Текст книги "Темнейшее искусство (ЛП)"
Автор книги: Карина Халле
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц)
Слишком много. Отступи.
Я начинаю отстраняться и вдруг чувствую его за спиной. Не мертвеца под землёй. Вейла. Он стоит так близко, что я спиной ощущаю его тепло, и я понятия не имею, давно ли он здесь.
– Вы охватываете слишком много, – говорит он хрипловатым голосом, так тихо, чтобы никто не услышал. – Сведите всё к центру. Одна точка соприкосновения.
Я пытаюсь, но голоса напирают. Должно быть, он видит, как мне трудно: его рука ложится на мою – не удерживает, а переносит с ровной земли к основанию надгробия, прижимая ладонь к холодному камню.
– Здесь, – говорит он у самого моего уха, и мне приходится подавить дрожь. – Камень – якорь. Земля вас рассеет.
Его тёплые пальцы касаются тыльной стороны моей кисти. Это длится всего несколько секунд, но за это время я чувствую что-то – словно импульс сосредоточенности, такой сильной, что она почти острая, а под ней нечто туго скрученное, подавленное, накрепко удерживаемое в узде. Не его мысли, не совсем. Скорее его напор, сжатая мощь разума, который никогда не отдыхает.
Потом он убирает руку и отступает, ощущение исчезает, а моя ладонь прижата к надгробию, и старый мертвец с той стороны возвращается – ясный и устойчивый. Я удерживаю его, пока Вейл не объявляет, что время вышло.
Студенты собираются, встряхивают кистями, растирают руки. Одна девушка дрожит, словно только что плавала в холодной воде; лицо мокро от пота. Вейл даёт замечания по технике – скорее общие, чем обращённые к кому-то лично, – а затем задаёт чтение к пятничной работе с костями.
Я иду следом за остальными к мосту, но он окликает меня:
– Грейторн. На минуту, пожалуйста.
О нет. Я останавливаюсь и оборачиваюсь. Вокруг мерцают фонари; теперь, когда студенты отошли от могил, на кладбище тише, но мёртвые всё ещё здесь, бормочут на краю моего сознания.
Профессор Вейл стоит у мавзолея, скрестив руки, и смотрит на меня.
– Вы охватили слишком многое, – говорит он. – Опять.
– Знаю. Работаю над этим.
– Придётся работать быстрее, – говорит он ровным тоном. – Вы инстинктивно раскрываетесь. Само по себе это не изъян, но станет им, если не научитесь себя контролировать. У мёртвых на этом кладбище нет терпения, и им всё равно, что вы новенькая. Раскроетесь так, не умея закрыться, – и они заберут больше, чем вы можете позволить себе отдать.
– Я понимаю.
Он на мгновение прищуривается, словно проверяя, действительно ли я понимаю.
– Со мной всё будет хорошо, – отвечаю я, возможно, резче, чем следовало бы. – Вам не обязательно всё время за мной следить.
Пауза. Он изучает моё лицо, на миг задержав взгляд на губах, и от этого они покалывают.
– Нет, – говорит он. – Обязательно. – Потом откашливается. – На надгробии техника была лучше, – продолжает он. – Используйте камень. Для этого он и стоит.
Я киваю. Он ещё мгновение смотрит мне в глаза, а я – ему: теперь отвернуться первой кажется уступкой. Медово-золотой цвет его глаз здесь темнее, а в свете фонарей лицо выглядит старше, словно высеченное из камня, принадлежащее этому месту, будто он – мрачная статуя над могилой.
Потом он отворачивается и идёт в глубь кладбища. И я понимаю, что со всеми нами он не уходит. Остаётся здесь. Один, в темноте, с мёртвыми и нависшим красным небом.
Я смотрю, как он исчезает, потом тороплюсь обратно по мосту, подобрав платье, чтобы не споткнуться. Остальные впереди, голоса едва доносятся сквозь туман. Авелин ждёт на дальнем конце, прислонившись к перилам.
– Что случилось? Профессор Вейл что-то тебе сказал?
Я киваю.
– Просто замечание о технике.
Она смотрит мне в лицо и поджимает губы.
– М-м. У тебя щёки совсем розовые.
– Здесь холодно.
– Холодно, – соглашается она, отталкиваясь от перил и пристраиваясь рядом. Но по её взгляду видно: она знает, что холод тут ни при чём.
Мы возвращаемся в Мортис, и, когда входим, тепло здания окутывает нас. У пандуса расходимся. Я закрываю дверь своей комнаты и прислоняюсь к ней спиной, словно пытаясь что-то не впустить. Долго выдыхаю и разминаю руку.
