Текст книги "Темнейшее искусство (ЛП)"
Автор книги: Карина Халле
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)
Глава
двадцать седьмая
САТУРНА
– Мне нужно наверх, – говорю я Базу, доставая сантиметровую ленту из шкатулки для шитья на полке. – Снять мерки с Нелль для болеро к Морталии. Я ей обещала и всё откладывала, но совесть уже догоняет.
Он отрывается от записей.
– Насколько далеко наверх?
– На один этаж. Через несколько дверей. – Наматываю ленту на ладонь. – Оставайся здесь. Если станет плохо, поднимись и подожди в коридоре, только постарайся не попадаться на глаза. Будешь выглядеть немного подозрительно. – Ободряюще улыбаюсь ему. – Я ненадолго, мы уже выдерживали и большие расстояния.
– Только приятного было мало, – ворчит он себе под нос.
– Дай мне всего десять минут.
Он смотрит так, как смотрит, когда считает, что я что-то недооцениваю, но решил об этом не говорить, и возвращается к записям.
Спешу на этаж Нелль, сантиметровая лента болтается сбоку, и стучу в дверь.
Она открывает сразу.
– Наконец-то, – говорит она и отступает, пропуская меня.
Комната Нелль тех же размеров, что и моя, но ощущается иначе. Гораздо аккуратнее, всё на своих местах, слабый запах кипариса и фиалок. На столе нет беспорядка, на стуле не лежат ворохом отрезы ткани.
И в угол не засунут профессор.
– Прости, что так долго тянула, – говорю я, разматывая ленту. – Всё было сложно.
– Заметила. – Она поворачивается к окну и слегка отводит руки от тела: так встаёт человек, с которого уже снимали мерки и который знает порядок. – Болеро или накидка?
– Я думала о болеро. Коротком, приталенном по спинке, открытом спереди, чтобы не закрывало вырез. Думала, чёрное кружево на атласной основе. У тебя есть предпочтения по ткани? Посмотрю, что смогу раздобыть.
– Ткань я достану, – заверяет она. – Я очень привередлива. Скажи, что нужно, и я найду в Сольяно. Знаю одно место на Калле-Фондара, там хороший выбор.
Снимая мерки, сразу записываю: ширина плеч, длина рук, ширина верхней части спины.
– Обычно я бы взяла дома, – говорю я, записывая обхват груди. – На чердаке в Фернхоллоу у меня рулоны разных тканей, годами собирала, но в последнее время никак не удаётся туда выбраться.
Она на мгновение замолкает.
– Давно ты была дома?
– Давненько. – Обхожу её, чтобы проверить линию заднего шва. – Всё в порядке. Доберусь ещё.
– Сейчас там только вы с матерью?
Знаю, что вопрос совершенно обычный, что Нелль просто спрашивает – то ли из любопытства, то ли чтобы поддержать разговор, – но всё же плечи напрягаются. Прежде чем ответить, записываю последнюю мерку.
– Да. С тех пор как умерли отец и сестра. – Голос держу ровным: теперь это факт, уже пять лет как факт, и я научилась произносить его без обиняков. – С тех пор я за ней ухаживаю. У нас есть друг семьи, Гибсон, он помогает, уже много лет с нами, но забота о ней лежит на мне.
– А что с ней? – спрашивает Нелль. И снова она не грубит, просто говорит прямо.
Думаю, как ответить.
– Мы толком не знаем. Её разум уходит куда-то ещё. Началось примерно через год после их смерти. Сначала с ней всё было хорошо, или казалось, что хорошо, а потом она просто стала уплывать. В какие-то дни точно знает, где она и кто я, совершенно как прежде. В другие не знает, какой сейчас год. Иногда называет меня именем сестры. – Медленно сматываю сантиметровую ленту. – Я перестала её поправлять. Думаю, так лучше.
Нелль отворачивается от окна. Не говорит, как большинство: «Мне так жаль», – за что я благодарна больше, чем могу объяснить. Просто некоторое время смотрит прямо на меня, а потом спрашивает:
– Кто-нибудь выяснил, отчего это?
– Толком нет. Целители – знаешь, у нас на острове есть целители – говорят, иногда от горя, когда начинается так рано. Что разум находит способ уйти туда, где нет боли. – Убираю ленту в карман юбки. – Думаю, при их смерти она увидела слишком много. Думаю, в ней что-то сломалось и так и не срослось до конца.
