. Морена знала, конечно, всё время выпрашивала у меня платья, и я шила: ради сестры я сделала бы что угодно.

– Ненавижу тебя, – с улыбкой говорит Авелин. В этот миг она тоже напоминает мне Морену.

Я делаю реверанс.

– Спасибо.

С другой стороны от неё появляется Эмброуз с бокалом в каждой руке и уже широкой улыбкой. На нём сюртук сине-чёрного цвета с застёгнутым высоким воротом и тёмным золотом на манжетах – под стать сестре. Надо признать, он очень красив. Скорее мужчина, чем мальчик. Молча протягивает мне второй бокал, ведь мой уже наполовину пуст, и мне неловко. Вот и растянула удовольствие.

– Ты прекрасно выглядишь, – говорит он. – Вы обе.

– Мы обе, – повторяет Авелин и касается своим бокалом его бокала.

Нелль приходит последней – именно в том, в чём я и ожидала: облегающий чёрный шёлк, высокий жёсткий воротник с оборками, расшитый ониксом, длинные узкие рукава до запястий, стройный силуэт без нижней юбки и ничего лишнего, всё подчёркивает гибкое тело. Тёмные волосы убраны с лица в привычную тугую косу, у основания которой закреплён гребень чёрного дерева.

– Грейторн, – говорит она. – Умеешь же принарядиться.

– Ты тоже.

– Да, но смотрят-то не на меня.

Я хмурюсь.

– Что?

Она едва заметно поднимает подбородок в сторону помоста, где за преподавательским столом уже кое-кто сидит. Я слежу за её жестом, и тело понимает раньше головы.

Баз в дальнем конце преподавательского стола, в бордовом смокинге, который сидит на нём так же, как на мне платье: прилегающий крой подсказывает, что кто-то внимательно отнёсся к меркам плеч. Пурпурные тона оттеняют золото глаз – они ловят свет зала и возвращают его ещё ярче. Волосы зачёсаны назад, подбородок гладко выбрит, в руке полный бокал шампанского.

И смотрит он прямо на меня.

Не поглядывает, не делает вид, что смотрит мимо, а откровенно пялится. Подбородок склонён, как бывает, когда он решает задачу, только задача – я в этом платье. Взгляд настолько обнажённый, что на секунду приходится опустить глаза в свой бокал, чтобы снова вдохнуть.

Боже.

– М-м, – произносит Авелин рядом.

Я не отвечаю.

– М-м-м, – повторяет она.

– Авелин, – предупреждаю я.

– Я ни слова не сказала.

– И всё-таки сказала дважды.

Я снова позволяю себе поднять глаза. Он не пошевелился. Не отвёл взгляда. Сейчас на нём нет маски – просто мужчина через полный зал открыто смотрит на женщину, словно забыл, где он, забыл, кто он. Хетч наклоняется и что-то ему говорит. Баз отвечает, не отрывая от меня глаз, кивает, говорит ещё что-то и лишь потом поворачивается к нему, отдавая всё внимание.

Чары развеялись.

Пульс бьётся в горле. Кажется, мне тесно в собственной коже и она вся горит.

Я медленно отпиваю шампанское, пытаясь снова прийти в себя.

– А вот и неприятности, – говорит Авелин.

О, что ещё?

Слежу за её взглядом к арке. У входа в зал стоит незнакомый мужчина, тёмные волосы падают на лоб, и даже через всю комнату что-то тянет меня к нему – тяжесть в воздухе требует внимания. Кожу покалывает. Через секунду понимаю: должно быть, это Келвик, четверокурсник, о котором Авелин однажды меня предупреждала.

Высокий, узкобёдрый, в чёрном костюме по фигуре. Чёрные косматые волосы спадают на лоб так, словно это тщательно продумано, а не случайно. Может, моего возраста; в губах что-то горделивое, будто знает, какой он ужасно хорошенький. На указательном пальце правой руки, у самого основания, тяжёлое серебряное кольцо с маленьким полированным птичьим черепом в оправе. Он медленно крутит его, пересекая зал по направлению к нам.

– Кейн. Холлуорды. – Он останавливается перед нашим полукругом, смотрит на меня, и ещё до того, как я успеваю его разглядеть, внизу живота тянет. – А с вами мы, кажется, не знакомы.