Правая рука всё ещё тёплая там, где он коснулся. Это не воображение, а настоящее тепло, словно от жара его пальцев осталось что-то, чего ночной воздух не смог стереть.
Я думаю о том, как он сказал «камень – якорь», и о том, как звучал его голос: низкий, уверенный, так близко, что дыхание шевелило волосы у уха. Думаю о том, что ощутила в ту секунду соприкосновения: напряжённую сосредоточенность и нечто туго скрученное под ней. И позволяю себе на миг представить, что его рука не переносит мою к надгробию, а остаётся на ней. Его пальцы вжимаются между моими. Его большой палец – там, где на запястье бьётся пульс. Его губы так близко к моему горлу.
Потом обрываю эти фантазии: мне нужно дочитать главу, в субботу навестить маму, и мне совершенно не следует думать о руках своего профессора – ни в какое время суток.
Никогда.
За окном небо всё ещё красное. Кровотечение вступает в свои права.
Скоро я вернусь домой, увижу маму, сяду на стул рядом с её креслом, буду держать холодную руку и делать вид, будто всё осталось таким же, как в день моего отъезда.
Но что-то сдвинулось, и я чувствую это так, как чувствуешь перемену погоды перед бурей.
Что-то приближается.
Глава
шестая
БАЗ
В полночь из Мортуа уходит последний паром, и, как всегда, на нём никого, кроме меня и капитана, который за всё время не сказал мне ничего, кроме «здравствуйте», да и то несколько лет назад. Он сидит в рубке со своей трубкой и своим презрением, а я стою на корме, подняв воротник сюртука.
Мортис долго не желает удаляться. Мы отходим на четверть мили, на полмили, а морская стена по-прежнему загораживает горизонт, словно утёс. Лица в каменной кладке исчезают, лишь когда их поглощает туман, а потом всё тонет в красноватой тьме наступившей ночи. Мне удаётся не отрывать взгляда от воды.
Когда я только устроился сюда, я считал лица в стене. Так я успокаивал мысли, унимал нервы. Я был новым профессором в школе с дурной славой – мозгу хватало поводов загнать меня в круговорот тревог. Наверное, то, что я больше их не считаю, о чём-то говорит.
Мои мысли плывут, как туман, и останавливаются на занятии на кладбище.
Веронелль Кейн была точна, как всегда. Она читает кости так, словно её магия – хирургический инструмент. Пол, возраст, причина смерти, вероятное происхождение – всё за шестьдесят секунд, и руки ни разу не дрогнули. Она не учится новому, и на третьем курсе это станет для неё проблемой, но сегодня вечером она справилась хорошо.
Парень Холлуорд не читает и не впитывает. Прикладывает ладони и позволяет кости самой прийти к нему. Иногда это занимает больше времени, чем у Кейн, зато и узнаёт он больше. Однажды он вполголоса извинился перед бедренной костью – так сосредоточился, что забыл о моём присутствии. Я сделал вид, что не слышал. Меньше всего такому мальчику, как Эмброуз Холлуорд, нужно, чтобы профессор велел ему перестать быть мягкотелым.
Его сестра-близнец, Авелин, в понедельник держалась подальше от плиты. С плитой ей трудно, а вот с надгробием – нет. Всю вторую половину упражнения она просидела на корточках у могилы, беззвучно шевеля губами, словно читала память самого камня, а не мертвеца под ним, хотя задание было другим. И всё же я ей не помешал. Магия есть магия, и студенты, которые толково нарушают правила моих упражнений, обычно заслуживают внимания. Как-нибудь я её об этом расспрошу, если не забуду.
Уинтерборн. Сейбл Уинтерборн странная, и я до сих пор не знаю, как с ней быть. Она умелая, но её умение не вполне поддаётся объяснению. Сегодня её чтение получилось слишком безупречным, слишком лёгким, будто кость она прочла ещё вчера, а теперь только разыгрывала сцену. К ней я тоже ещё вернусь. Наверное.
Локк. Харкен Локк присутствовал. Но присутствует ли хоть что-нибудь от него самого в тот или иной вечер – вопрос отдельный.
Паром взлетает на волне. Я машинально расставляю ноги пошире, и мои мысли обращаются к Сатурне Грейторн, новой девушке с островов.
В склепах она открылась лучевой кости, которая была старше её самой, и прочла заключённую в ней женщину так, словно листала книгу. Когда я спросил, как она это сделала, она выдала ответ из учебника, который должен был меня удовлетворить, но её глаза говорили другое.