– История не такая уж редкая, по крайней мере, я слышала, – говорит Нелль, и в голосе появляется что-то более тихое, осторожное, чем обычно: так бывает, когда что-то задевает её сильнее, чем ей хотелось бы. Она подходит к столу и ровняет стопку бумаг, которую ровнять не нужно.
– Меня удочерили, – продолжает она. – Вырастили здесь, в Сольяно, мои родители, хорошие люди. – Пауза. – О своём отце я знаю. Родном отце. Знаю его имя и знаю о нём достаточно, чтобы понимать: к лучшему, что меня вырастил не он. – Произносит бесстрастно. – Некоторые двери лучше не открывать.
Я киваю, не зная, что сказать. Думаю, в подобных случаях говорить и нечего. Иногда просто хочется, чтобы тебя выслушали, вместо того чтобы утешать банальностями или пытаться решить проблему.
Мы возвращаемся к платью, выясняем оставшиеся подробности – плотность кружева, цвет атласа, к какому сроку она достанет ткань, – потом я сворачиваю записи, убираю их, и на этом всё.
В коридоре нахожу База у настенного светильника напротив двери Нелль. Он хмурится, сосредоточенно его рассматривая, словно только что решил, что фитилём нужно заняться, хотя заняться им ему совершенно нечем.
За моей спиной в дверях появляется Нелль.
Увидев его, она кривит уголок рта.
– Не можете выпустить её из виду, да? – замечает она несколько самодовольно.
Баз открывает рот, закрывает и ничего не говорит.
Нелль ещё раз смотрит с одного на другого с той же сдержанной полуулыбкой и закрывает дверь.
Мы спускаемся в мою комнату, и, когда я снова сажусь на кровать, разговор о маме уже лежит тяжестью на душе.
Баз садится рядом и вглядывается в моё лицо.
– Что случилось? – спрашивает он.
– Ничего. – Смотрю на свои руки.
– Что-то случилось, – говорит он. Я молчу, и он наклоняется, двумя пальцами приподнимает мне подбородок ровно настолько, чтобы пришлось на него посмотреть. – Расскажи.
Трудно отказать ему такому.
– Я чувствую себя виноватой, – говорю я не сразу. – За то, что не еду домой к маме. За то, что застряла здесь, не могу видеться с ней достаточно часто и знаю, что Гибсон справляется, что она, наверное, в порядке, но ведь я этого на самом деле не знаю? И меня так захватило всё это, что до этой минуты я не позволяла себе толком об этом подумать.
– Знаю, каково это, – тихо говорит он, и я понимаю, что он о Роэне. – Отвлекаться бывает прекрасно, но, когда это заканчивается, может ударить так сильно, что с ног собьёт.
– Просто кажется, что я должна быть там, – говорю я. – Она не всегда помнит, кто я, но знает, что есть кто-то, кто возвращается домой, и порой этого достаточно. А я не возвращаюсь и так за неё боюсь. Мне её так жалко, сидит там и…
– Поедем в следующие выходные, – быстро говорит он.
Смотрю на него.
– Школа…
– Школа, – криво усмехается он. – Ты о Карантисе, который вчера застал нас, когда мы рылись в его кабинете, и решил ничего с этим не делать и который, вполне возможно, заказал моё убийство? Об этой школе? Мне, по правде говоря, уже плевать, что они думают.
Что-то в груди отпускает.
– Ты правда поехал бы со мной?
– Да. Поехал бы.
– Мама не… с ней не всегда легко. То, какая она, может сбить с толку. С ней было трудно и до болезни.
– Я понял, – отвечает он. – И всё-таки хотел бы поехать.
Смотрю на него, потом на окно и тёмно-красное небо за ним: Кровотечение достигло позднеосеннего накала.
– Я единственная, кто у неё остался, – говорю я скорее окну, чем ему. – Знаю, она потеряла бы и меня, если бы не… не будь её, меня бы здесь не было. Но она не дала мне спасти их, и я так до конца и не…
Умолкаю, тру губы друг о друга.