– Сатурна Грейторн, – ровно говорит Авелин. – Новенькая, второй курс. Веди себя прилично, Келвик.

– Я всегда веду себя прилично. – Он улыбается. Кольцо поворачивается на четверть оборота. – Грейторн. С Брэкенских островов. Слышал о вас.

И я о тебе слышала: от тебя нужно держаться подальше, думаю я, но мысли почему-то кажутся далёкими.

– Фернхоллоу, – отвечаю я; голос звучит отстранённо.

– Фернхоллоу, – повторяет он, улыбаясь ещё ослепительнее. – Никогда не бывал. Слышал, островные девушки вольнее городских – правил там меньше, погода лучше, всё такое.

Голос приятен, слова приятны, хоть и полны намёков, но внизу живота разливается тягучий жар, которого я не просила, тело под бархатом напряглось – будто разум стоит в стороне от этого мужчины и наблюдает, как остальная я всё равно на него отзывается.

– Замечательное платье, – мурлычет он. – Как движется на бедре, лиф… кто-то правильно его скроил.

Я отступаю на шаг, и странная тяга в теле немного ослабевает.

– Спасибо, – отвечаю я. Слышу, что голос держится ровно, а вот пульс – совсем наоборот.

– Вы сами сшили? – спрашивает он, снова поворачивая кольцо.

– Сама.

– Умелые руки. Хотел бы я увидеть, что они могут…

– Внимание, Вейл идёт, – предупреждает меня Нелль.

Смотрю туда же: Баз уже почти дошёл до нас.

Он пересекает зал по диагонали, оказываясь между мной и Келвиком, и останавливается так близко, что вполне сойдёт за участника нашей компании. Лицо снова профессорское, маска на месте. Но глаза, когда он смотрит на Келвика, – нет. Жёсткие, полные золотого огня.

Рука Келвика замирает на кольце.

– Профессор Вейл, – говорит Келвик с нервной улыбкой, словно его поймали за чем-то запретным.

– Келвик, – хрипло произносит Баз.

– Я просто давал новенькой понять, что ей здесь рады, – объясняет он, кивая на меня.

Баз не отвечает. Не мигая, удерживает взгляд Келвика, и странная тяга в воздухе слабеет, а потом исчезает совсем. У Келвика напрягается челюсть; он перестаёт двигать кольцо. Вместо этого поднимает бокал в коротком ироничном приветствии.

– Оставлю вас, – говорит он и уходит в глубь зала.

Баз тянется мимо моего плеча за одним из бокалов шампанского на маленьком столике рядом. Движение такое плавное, что со стороны он просто профессор, берущий выпивку. Когда рука проходит рядом с ухом, он негромко, только для меня, произносит так, что горло сжимается:

– Вы прекрасны.

Дрожь проходит по всей спине.

Я чуть поворачиваю голову, а он уже отступает с бокалом, глядя мне в глаза всё то мгновение, за которое я наконец выговариваю нетвёрдое:

– Спасибо.

Он смотрит ещё на секунду дольше и уходит, не взглянув на остальных.

– Ну что, – помолчав, говорит Эмброуз. – Мне кажется или к тебе профессор Вейл добрее, чем к нам?

– Нет, – отвечаю я. – Со мной он жёсткий.

– М-м, – произносит Авелин в бокал. – Да, можно и так сказать.

Нелль молчит. Она смотрит Базу в затылок, пока тот возвращается к преподавательскому столу, и за её острыми глазами крутятся шестерёнки. Понятия не имею, куда они её приведут.

По залу разносится звон – видимо, сигнал к подаче первого блюда.

Меня сажают между Авелин и Нелль, Сейбл прямо напротив, Эмброуз по другую сторону от Авелин. Харкен, который до этого в глубине зала потягивал из тёмного бокала что-то, совсем не шампанское, складывает длинное тело на стуле рядом с Эмброузом с видом человека, которому обещали один ужин: на один он и придёт, не больше. Преподавательский стол впереди, на возвышении, и я могу смотреть на База, не поворачивая головы. Буду видеть его всё время – возможно, это скорее проклятие, чем благословение.