Нет, эти большие ярко-голубые глаза выдавали студентку, на ходу сочиняющую ложь. На кладбище она открылась всему участку и лишь потом сузила поиск, и я видел, как напряглись её полные губы, когда мёртвые хлынули к ней сразу с шести сторон. Она вот-вот потеряла бы контроль, поэтому мне пришлось перенести её руку на надгробие.
Моя рука на её руке. Исключительно в учебных целях.
Так я сказал бы, если бы кто-нибудь спросил. Но никто не спросит.
Конечно, в тот миг, когда я коснулся её, я невольно вдохнул её запах – женственный, тёплый, сладкий, тёмный. Слива и какой-то выдержанный алкоголь, что-то смолистое. В груди разлилось тепло, будто я опрокинул рюмку виски. Это меня удивило, и, возможно, я отнял руку чуть позже, чем следовало.
Я встряхиваю головой и переминаюсь у поручня. Опускаю воротник и поднимаю его снова. Перед паромом редеет туман, и сквозь него проступают фонари вдоль набережных Сольяно – маленькие, жёлтые на фоне темноты. Огни города даже в этот ночной час смягчают небо Кровотечения до серовато-красного.
Но мысли не желают надолго задерживаться на одном месте, и я снова думаю о Сатурне. Её метод – не результат обучения. Я понял это ещё в склепах, и после сегодняшнего вечера убеждаюсь вновь. Фразы у неё правильные – кто-то где-то её натаскал, – но то, что за ними стоит, не имеет отношения к нашему учению. Оно древнее. Напоминает мне что-то, о чём я когда-то читал: книга наверняка стоит где-нибудь у меня на полках, если удастся её найти. Что-то в тёмно-зелёном переплёте. Возможно, в коричневом. Понятия не имею, как называлась. Большую часть моей библиотеки составляют книги, из которых я помню только содержание, а названий – никогда.
Паром носом подходит к общественному причалу. Мальчик лет двенадцати молча принимает канат, и я схожу на берег прежде, чем капитан успевает закончить ругаться на прилив.
После полуночи Сольяно – сонный, хотя и немного жутковатый город. Нижние колоннады пусты. В верхних окнах изредка видны освещённая комната, свеча, чей-то силуэт, не глядящий вниз. Я прохожу мимо женщины в чумной маске с длинным клювом. Она кивает мне, я киваю в ответ. Полгорода по-прежнему ходит в таких масках. Чума закончилась пять лет назад, но от старых привычек трудно избавиться.
Её шаги затихают за моей спиной, а потом я снова слышу, как они приближаются, будто она развернулась и пошла за мной. Я подавляю желание обернуться и посмотреть, вместо этого ускоряю шаг.
Но и шаги за спиной тоже ускоряются.
Обычно чужие шаги позади в этих узких улочках не слишком меня тревожат – скрыто ли лицо под чумной маской или нет, – но в последнее время паранойя начинает брать надо мной верх. Потому что в глубине души у меня есть основания подозревать, что за мной следят.
Если честно, оснований несколько, но перечислять их сейчас я не смею. Полуночные улицы города – не место для составления описи собственных грехов.
Так и тянет свернуть на следующую улицу, прижаться к стене и подождать. Я уже делал так дважды, и оба раза тревога оказывалась напрасной. Но сегодня у меня сдавлена грудь, и я не хочу рисковать. Поэтому домой я иду длинным путём: через три моста над извилистыми каналами вместо одного. С крыльца на меня смотрит кот с видом того, кто видит слишком многое и никогда никому не расскажет, но, кроме него, я не встречаю ни души. К тому времени, как я выхожу на Фондамента-Веле, шаги окончательно затихают. Я отпираю дверь дома, где живу над свечной лавкой, и закрываю её за собой. Несколько мгновений стою во тьме лестницы, держа руку на щеколде, затаив дыхание и прислушиваясь.
Ничего.
Я выдыхаю и поднимаюсь по лестнице к себе.
В квартире холодно и пахнет уютно: бумагой и старой кофейной гущей. Я зажигаю свечу на буфете, иду на кухню и ставлю чайник на плиту, быстро разводя огонь. Потом, пока закипает вода, отправляюсь в кабинет поискать ту книгу, хотя уже знаю, что это безнадёжно.
Тень в углу стоит уже два с лишним года. Посмотри прямо – всего лишь тень. Скользни взглядом мимо – и она становится чем-то другим: тяжестью на краю комнаты, присутствием, какого у тени быть не должно.
Я не скольжу по ней взглядом; я вообще на неё не смотрю. Обхожу, как обходят мебель.
И не смею произнести его имя.