– Она не дала тебе их спасти…
– Когда чума пришла в Фернхоллоу, я была там. Чувствовала её в воздухе, в земле, как чувствуешь бурю до её прихода. Знала, что с отцом и Мореной что-то не так, прежде чем они сами поняли. – Вдавливаю ноготь большого пальца в ладонь, лишь бы ощутить что-то другое. – Я пыталась до них дотянуться. Уже тогда умела, просто ещё недостаточно знала, чтобы всё сделать правильно, но пыталась. А мама подняла защитные чары, и я налетела на них, не смогла пробиться. – Вдыхаю. – Единственное по-настоящему ведьмовское, что она когда-либо сделала. Она держала чары, пока они умирали. Держала, чтобы я не смогла перейти, а я смотрела. Мне оставалось только смотреть, смотреть, как они держатся за руки, корчатся на земле и испускают последние страшные вздохи…
Слова отказывают мне, я большими глотками хватаю воздух, пытаясь продышаться. Баз кладёт ладонь мне на спину, успокаивающе гладит кругами.
– И она спасла мне жизнь, а её собственная сломалась, и я не могу злиться, потому что она была права, а они всё равно умерли.
В комнате слишком тихо. Прижимаю основание ладони к глазу, потому что плакать из-за этого не стану, хотя уже немного плачу – теми слезами, которые приходят без предупреждения, когда произнесёшь вслух то, что долго носила в себе.
Он притягивает меня к себе, и я не сопротивляюсь: лоб прижат к его челюсти, рука обнимает меня за плечи. Так и сидим, пока самое тяжёлое не проходит.
Через некоторое время он отстраняется и смотрит на меня, поднимает обе руки и медленно, бережно стирает слёзы с лица большими пальцами – с одной стороны, потом с другой. Я смотрю на него, он на меня, и в комнате всё замирает. Даже связующая нить словно успокаивается.
Его большие пальцы по-прежнему лежат у меня на лице. Никто из нас не шевелится.
Он меня поцелует?
Или это я сейчас поцелую его?
И тут он с отвращением морщит нос.
– Что, – спрашивает Баз, хмурясь, – это за запах?
Я ощущаю его сразу после этих слов: сладкий, приторный, с тошнотворной примесью – запах чего-то, что было живым и больше не живо, особая, ужасная гнилостная сладость смерти.
Тут же понимаю, что это.
Мы оба встаём, и я открываю дверь.
Коридор пуст. Настенные светильники горят ровно.
Здесь никого нет.
Но запах висит в воздухе, слабый и безошибочно узнаваемый, как след, оставшийся после того, как чьё-то присутствие исчезло.
Стоим в дверях, смотрим в пустой коридор и молчим.
Здесь был Пустой.
Глава
двадцать восьмая
БАЗ
Слизь на полу футах в шести от её двери, мазок у самого низа стены, тёмный, зеленовато-чёрный, чуть влажный на вид. Беру со стены свечу, приседаю и подношу пламя ближе, не касаясь слизи. Гнилостный запах смерти всё ещё держится.
– Вот доказательство, – говорит она, стоя за моей спиной. – Доказательство, что здесь был Пустой человек.
– Доказательство, – соглашаюсь я и выпрямляюсь.
Некоторое время мы стоим и смотрим. Больше ничего нет: ни скользящей по коридору тени, ни следов, ни намёка, откуда это пришло и куда ушло. Только мазок, запах и знание, что за её дверью что-то стояло.
Возвращаемся в комнату, и я ещё раз проверяю замок.
Ставлю свечу на прикроватный столик; мы садимся на кровать в тесноте и темноте и какое-то время молчим.
Не знаю, сколько мы уже вместе в этой комнате. Достаточно долго, чтобы её теснота перестала казаться странной; чтобы я знал, какой ящик заедает, и что она хранит среди зимней одежды лавандовые саше: запах вырывается всякий раз, как она открывает шкаф. Достаточно долго, чтобы лежать рядом с ней в этой постели стало обычным завершением каждого дня и чтобы я замечал за собой всё меньше мыслей об уничтожении связующей нити.
Она сидит, подтянув колени и положив на них подбородок; платье пышно вздымается вокруг, а сама смотрит в окно. Небо Кровотечения сегодня густо-бордовое, и чем дальше идёт сезон, тем больше в нём фиолетового; свет сквозь стекло окрашивает её скулы и изгиб горла.