Официанты начинают изящно двигаться между столами. Сперва устрицы на подушках колотого льда: маленькие, холодные, с тонкими ломтиками лимона и свежемолотым перцем; их солёный вкус – солёный вкус лагуны, которую я пересекла по пути сюда. Следом шафрановый бульон с толстыми оранжевыми мидиями в раковинах и такими тонкими нитями пасты, что они распадаются на ложке. Потом блюдо, которое Нелль называет неро: почерневшая от чернил кальмара паста с кусочками белого краба. Её подают посреди каждого стола в неглубокой чёрной чаше, и официант раскладывает по тарелкам серебряными щипцами. Потом перепела, по два на тарелке, с тёмной, блестящей, хрустящей кожицей, у каждого маленькая горка засахаренного инжира. Потом тёмное тушёное мясо дичи – оленина, наверное, или кабан – в уваренном винном соусе, с печёными корнеплодами.

Между пастой и перепелами приносят фирменное блюдо Мортис. Официанты выкладывают по центру каждого стола длинные отполированные куски настоящей кости; внутри всё выскоблено и наполнено костным мозгом, запечённым до мягкого блеска. Рядом маленькие серебряные ложечки, и мы должны накладывать себе прямо из кости. Мозг маслянистый, насыщенный, со вкусом дыма, железа, масла и соли. Поднося ложку, я замечаю: святые в стенах стали на оттенок теплее, будто их тоже кормят и они рады.

Вина наливают щедро и часто. Я стараюсь не торопиться; будь это гонка, близнецы бы побеждали. Может, стоило бы выпить больше: с подачи пасты руки холодные, холод поднялся по запястьям и засел где-то за грудиной, и вино его не согревает. Может, не стоило делать такие прозрачные рукава. А может, я заболеваю? Обычно я не болею, но это не удивило бы: прежде были только мы с матерью, а теперь каждый день я сталкиваюсь с сотнями микробов.

Напротив Сейбл ест маленькими осторожными кусочками, отпивает вино, приятно беседует с Авелин о какой-то лекции. В ней не чувствуется ничего неправильного, а я всё равно ловлю себя на том, что смотрю, будто пытаюсь найти источник холода. Он ведь не может исходить от неё?

Большую часть времени Баз на меня не смотрит. Разговаривает с Ренатой слева, с Уэллспринг напротив и даже в костюме выглядит воплощением серьёзного профессора. Но иногда – раз между блюдами, раз во время перепелов, раз в короткой паузе после костного мозга – его глаза находят меня, удерживают на один медленный вдох и снова уходят в сторону.

А мне всё холоднее. Холод теперь идёт из самой моей глубины, за ним тяжёлая усталость тянет вниз конечности. Грудь сжимается, голова почти слишком тяжела, чтобы её держать.

Когда официанты начинают убирать перед десертом и гости встают, чтобы снова пообщаться, я понимаю: нужен воздух.

Я кладу руку на запястье Авелин.

– Я через минуту вернусь. Нужен свежий воздух. Кажется, мне плохо от свечного дыма.

– Ты в порядке?

– Всё хорошо. Я просто… – Неопределённо показываю на окно. – Всего на минутку. Слишком много вина.

Она меня отпускает. Я прохожу вдоль зала и нахожу боковую дверь на террасу.

Холод обрушивается как ведро воды. Я вдыхаю его, положив обе руки на каменную балюстраду.

Терраса узкая: изогнутая полоса плит в морской стене, низкое каменное ограждение у края, а за ним обрыв, внизу вода шлёпает по камню. Шпили Мортис за моей спиной поднимаются в бордовое небо, чёрные на красном, обрамляют полумесяц; фонари внизу вдоль морской стены отбрасывают в темноту маленькие жёлтые ореолы. Пахнет солью, дымом и едва заметно мокрой собакой – так пахнет лагуна в отлив. Здесь больше никого.

Я закрываю глаза и позволяю бодрящему морскому воздуху сделать своё дело. Холод в груди ослабевает. Головокружение проходит. Не знаю, что там со мной творилось. Вино, дым или то, что я ела мозг из кости – обычно я такого не ем.

За спиной открывается дверь.