Чайник начинает петь. Я наливаю чай в одну из последних чистых кружек в шкафу. На столе уже три чашки, выстроенные полумесяцем вдоль подоконника, и в каждой коричневый ободок на своей высоте. Ставлю новую рядом с остальными и поворачиваюсь к полкам.
Книга. Книга, книга, книга.
Тёмно-зелёная. Возможно, коричневая. Кажется, тонкий корешок. Поля испещрены чужим почерком. Уж это-то я помню, хотя бы потому что тогда эти пометки меня раздражали, а раздражают меня заметки на полях лишь в том случае, если их автор умнее меня. Итак, кто-то умнее меня писал в тонкой зелёной или коричневой книге, которая стоит где-то на этих полках.
Круг поисков сужается примерно до четырёхсот томов.
Снимаю одну. Не то. Снимаю другую. Не то. Открываю третью и прочитываю почти целую главу, прежде чем вспоминаю, что ищу книгу, а не читаю её. Возвращаю не на ту полку, потому что у меня тут так заведено.
Я уже обыскал половину второго шкафа, когда задеваю локтем стопку на столе, и три верхних листа взлетают в воздух и опускаются на пол, как листья. Опустившись за ними на колени, я обнаруживаю у себя в руках график Кровотечения за нынешний год – и забываю про книгу.
Кладу график на стол, прижимаю углы чернильницей и двумя книгами. Нынешний год отмечен красными чернилами. Первый день Кровотечения пришёлся на третье сентября. Сегодня четвёртый день. С каждым годом оно начинается раньше, всё раньше, чем в предыдущем. Кривая на бумаге идёт под углом, и я перечерчивал её уже трижды, пытаясь увидеть в этом наклоне какой-то смысл. Понятия не имею какой.
Отпиваю чай, но он уже остыл. Ставлю его на стол к остальным. Через час появится пятая чашка, это я знаю наверняка.
Склоняюсь над графиком Кровотечения и пытаюсь сложить числа так, чтобы из них что-нибудь вышло.
Целую минуту мне это удаётся. Кривая становится всё круче. Этот наклон что-то значит. Вот бы только удержать внимание на бумаге подольше…
Но мысли сворачивают в другую сторону. Туда, где брюки становятся тесными, а меня заливает жаром.
Я думаю о ней.
О её напрягшихся губах у надгробия, когда мёртвые хлынули к ней с шести сторон; о том, как в свете фонарей выглядела её грудь, высоко поднятая корсетом.
Я снова заставляю себя смотреть на график и с трудом сглатываю, поправляя брюки в паху.
Сосредоточься, Баз, говорю я себе. Включи свой чёртов мозг и хоть раз соберись.
Вопрос, на который я так и не сумел ответить: что именно отображает эта кривая?
Я подтягиваю к себе записи о поступлениях из стопки на краю стола, где они обычно и лежат. Десятилетия архивов Мортис, переписанные моей рукой: две зимы назад я тайком скопировал их из книги регистратора, хотя должен был готовиться к лекциям.
Подлинную книгу регистратор держит под замком в своём кабинете. Каждое тело, проходящее через ворота Мортис, заносится в журнал: умершие от чумы, которых нам шлют целыми бочками; обычные покойники, за которых школа платит гробовщикам; редкие пожертвования семей, желающих, чтобы их родные принесли пользу, исполнили ещё какое-то последнее предназначение. Школа записывает всё. Поступило для исследования, для костяного архива, для преподавания, для стен Хранителей. Ничто не попадает в эту школу случайно.
И каждое из этих тел учитывается снова, когда покидает её: возвращено семье, погребено в морской стене как костяной святой, разобрано на материалы или внесено в каталог коллекции. Мортис пользуется своими мертвецами уже пятьсот лет и весьма преуспела в ведении бумаг.
Вот почему пробелы в записях так чертовски озадачивают.
Тело поступает. Тело выбывает.
Или не выбывает.
Конечно, Мортис использует своих мертвецов. Это школа некромантии. Потери неизбежны: образец разобрали настолько, что учёт уже невозможен, кость поглотило колдовство, иногда закрадывается описка. Да и нерадивые студенты вечно что-нибудь ломают. В обычные годы потери укладываются в то, чего требует метод.
Но… в чумные годы – нет.
Подношу свечу ближе. 1814 год. Семь поступивших тел так и не выбыли. 1762-й. Пять. 1703-й, год Великого мора… девятнадцать. Предыдущая чума была ещё до того, как учётные книги стали вполне надёжными, но на полях самой старой книги поступлений есть заметка тогдашнего архивариуса: больше, чем мы учли. Подписи нет. Кем бы он ни был, ему хватило ума это записать – и хватило ума не ставить внизу своё имя.
Почему пропажи приходятся в основном на чумные годы?
Я беру перо и пишу на полях, под графиком, то же слово, которое пишу там с июля: почему? Ещё месяц – и вдоль края листа выстроится столбик из этих «почему», маленькая молитва в несколько строк, ни к кому особо не обращённая, разве что к моему мозгу.
Я выпрямляюсь. В спине что-то щёлкает, мышцы стонут от напряжения. Стареть – занятие не для слабых. Иногда я задумываюсь, не отнимает ли годы моей жизни этот плавучий город посреди моря, не лучше ли мне было бы в Ауремонте с его сухим климатом, солнцем и бодрящим горным воздухом. С другой стороны, там пришлось бы иметь дело с драконами и религиозным культом, который хочет моей смерти, так что ответ мне известен.
Я снимаю сюртук и вешаю на стул.
И вот он. Снова её запах. Не на сюртуке – каким-то образом на мне. Тепло, сладость и то смолистое, что таилось под ними. Шафран? Почти всю вторую половину занятия я простоял у неё за плечом. Достаточно близко, чтобы уловить аромат её волос, но недостаточно, чтобы заслужить право всё ещё чувствовать его час спустя.
Любопытно.
Я сажусь.
Подтягиваю к себе чистый лист и обмакиваю перо. Наверху пишу её фамилию.
Грейторн.
Потом останавливаюсь.
Не знаю, что за список я составляю, но всё равно составляю. Наблюдения: студент за студентом, кость за костью, могила за могилой. Записи надлежащего рода. Беспристрастные и точные. Педагогические. Такие, какие профессор ведёт о студентке с необычным методом. На Кейн у меня был такой лист. Был и на Уинтерборн, недолго – пока я не сдался и не признал, что, по сути, всё, что я могу о ней сказать, сводится к «внимательно за ней следить».
Но начинаю я не с техники. Начинаю с того, как она подняла голову на кладбище, когда я отнял руку от её руки, словно услышала что-то, чего я не произносил. Это я записываю первым. Подчёркиваю, будто это поможет.
Потом записываю технические наблюдения. Как она прочла лучевую кость, какими книжными и заимствованными были её формулировки. Как её глаза расширились от паники, когда я спросил, как она это сделала. Островной акцент, который исчезал, когда она сосредоточивалась, и возвращался, когда сосредоточенность ослабевала.
Я пишу «лучевая кость», и перо замирает над страницей. На самом деле я думаю о её руках на кости, об этих тонких длинных пальцах с короткими, стёртыми ногтями, о маленьком шраме на подушечке большого пальца. Руки швеи. Я заметил их в склепах в понедельник и с тех пор делаю вид, что не заметил.
Пишу «формулировки», и перо снова замирает. Я думаю о ложбинке у основания её горла, когда после чтения лучевой кости она подняла на меня глаза. О том, как волосы рассыпались по её плечам, словно дорогое красное вино. О лёгком, испуганном движении её ключиц в обрамлении лифа, о том, как упруго вздымалась грудь.
Беспристрастно, напоминаю я себе. Всё исключительно беспристрастно.
Пишу «островной акцент» и продолжаю писать.
Когда я исписываю три страницы, окно за столом начинает сереть.
Кладу перо. Весь чай к этому времени остыл. На подоконнике сидит голубь – неизвестно уже сколько – и с любопытством смотрит на меня в надежде на крошки.
Я смотрю на стол. График Кровотечения, книги поступлений и новый лист с её фамилией наверху, за которым следуют три страницы наблюдений. Всё вертится вокруг неё.
Я откидываюсь на спинку стула. Рассвело; серовато-розовый свет медленно заполняет комнату. Сон уже близко.
На миг я думаю о том, каково было бы ощутить её губы на своей руке, на губах, на моём…
Закрываю глаза.
Согласно документам, поданным при поступлении, Сатурне двадцать семь. Она молода, но уже достаточно взрослая, чтобы знать, чего хочет. Она моя студентка, и на этом можно поставить точку. Она одарена так, что здесь у неё появятся враги, и ей нужно, чтобы я был профессором, который поможет ей пережить этот год, а не мужчиной, который погубит её репутацию в первый же месяц.
Кроме того, есть ещё то, что обитает в углу этой комнаты, чьё имя я никогда не осмеливаюсь произнести вслух и даже стараюсь не думать о нём.
Итого четыре причины – более чем достаточно.
Я открываю глаза и смотрю на лист.
Два года исследований, одна неделя с этой девушкой – и вот я уже разрываюсь.
С этим будут проблемы.




