Я протягиваю руку и убираю прядь с её лица; от такой беззащитности в её глазах у меня переворачивается сердце.
– Это из-за нити? – тихо спрашивает она.
Я хмурюсь.
– Что?
– Это. – Она слегка ведёт раскрытой ладонью между нами. – То, что ты этого хочешь. Из-за нити? Или потому, что чувствуешь себя мне обязанным за возвращение к жизни?
Некоторое время смотрю на неё, на то, как осторожно она держится, словно приготовилась услышать нежеланный ответ и решила, что примет его спокойно. Ясно одно: задать этот вопрос ей чего-то стоило.
– Я хочу тебя, – говорю я. – Только и всего. Хотел ещё до смерти, и нить тут ни при чём.
Она пристально смотрит мне в глаза, изучает, словно может пробраться в мои мысли и найти правду. Надеюсь, может: тогда узнала бы, что я честен.
– Хорошо, – наконец говорит она, и настороженность в позе исчезает.
Тогда я по-настоящему тянусь к ней, ладонью обхватываю челюсть, и она поворачивается навстречу, и это всё окончательно решает.
Тянусь к пуговицам на спине её платья, она слегка поворачивается, чтобы мне было удобнее, и я расстёгиваю их по одной с терпением, какого у меня обычно ни на что не хватает. Платье сидит свободнее; я сдвигаю его с плеч, даю упасть. Она встаёт, выходит из него и поворачивается ко мне, а я какое-то время просто смотрю.
Она в нижнем белье, с распущенными волосами; свет свечи на изгибе плеча, а подбородок чуть приподнят, как всегда, когда собирается притвориться, будто не стесняется.
Встаю и обнимаю её.
– Не надо, – говорю я. – Не притворяйся.
Её подбородок чуть опускается. Хорошо.
Теперь берусь за шнуровку на спине, медленно распускаю, чувствую, как меняется её дыхание. Когда шнурки ослабевают и корсет освобождается, снимаю его и откладываю в сторону. Потом отступаю и как следует на неё смотрю, ведь это дар, который я не намерен тратить впустую. И она позволяет.
Она необыкновенна. Не в том расплывчатом смысле, в каком люди употребляют это слово, и без всякого преувеличения. Она и вправду необыкновенна: тяжёлые, мягкие, пышные груди, изгиб от талии к бедру, форму которого моя ладонь уже знает и хочет узнать лучше, тёмно-рыжие волосы на фоне бледной кожи, взгляд, словно она не может решить, радоваться ей или ужасаться.
– Дышать можно, – говорю я.
– Я дышу, – отвечает она чуть дрожащим голосом.
Подхожу вплотную, обеими руками берусь за подол сорочки и поднимаю над её головой; она поднимает руки, помогая мне. И вот она стоит передо мной, больше ничем не отделённая ни от меня, ни от света свечи; прекраснее я за всю жизнь ничего не видел. Так ей и говорю, потому что ей следует это знать и слышать каждый день своей жизни.
Она краснеет от груди до щёк.
Я прижимаюсь ртом к её горлу и вдыхаю её – тот густой запах сливы и смолы, которым одержим уже несколько месяцев, сейчас более тёплый, чем когда-либо; под губами чувствую, как бьётся её сердце.
Никуда не деться от того, где мы оказались, и с узкой кроватью я смирился. Но это значит, что и отступать некуда, и сохранить хоть какую-то дистанцию невозможно, что, как выясняется, вполне хорошо. Даже лучше. Я увлекаю её на кровать вместе с собой. Она закидывает ногу мне на бедро, притягивает к себе и немного смеётся над тем, как неловко устраиваться в такой тесноте. Чувствую этот смех у своих губ и хочу слышать его снова, и снова, и снова.
Уложив её на кровать – обнажённую, пышную, только мою, – отстраняюсь, чтобы снова посмотреть, а потом не тороплюсь. Задерживаюсь на горле, на нежной внутренней стороне руки, на изгибе талии у бедра, на пояснице, которой она выгибается к моей ладони. Она издаёт тихие жадные звуки и поворачивается к моим рукам с такой сосредоточенностью, что у меня окончательно кончается терпение медлить. Всё это время не отрывает глаз от моего лица: взгляд неотступен, как сам половой акт. Смотрит так, словно пытается что-то прочесть, а я позволяю, ведь ничего не скрываю – не сейчас, не когда она так смотрит.