Я не оборачиваюсь. Ещё до первых слов знаю, кто это. Чувствую, как с его появлением меняется воздух: может, ведьминское чутьё, а может, я просто шесть недель своей жизни изучала, что чувствую, когда он входит в комнату.

– Грейторн?

– Профессор, – говорю я, оборачиваясь к нему.

– Вы побледнели, – замечает он, озабоченно сведя брови.

Приходится делать вид, что мне не льстит, что он заметил и обеспокоился настолько, чтобы пойти следом.

– Знаю. Мне нужен был воздух.

Он встаёт рядом у ограждения. Не касается, но стоит чертовски близко. Оглядывает с головы до ног и хмурится.

– Вы точно в порядке? Я за вами наблюдал…

Я встречаю его взгляд и невольно слабо улыбаюсь.

– Вот как?

– Вы прямо перед глазами, трудно не смотреть. – Пауза; он облизывает губы. Мне нужно перестать смотреть на его губы.

– Ну, всё хорошо. Уже лучше. Не знаю, что на меня нашло.

– А я могу сказать, – отвечает он; я удивлённо смотрю. – Вы перевозбудились.

– Возбудилась? – повторяю я, и почему-то щёки предательски краснеют.

Он улыбается, поняв, что сказал. Боже мой, какие идеальные зубы, от такой улыбки в животе бабочки.

– Да, не нашёл слова лучше. По крайней мере, у меня в таких обстоятельствах именно так. Органы чувств, понимаете. Они перегружаются. Люди, шум, запахи, еда… вино? Всё складывается. А если не привыкли, бывает слишком много.

Я задумываюсь: он прав.

– У вас так бывает?

Он кивает и смотрит на море.

– Да. Поэтому я предпочитаю либо собственное общество, либо общение один на один. Поэтому веду маленькие группы, а не занятия в больших аудиториях. Не могу… сосредоточиться, когда вокруг слишком многое происходит. Хотелось бы, чтобы получалось.

– Это часть вашей сверхбдительности: считываете обстановку, хотите того или нет?

– Скорее всего.

– И всё же вы живёте в городе. Это не перегружает?

– Бывает. Но в Сольяно есть тихие уголки. И у меня в квартире тихо. – Когда он это говорит, по лицу проходит тень. Потом он встряхивает головой. – Вы разве не бывали в городе?

– Только в детстве. Тогда меня точно перегружало. На островах не так.

– Полагаю. Сам-то я, конечно, не знаю.

Я распахиваю глаза.

– Вы не бывали на островах?

Он чешет подбородок, потом выпрямляется.

– Нет. Хотел отправиться в исследовательскую поездку к Старым Костям, но…

– К Старым Костям? – недоверчиво повторяю я. – Те острова прокляты. Никто туда не ездит, даже мы. Зачем вам туда?

– Подумал, что там могут быть ответы.

Не спрашиваю, на что ему нужны ответы. Лучше не знать. Старые Кости – цепь лесистых островов к северо-востоку от Фернхоллоу: деревья растут слишком тесно, тропы меняются под ногами, а по слухам, там живут ведьмы, всё ещё практикующие по-старому. Обычные люди туда не ходят. Те, кто побывал, возвращаются изменившимися или не возвращаются совсем. К тому же сперва нужно миновать Пасть и глубинных вирм.

– Вам стоит остерегаться некоторых студентов, – помолчав, меняет он тему. – Особенно парней. Они могут вас погубить.

Я тихонько смеюсь.

– Да что вы? А может, я хочу, чтобы меня погубили.

– Нет, – говорит он, раздувая ноздри.

– Нет?

– Не они. Особенно не кто-нибудь вроде Келвика.

Я поворачиваю голову. Он опять смотрит на воду. На фоне бордового неба профиль внушителен: твёрдая линия челюсти, сильный нос – длинный, чуть орлиный, с небольшой горбинкой посередине, которая не даёт профилю стать симметричным и слишком совершенным. Мимоходом думаю: это наследственное или след давнего боксёрского поединка?

– Да что вы? – произношу я. – Если бы я не знала, что к чему, сказала бы, что вы ревнуете.

Он поворачивает голову и смотрит на меня в упор.

– А что, если и ревную?