Спускаюсь по животу, устраиваюсь между бёдер и чувствую, как она чуть напрягается, а потом сознательно расслабляется.
– Всё хорошо? – спрашиваю, прижавшись губами к внутренней стороне её бедра.
– Очень хорошо, – отвечает она, немного задыхаясь.
Раздвигаю её бёдра руками, снова останавливаюсь, чтобы убедиться в согласии. Она бросает нетерпеливый взгляд, и я понимаю, что можно продолжать.
Вкус чистой кожи и лёгкая, свежая сладость. Когда я касаюсь губами того места на внутренней стороне бедра, она резко вдыхает и задерживает дыхание. Я не спеша изучаю карту её тела: как пальцы вцепляются в простыню, когда иду определённым путём; как непроизвольно приподнимаются бёдра, когда язык прижимается к клитору именно так. Узнаю точный ритм, от которого она сдерживает стон, проглатывает звук, потому что стены тонкие.
Медленно подвожу её к краю, чувствую, как у моих губ становится всё влажнее, как бёдра напрягаются вокруг моих плеч. Её пальцы скользят в мои волосы, не направляя, просто держась. Чувствую первую дрожь в её глубине, собирающееся землетрясение. Но не даю сорваться. Осторожно отстраняюсь, ослабляю нажим так, что едва касаюсь, и слышу резкий разочарованный выдох. Прижавшись к коже, почти улыбаюсь.
– Мерзавец, – выдыхает она.
– Я основателен, – отвечаю я.
Снова опускаю к ней рот, на этот раз с определённой целью. Больше не дразню. Её запах заполняет все чувства; я плашмя прижимаю язык к её лону, смакуя вкус возбуждения. Она выгибается подо мной, безмолвно умоляя о большем.
– Пожалуйста, – шепчет она, и голос ломается на этом слове.
Обвожу клитор, намеренно надавливая, чувствую, как он набухает от моего внимания. Бёдра начинают дрожать, и я знаю, что она близко. Ввожу два пальца, загибаю их вверх, нащупывая то место, от которого у неё перехватывает дыхание.
– Какая ты мокрая, – бормочу я ей в кожу. – Совсем готова принять меня.
Она крепче сжимает волосы, когда я ускоряюсь, подстраивая ритм языка под толчки пальцев. Чувствую, как тело напрягается, скручивается пружиной. Я осторожно засасываю клитор, не ослабляя нажима пальцев, и она рассыпается.
Первая волна накрывает её беззвучно: рот раскрывается в немом крике, спина выгибается над постелью. Потом приходят звуки – тихие, задыхающиеся стоны, которые она пытается заглушить, кусая нижнюю губу. Не прекращаю, провожу её через оргазм, пока внутренние стенки ритмично пульсируют, сжимаясь вокруг пальцев.
– Боже мой, – выдыхает она, всё ещё дрожа от отголосков. – Это было…
Поцелуями поднимаюсь по её телу, чувствую под губами частый трепет сердца. Добравшись до лица, вижу полузакрытые глаза, приоткрытые губы, щёки, раскрасневшиеся от удовольствия.
– Нечто, – заканчиваю за неё, убирая со лба влажные волосы.
– Да, – говорит она сорванным, обессиленным голосом. – Можно и так сказать. – Потом поднимает бровь. – Но скажи, профессор, почему ты до сих пор одет?
Вопрос застаёт меня врасплох, и я смеюсь – низко, удивлённо, так, что гудит в груди. Она уже садится, раскрасневшаяся, ошеломлённая, и пальцами расстёгивает мою рубашку, неловкая от нетерпения. Смотрю на её лицо: как от сосредоточенности между губами показывается кончик языка, как щёки всё ещё горят румянцем.
– Нетерпеливая, – бормочу я, но уже выскальзываю из рубашки и даю ей упасть на пол. Её взгляд следит за руками, когда я расстёгиваю брюки.
Она садится, пододвигаясь к изголовью.
– Думаю, я заслужила право быть нетерпеливой. Ты меня такой видел, а я тебя – нет.
Встаю, чтобы снять брюки, ощущая её взгляд на коже почти физическим прикосновением. Когда стою перед ней голый, она не отводит глаз – откровенно рассматривает всё тело, не скрывая восхищения.
– Иди сюда, – говорит она с новой властностью в голосе, от которой жар скапливается у меня в животе.
Двигаюсь к кровати, но она поднимает руку, останавливая.
– Медленно, – велит она, и глаза темнеют. – Дай мне посмотреть на тебя.
– Что я говорил о твоей любви командовать? – спрашиваю с ухмылкой.
– Что обожаешь это, – отвечает она. Ничего подобного я не говорил, но она и так видит, что обожаю.
Я подчиняюсь, двигаюсь нарочито медленно, пока не оказываюсь у края кровати. Она протягивает руку, кончиками пальцев обводит линию бедра, потом спускается ниже и обхватывает мой член. От прикосновения дыхание сбивается.
– Какой твёрдый, – удивляется она скорее себе, чем мне. Проводит рукой раз, другой, сжимая ровно так, как нужно. Кулаки стискиваются у боков, пока борюсь с желанием податься ей навстречу.
Когда она наконец отпускает, я прерывисто выдыхаю. Она откидывается на подушки, приглашающе раздвигает ноги. От её вида – всё ещё раскрасневшейся после оргазма, с припухшими губами, разметавшимися по подушке волосами – у меня щемит в груди от чего-то большего, чем желание.
Забираюсь на неё, опираясь на предплечья. Она обвивает ногами мою талию, притягивает, пока я не ощущаю её жар.
Начинаю спрашивать:
– Ты уверена…
– Боже, да, – перебивает она, протягивая между нами руку, чтобы направить меня ко входу. – Не заставляй ждать.
Медленно вхожу в неё, давая телу время привыкнуть. Ощущение охватившего меня жара едва не лишает выдержки. В ней так тесно, так идеально, что приходится остановиться и опустить лоб к её лбу.
– Всё хорошо? – выдавливаю я напряжённым голосом.
В ответ она ведёт бёдрами, принимая меня глубже. Я стону; звук вырывается откуда-то из первобытных глубин. Начинаю двигаться, и мы находим ритм: маленькая кровать заставляет тесно прижаться друг к другу, её нога закинута мне на бедро, ладонью я обхватываю её зад, приподнимая. Влажные звуки наших движущихся вместе тел заполняют комнатку под скрип кровати и её прерывистое дыхание. Я тону во всём этом – в жаре и трении, в том, как идеально она обхватывает меня, – и слышу собственный низкий, грубый звук у её шеи. Она поворачивается к вибрации. Когда я стону снова, на этот раз глубже, чувствую, как она в ответ сжимается вокруг меня, тесно трепещет, грозя закончить всё слишком скоро.
Почти полностью выхожу, оставив в ней только головку члена.
Нужно собраться, взять себя в руки. Хотя самообладания мне часто не хватает, здесь мой ум затихает, и я хочу наслаждаться этим как можно дольше.
– Скажи, чего хочешь, – шепчу я.
Глаза её темны от желания.
– Ты знаешь, чего я хочу.
– И всё же скажи. Дай услышать.
– Жёстче, – говорит она резко, голодно, и слово бьёт прямо в член. – Хочу, чтобы ты был жёстче. Хватит так со мной нежничать. Я не сломаюсь.
Я отвечаю рычанием и врываюсь так сильно, что изголовье ударяет о стену, а её звук окончательно лишает меня выдержки. Задаю беспощадный темп; челюсть сжата от усилий сдерживаться, когда хочется лишь потерять себя в ней. Её ногти так впиваются мне в плечо, что останутся следы; боль возвращает к действительности, даёт сосредоточиться на чём-то, кроме того, как хорошо она обхватывает меня. Прижимаюсь ртом к горлу, ощущаю соль на коже, частые удары пульса под языком; мой пульс отвечает тем же.
Выхожу, и она издаёт протестующий звук, на который я намерен ответить. Поворачиваю её, держа за бёдра; она поддаётся, сразу понимая, и вот уже на коленях спиной ко мне. Веду ладонями вверх по позвоночнику и вынужден на миг остановиться, положив руки на её бёдра и склонив голову, просто подышать: не так-то просто справиться с тем, что чувствуешь при виде неё такой. Чувств слишком много. Думаю, можно ли от этого умереть. Могу ли я вообще умереть ещё раз?
Отгоняю эти мысли.
– Всё хорошо? – выговариваю я.
– Более чем, – отвечает она сдавленно.
Наклоняюсь, прижимаюсь ртом к задней стороне шеи, ощущаю вкус соли на коже и дрожь вдоль всего позвоночника. Потом устраиваюсь у входа. Когда вхожу под таким углом, она тихо, резко ахает: тело разом поддаётся и сжимается вокруг меня, шёлковый жар заставляет застонать ей в плечо. Звук вырывается сам, обнажённый, но она выгибается назад навстречу, отвечает низким гулом удовольствия, давая понять, что так же потеряла голову.
Протягиваю руку вокруг неё, нащупываю пальцами и ласкаю клитор, продолжая двигаться. Она опускает голову, и звуки теперь другие – низкие, звериные; я чувствую их в груди, а мои бёдра начинают дрожать. О контроле над дыханием больше речи нет. Я дышу, как человек за физической работой, что, полагаю, недалеко от истины; прижимаюсь губами к плечу сзади, чувствую горячую кожу.
– Поверни голову к стене, – говорю я хриплым голосом. – Хочу смотреть на тебя.
Она поднимает голову. Свеча освещает блестящую от пота линию челюсти, трепет пульса на горле, приоткрытые губы, откуда вырывается низкий, прерывистый вздох. Смотрю на неё, входя в ритме, который кажется уже не моим, а чем-то, что она вытягивает из меня. Этот жар – не просто жар, а медленное, текучее жжение, теснота, принадлежащая только ей, и я знаю, что буду чувствовать призрак этого ощущения ещё несколько дней.
Ладонь от промежности скользит по округлости зада и крепко сжимает бедро. Сдвиг едва заметен, но всё её тело выгибается, вырывается сдавленный горловой звук, который застревает у меня под рёбрами. Вхожу до конца и замираю. Грудь плотно прижата к её скользкой спине, бедро к бедру, ладонь словно клеймит кожу; в каждой точке соприкосновения гудит такой резкий ток, что почти больно.
– Как ощущения? – спрашиваю ей в плечо грубым, незнакомым голосом.
– Ты заполняешь меня, – выдыхает она ломающимся голосом. – Так глубоко… я чувствую тебя…
– Где… – Один раз веду бёдрами, медленно, точно, и чувствую, как она сжимается вокруг меня. Дыхание у неё сбивается. – Скажи где.
– Везде. – Она опускается лбом к стене. Мышцы вдоль позвоночника напрягаются и расслабляются, когда она подаётся назад, навстречу мне. В груди сжимается что-то горячее, собственническое. – Внутри… ты попадаешь…
– Скажи, сейчас же. – Снова толкаюсь глубоко, и её ладонь плашмя шлёпает по штукатурке.
– Ты попадаешь туда – прямо туда – не останавливайся…
Я бы и не посмел.
Задаю неумолимый ритм, смотрю, как тело поддаётся и отвечает, на изящный изгиб позвоночника, на движение бёдер навстречу моим. Запоминаю всё – запах кожи, звуки наших тел, свет свечи, движущийся по мышцам, – как человек, пытающийся украсть время. Другой рукой нахожу впадину поясницы, нажимаю. Она наклоняется, угол меняется, и она вскрикивает – сорванным, обнажённым звуком, почти всхлипом.
– Боже, да, туда, прямо…
– Ещё раз, – говорю я, вхожу точно туда, куда она хочет, и всё её тело напрягается так, что я ощущаю это в зубах.
– Туда, ты прямо там, не останавливайся, блядь, только не останавливайся
От её ругани я смеюсь, прижимаюсь ртом к шее сзади, чувствую пот, его вкус; она содрогается подо мной, и я ощущаю, как дрожь проходит сквозь её тело в моё.
– И не собирался, ведьма.
Снова протягиваю руку вокруг неё, нахожу пальцами – скользкую, набухшую, горячую; от прикосновения она вскрикивает, и этот звук словно сжимает мне грудь чьей-то рукой. Ласкаю её в такт толчкам. То, как она сжимается вокруг меня, когда попадаю в нужную точку, как бёдра рвутся в мою ладонь, меня доконает, если не буду осторожен.
А я очень стараюсь быть осторожным.
Возможно, напрасное дело.
– Какая ты мокрая, – говорю ей почти неузнаваемым голосом.
– Баз…
Она произносит это как предупреждение. Знаю, что это значит, и чувствую позвоночником ещё до того, как она заканчивает.
Твёрдо, неотступно прижимаю два пальца к клитору; она вскрикивает, сжимается вокруг меня, и по краям зрения на миг белеет. Кончаю, уткнувшись лицом в её волосы, совершенно сбившись с дыхания; из меня вырывается глубокий горловой звук. Её запах пропитывает меня насквозь, а её имя один раз грубо и непроизвольно срывается с моих губ у её загривка.
Какое-то время остаёмся так, оба тяжело дышим, оба неподвижны.
Потом переворачиваю её обратно, притягиваю, и она легко поддаётся: голова находит мою грудь, ладонь ложится поверх сердца, которое всё ещё бьётся значительно быстрее обычного. Смотрю в потолок, свеча догорает, а я обнимаю её и вообще ни о чём не думаю, что впервые за очень долгое время оказывается возможным. Я просто… существую.
Смотрю на трепещущие тени на потолке, пока свеча догорает.
– Кровать гораздо удобнее кладбища, – задумчиво произношу я.
Она долго молчит, потом напрягается и шепчет:
– Что ты сейчас сказал?
– Кровать. – Теперь слышу, слышу, что сказал и что за этим стоит. – Это… на кладбище было холодно. Я лишь хотел…
Ох, блядь.
О нет.
Она садится.
Смотрит с выражением, которого я прежде не видел: что-то за глазами осторожно замирает. Я наблюдаю, как она во всём разбирается, а сердце подступает к горлу.
– Ты помнишь, – ровно говорит она. С каждой секундой глаза холодеют.
– Помню, – признаю я.
– Когда? Когда ты вспомнил, что мы уже занимались сексом?
– Несколько дней назад. Перед Карантисом, когда мы… на площадке, когда ты споткнулась. Всё вернулось разом. – Приподнимаюсь на локте. – Я собирался тебе сказать.
Она долго смотрит на меня. Когда наконец говорит, голос совершенно ровный.
– Когда именно ты собирался сказать?
Хорошего ответа нет. Я знаю, что хорошего ответа нет. И всё-таки пытаюсь.
– Хотел найти подходящий момент. После Карантиса всё было… знаешь, я не хотел ещё больше тебя нагружать.
– И позволил мне думать, что у нас всё впервые, – говорит она. – Сегодня. Позволил спросить, не из-за нити ли это, будто я не знала, на что иду, будто делала осознанный выбор, а ты просто…
Она умолкает. Челюсть сжата.
– Просто позволил.
– Я знаю.
– Чувствую себя дурой, – говорит она, и эта бесцветность хуже крика.
– Ты не дура. Я принял неверное решение, и мне жаль.
– Неверное решение? – Она встаёт с постели, на моих глазах надевает ночную сорочку скованными, злыми движениями. Берёт запасное одеяло со стула, роняет на пол рядом с кроватью. Не бросает. Просто роняет.
– Можешь поспать там, – говорит она.
– Сатурна…
– Сейчас объяснение меня не интересует. – Она возвращается в постель и отворачивается к стене. – Мне нужно немного времени. Пожалуйста, помолчи и ложись спать.
Ничего не остаётся, кроме как послушаться. Беру подушку со стула и устраиваюсь на полу – холодном, твёрдом и именно таком, какого заслуживаю. Здесь внизу темно; переворачиваюсь, вижу пространство под кроватью и знаю, что череп Морены в тенях смотрит на меня пустыми глазами и осуждает. Этого я тоже заслуживаю.
Смотрю в потолок, думаю о её лице в тот миг, когда всё поняла, и совершенно точно знаю: я поступил плохо. И правильно выбрать время – не то же самое, что получить прощение за свой выбор, и на этом полу я проведу какое-то время.
Матрас под ней шевелится, когда она наклоняется и задувает свечу.
Опускается тьма.




