Воздух покидает лёгкие. Я не была готова к такому ответу, и он знает. Он подходит на полшага, я чувствую исходящее от него тепло.

– Есть ли у меня право? – спрашивает он. Голос опустился в тот регистр, как в склепе, в вечер, когда он впервые попросил называть его Базом: низкий, насыщенный, только для меня, ни для кого больше. Фонари снизу выхватывают грани лица, наполовину отдают их тени, наполовину красному свету. – Конечно, нет. Вы что-то во мне увидели. Вы это знаете. И теперь я боюсь, что вам известна моя самая глубокая, самая тёмная тайна. Боюсь, вы знаете глубину моего стыда. Что я за человек. Кто я на самом деле.

– Баз, – удаётся сказать мне. – Я…

– Вы что? Будете притворяться, будто ничего не видели? Все мои страхи беспочвенны?

– Думаю, вы слишком многого боитесь.

– А что бы вы сделали, – почти рычит он, – если бы я сказал, что больше всего боюсь вас?

Он делает оставшиеся полшага, поднимает руку к моему лицу. Ладонь тёплая у челюсти, большой палец вдоль скулы, остальные скользят назад, в волосы на затылке. Прикосновение такое намеренное, что колени слабеют. Он смотрит на мои губы из-под полуприкрытых век, с таким жаром, что что-то внутри меня хочет лечь прямо здесь, на холодный камень, и дать ему всё, чего попросит.

Боже мой, как это опасно.

Мысли бессвязны.

Он меня поцелует.

Он меня поцелует.

Он меня поцелует, и я не знаю, что с этим сделаю, и мне всё равно, всё равно. Я стояла бы на этой террасе и позволила взять всё, что он захочет: дикое в нём зовёт дикое во мне, и оба хотят, чтобы их впустили.

Он наклоняется.

Но губы приближаются к уху, а не ко рту. Дыхание тёплое на ушной раковине. Пальцы крепче сжимаются у меня на затылке.

Он говорит:

– Ведьма.

Слово проходит по мне сверху донизу, как удар колокола.

Он сказал это. Правду. Мне в ухо, с рукой на моей шее, под краснеющим небом.

Он знает, кто я. И всё равно хочет меня. Я не могу двинуться. Не двинулась бы, даже если б могла. Хочу, чтобы он обнял меня и дико, безудержно погубил.

– Да ради бога.

Из открытой двери звучит презрительный голос Нелль, и я замираю, затаив дыхание.

– Десерт подан, – говорит она. – Если вы ещё не насытились.

Баз не вздрагивает. Слишком хорошо собой владеет. Рука оставляет мою шею, его тепло уходит из нескольких дюймов между нами; он отступает и уже почти снова лишь мой профессор. От того, что происходило секунду назад, остаётся только взгляд. Один полный тоски взгляд, который тянет меня к нему, а потом он молча кивает Нелль, проходит мимо неё в открытую дверь и возвращается в зал.

Дверь за ним захлопывается.

Я не двигаюсь. Там, у основания шеи, где была его рука, всё ещё горячо. Дыхание неровное. Колени вот-вот подведут.

Нелль подходит к ограждению. На меня не смотрит. Смотрит на воду, как он, а её профиль – совсем другая линия: прямее, острее, моложе. В руке собственный бокал шампанского, из которого она отпивает.

– Не знаю, что это было или не было, – тихо говорит она. – Но будь осторожна, Сатурна. Ради себя самой держись от этого мужчины подальше.

– Нелль, я… – Даже не знаю, что собираюсь сказать.

– Он не тот, кем кажется.

Говорит так, будто это твёрдый факт, который давно её тяготит. Я изучаю её, но лицо, как всегда, ничего не выдаёт.

– Десерт правда подан, – помолчав, говорит она. – Я не придумала это, чтобы оторвать его от тебя.

– Тогда спасибо, что так вовремя.

Она издаёт что-то похожее на смех.

– Пойдём внутрь. Ты побледнела.

Она оставляет для меня дверь открытой и входит. Я стою ещё немного, положив руку на холодное ограждение. Внизу плещется тёмное море под бордовым небом; я обдумываю её слова.

Он не тот, кем кажется.

И не могу не ответить сейчас.

Знаю. Он может быть хуже.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю