Текст книги "Темнейшее искусство (ЛП)"
Автор книги: Карина Халле
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)
Глава
четвёртая
САТУРНА
Я сплю так хорошо, как не спала уже много лет.
Матрас удобный, одеяла тяжёлые, и, должно быть, пока я была в склепах, кто-то из прислуги заходил в комнату: к моему возвращению в камине горел огонь. Я уснула, глядя на пламя, и проснулась, когда от него остались угли, – в тепле, тишине и полном одиночестве. Несколько секунд спросонья не могла понять, где нахожусь.
Потом вспомнила. Мортис. Склепы. Кости.
Руки.
Его руки.
Профессор Вейл.
Я заталкиваю эту мысль поглубже, чтобы не задерживаться на ней, надеваю шерстяное платье и иду искать уборную, а потом – завтрак.
Утром трапезная совсем не такая, как за ужином. Тише, соннее; студенты склонились над мисками каши, совершенно не похожей на жидкое серое месиво, которое я с детства варила на нашей плите. Эта каша густая, золотистая, сладкая, со сливками, струйкой мёда и тушёными сливами сбоку. Снова свежий хлеб, сливочное масло и чайник крепкого чёрного чая, при виде которого у меня расширяются глаза.
Я ем одна, но это уже не так больно, как вчера вечером. Начинаю привыкать к здешнему одиночеству. Оно совсем не похоже на одиночество дома. Здесь быть одной кажется естественным и временным, а дома его бесконечная тяжесть часто раздавливает меня. Потому что неестественно разом потерять отца и сестру, а потом ухаживать за матерью, которая ещё мгновение назад была собой – непростой, но самостоятельной, – а в следующее превратилась в собственную оболочку. Думаю, у тех, кто ухаживает за близкими, есть своё особое одиночество.
Когда я поднимаюсь по пандусу в западный корпус, мысленно приветствуя по дороге череп Детона Моро – сегодня без подношения, но завтра принесу ему что-нибудь, если найду достойное, – мысли о маме так поглощают меня, что я забываю: наверное, стоило бы немного поволноваться. Вчера мне выдали расписание, и сейчас – «История Мортис». Казалось бы, лёгкое, но познавательное занятие, однако после вчерашнего вечера с Вейлом я уже не знаю, чего ждать.
Но аудитория истории высокая, светлая и опрятная – полная противоположность склепам. В высокие окна льётся утренний свет, посеревший от тумана, а стены заставлены полками, набитыми так плотно, что камня за ними не видно. Здесь настоящие парты, с чернильницами и промокательной бумагой для тех, кто предпочитает чернила графиту, впереди – кафедра, и всё на каждой поверхности расставлено с безжалостной точностью человека, который заметит, даже если на его вещи подышать, не то что потрогать.
Я сажусь ближе к середине. Веронелль – на два ряда впереди, её коса тёмной полосой лежит на высоком воротнике платья, сегодня чуть мерцающего угольно-серого, с чёрным лифом. А на дальнем конце моего ряда – сереброволосая девушка в кремовом платье с оборками и кружевной нижней юбкой; в таком наряде она кажется ещё более неземной. Хотя занятие ещё не началось, перед ней уже раскрыта кожаная тетрадь, и она что-то пишет мелким аккуратным почерком. Когда я сажусь, она не поднимает глаз.
Раздаётся звон колокола, и ровно с первым ударом в аудиторию входит профессор Рената, словно стояла за дверью и ждала сигнала. На класс опускается облако приторно-сладких сиреневых духов.
Она худая, с прямой спиной, седые волосы туго стянуты, а лицо словно существует только для того, чтобы выражать неодобрение. Платье тёмное, простое, застёгнуто до запястий; маленькие круглые очки, поверх которых она смотрит чаще, чем сквозь них.
Она подходит к кафедре, открывает уже приготовленную книгу и без приветствия начинает:
– Мортис основал в 1302 году человек по имени Эдуардо Спанелли, который, по общему мнению, был… неудачником. – Последнее слово звучит язвительно, и она смотрит на нас так, словно мы все – будущие неудачники.
– Он не мог удержаться ни на одной работе и не сумел найти покровителя. Его изгнали из Ауремонте за искусство, которое Священный город счёл мерзостью, и он перебрался в Сольяно, где нравы были более свободными. В конце концов он оказался здесь, на никому не нужном острове посреди лагуны, и построил университет, о котором никто не просил. Затея ради тщеславия, если угодно.
– Пятьсот лет это заведение влачило безвестное существование. Без средств. Без доброго имени. Сюда семьи отправляли детей, с которыми не знали, что делать. Будто это место предназначалось для наказания. – Её взгляд медленно, бесстрастно скользит по аудитории. – А потом пришла чума, и всё изменилось. Мёртвых становилось больше, чем любая деревня успевала хоронить. Целые семьи исчезали разом, и уже некому было опознать тела в ямах. Старые погребальные обряды нельзя было совершать с такой скоростью и в таких количествах. В наиболее пострадавших деревнях мёртвые начали подниматься сами. Немногие, но достаточно, чтобы вызвать тревогу. Живые принялись жечь свои кладбища и засыпать землю солью. Некромантов посылали упокоить тех, кого удавалось, и уничтожить остальных. Эти годы принесли нашей науке немало знаний.
Она надолго умолкает, отводя взгляд, словно погрузившись в размышления.
– Мы также узнали: хотя некоторые умершие от чумы вновь поднимались на ноги, превращаясь в бездушные мерзости, которых мы называем Пустыми людьми, а неофициально – Пустыми, до остальных добраться не удавалось вовсе. Мы снова и снова предпринимали попытки, как положено: лучшие из наших некромантов тянулись сквозь Завесу, но умерших от чумы нигде не было.
Я невольно содрогаюсь. Пустые люди были именно тем, о чём она говорила, – бездушными телами, которые не желали оставаться мёртвыми. К счастью, встречались они редко, но и одного хватало, чтобы вселить ужас. Несколько лет назад такой появился на севере нашего острова: местный рыбак умер от чумы, а потом внезапно поднялся из могилы, уже наполовину разложившийся. Пришёл в свой прежний дом и до смерти перепугал семью. Помимо того, что с него отваливались куски плоти и костей, разум его был опустошён, в нём ничего не осталось, и всё же он двигался так, будто им кто-то управлял. В конце концов вызвали некроманта из Мортис, чтобы с ним покончить способом, которому меня, уверена, когда-нибудь научат.
Вот одна из причин, по которым я рада нашему ведьмовскому обычаю хранить черепа. Он не даёт никому вернуться Пустым. Хотела бы я только читать кости отца и сестры так же, как кости любого, кто не умер от чумы.
Рената откашливается, и я вновь сосредотачиваюсь.
– Наша наука так и не дала этому полного объяснения, – продолжает она, словно читая мои мысли. – Это считается общепризнанным пределом нашего искусства. Вы встретитесь с этим в материалах четвёртого курса, хотя ответов там не будет. Как бы то ни было, искусство, которое Ауремонте осудил, стало единственной преградой между цивилизацией и её неуправляемыми мёртвыми. Появились деньги. Появились студенты. Появилось пристальное внимание. А вместе с ним – и ожидания.
Она делает паузу и переворачивает страницу, на которую даже не смотрит.
– Мортис, в котором вы сегодня сидите, – уже не тот Мортис, что построил Эдуардо Спанелли. Стал ли он лучше – вопрос, который я оставляю каждому из вас.
Я не поднимаю головы и исписываю страницы: большая часть этих сведений для меня нова. Лекция продолжается ещё час, охватывая первые столетия. Она не задаёт вопросов и не предлагает обсуждать. Просто вещает.
С ударом колокола она закрывает книгу и уходит, не объявив конца занятия и не сказав ни слова на прощание, словно её всегда ждут дела поважнее.
Несколько мгновений я сижу, всё ещё держа перо над страницей.
Ауремонте осудил это искусство, сказала она. Все его осуждали. Потом пришла чума, государству понадобились некроманты, стены Мортис перестроили из чёрного камня, и осуждение тихо прекратилось. Для них. Не для остальных из нас.
Мы существовали задолго до этого университета. Бабушка говорила, что в Мортис научились читать кости, подсмотрев, как это делают островные ведьмы, а потом переписали методику на латыни и объявили своей. Не знаю, правда ли это. Вполне в бабушкином духе. Но вот что я знаю наверняка: узнай кто-то здесь, не с островов, – ректор, преподаватели, любой из студентов за этими партами, – на что на самом деле способны мои руки, меня не отчислят. Меня передадут Ауремонте, где ведьм всё ещё сжигают, когда их в одном месте собирается достаточно, чтобы костёр стоил потраченных дров. И следующей станет мама, потому что дар передаётся по роду. Стоит им меня забрать – и никто в семье не будет в безопасности.
Мама, которая создала защитные чары, спасшие мне жизнь, и больше не создала ни одних.
Я осторожно закрываю тетрадь.
Коридор быстро наполняется студентами. Я собираю вещи, когда рядом раздаётся голос – тихий и неторопливый.
– Ты очень много записываешь.
Я поворачиваюсь. Рядом стоит светловолосая девушка, прижимая к груди кожаную тетрадь. Говорит она так тихо, что я невольно наклоняюсь, чтобы расслышать.
– Мне многое нужно наверстать, – отвечаю я, стараясь больше ничего не сказать. Впервые другой студент захотел со мной поговорить, и я не хочу отпугнуть её болтовнёй.
– М-м. Наверное, нелегко привыкнуть. – Улыбка остаётся на месте, приятная и выверенная. – Присоединиться к нам на втором курсе, не пройдя первый. Должно быть, для тебя всё идёт довольно быстро.
Вот оно. Та же ниточка, за которую Веронелль тянула у водяных ворот, – я не сдавала практических экзаменов. Но эта девушка подбирается к ней с другой стороны. Осторожнее, словно не хочет, чтобы я поняла: она выуживает ответы.
– Кажется, – говорю я лёгким тоном. – Но я всегда быстро училась. Так бывает, когда растёшь на острове: не сумеешь разобраться сама – полгода жди, пока приедет кто-нибудь и научит.
Её улыбка становится самую малость шире.
– Фернхоллоу, верно?
– Верно.
– Слышала, там прелестно, – говорит она так, словно ничего подобного не слышала, а возможно, и о самом месте слышит впервые. – Что ж. Уверена, ты справишься. Ты кажешься очень… – Она склоняет голову, будто выбирая слово с полки. – Целеустремлённой.
Она поворачивается и уходит, прежде чем я успеваю понять, приветствовали меня или нет.
Я всё ещё стою на месте, когда замечаю: Веронелль замедлила шаг у лестницы. Не оглядывается, но ждёт ровно столько, чтобы я успела поравняться с ней. Я так и делаю. Долгую минуту она молчит, и я уже собираюсь ляпнуть какую-нибудь глупость о занятии, лишь бы заполнить тишину, когда она говорит, не глядя на меня:
– Сейбл Уинтерборн ещё никому не говорила, что у него на родине прелестно.
Сейбл Уинтерборн. Так вот как её зовут. Имя ей подходит.
– Так мне и показалось, – говорю я.
– Не пойми неправильно, она не жестокая, просто бывает немного расчётливой. – Веронелль косится на меня, на миг сверкнув огромными голубыми глазами. – Ты неплохо справилась.
– Спасибо?
– Это был не комплимент. Наблюдение. – Но на губах мелькает тень улыбки. – Следующее у тебя занятие Уэллспринг, в восточной галерее, на нижнем уровне. Знаешь, где это?
– Найду.
Она сухо фыркает.
– Не найдёшь. За фонтаном сверни во второй коридор, не в первый. Первый ведёт в часовню, и придётся высидеть благословение, которого ты не просила. – Она ускоряет шаг и уходит вперёд по пандусу. – Только не опаздывай. Уэллспринг не запирает дверь, как Вейл, но посмотрит с таким разочарованием, что пожалеешь, что не заперла.
Она исчезает в потоке студентов на лестнице, а я остаюсь обдумывать услышанное. Сереброволосую девушку зовут Сейбл Уинтерборн; она не жестока, зато расчётлива. А Веронелль Кейн при подходящих обстоятельствах и по прошествии достаточного времени, возможно, согласится меня терпеть.
А, и в первый коридор сворачивать не надо.
Я сворачиваю во второй.
В аудитории Уэллспринг тепло, пахнет сушёными травами, пчелиным воском и чем-то цветочным. Сама профессор Уэллспринг – круглолицая женщина с буйными рыжевато-каштановыми волосами, выбивающимися из пучка, в платье сливочно-жёлтого цвета, которое кажется слишком ярким для этого университета. Она широко улыбается, будто сразу рада меня видеть.
– Заходи, устраивайся, – говорит она, неопределённо указывая на комнату, где места расположены свободным кругом, а не рядами. – Сегодня работаем с призываниями для сосредоточения. Архитектура направленной речи: как слова формируют канал между живыми и мёртвыми. Ничего опасного, обещаю. Ну, почти. – Она подмигивает мне. – Небрежное призывание тебе не повредит, дорогая. Но может оставить за твоей спиной открытую дверь, и именно так создаётся большинство Пустых. Нами.
Несмотря на то, что прозвучало это довольно жутко, я тут же выдыхаю и уже чувствую себя как дома. По сравнению с прежними занятиями это – облегчение. Работа выстроена по порядку, шаг за шагом, всё на практике: именно такой осторожный ритуал по правилам я могу выполнять, не выдав ничего лишнего. Мы составляем призывания слово за словом, проверяем их резонанс, меняем формулировки, пока канал не становится устойчивым.
Уэллспринг ходит между нами и негромко поправляет с таким теплом, что даже критика кажется похвалой.
– Прекрасное чутьё, дорогая, только смягчи второй слог. Ты кричишь на мёртвых, а на вежливый тон они откликаются гораздо лучше.
К концу часа мне уже кажется, что я кое-что умею, а после вчерашней работы с костями это маленькая победа.
После занятия Уэллспринг вся вторая половина дня свободна, и я толком не знаю, куда себя деть. Дома немыслимо было представить пустой час. Всегда мама, дом, подол, который нужно подшить, куры, которых нужно накормить, яйца, которые нужно собрать, или еда, которую нужно скверно приготовить. Здесь время принадлежит мне, и я не знаю, как его нести. Кажется, не воспользуйся я им с умом – оно выскользнет из рук и разобьётся.
Я иду по пандусу к своей комнате, мимо Хранителей на втором пролёте, когда позади раздаётся стук трости о камень и чей-то голос:
– Сатурна Грейторн. Я весь день собиралась с тобой поговорить.
Я оборачиваюсь, удивлённая внезапным вниманием. Позади по пандусу поднимается девушка. Тёмно-каштановые волосы короче, чем у большинства женщин в Мортис, густая чёлка закрывает лоб, черты острые, кожа тёплого оливкового оттенка, а в быстрых тёмных глазах – доброта и озорство. Она ниже меня, стройная, в правой руке – деревянная трость с затейливой резьбой, тёмная, потёртая. Шаг быстрый и неровный. Я замечала её на всех занятиях, обычно рядом с похожим на неё улыбающимся парнем.
– Правда? – говорю я.
– Конечно. Новенькая на втором курсе, не сдававшая практических экзаменов? Ты самое интересное, что случилось с тех пор, как Келвик в прошлом семестре поджёг себе рукав на занятии Хетча. – Она догоняет меня; трость ритмично ударяет о камень. – Я Авелин. Авелин Холлуорд.
– Приятно познакомиться, Авелин, – говорю я, уже проникаясь к ней симпатией.
Она перехватывает трость и пристраивается рядом.
– Ты с Брэкенских островов. С какого?
– Из Фернхоллоу.
Её глаза загораются.
– Надо было догадаться по акценту. Я сама из Элмшейда. Мы практически соседки.
Тоже островитянка? Неудивительно, что она обращается со мной скорее как с равной.
– Мир тесен, – замечаю я.
– По крайней мере острова маленькие. – Она косится на меня. – Видела тебя вчера на работе с костями. Впечатлить профессора Вейла нелегко, но, кажется, тебе это удалось.
При его имени что-то сжимается у меня в груди.
– Это профессор с идеальной причёской?
Авелин улыбается ещё шире.
– Значит, заметила. – Один неровно растущий зуб придаёт ей ещё больше обаяния. – По крайней мере, он не заставил тебя плакать или усомниться в своём жизненном выборе. Уже неплохо. Мой брат считает, что он лучший преподаватель в Мортис. А я – что он лучший преподаватель из тех, кто ещё и слегка не в себе.
– Кто твой брат?
– Эмброуз. Похож на меня, только слишком много улыбается, зубы очень белые. Слишком добрый для собственного блага. Мы близнецы. Он был на всех твоих занятиях. – Она неопределённо машет рукой. – Рано или поздно сам представится.
Мы добрались до четвёртого этажа. Авелин останавливается на развилке коридора и раз стучит тростью по камню.
– Я в четырнадцатой, сразу за поворотом, – говорит она. – Дверь толком не защёлкивается, так что всегда открыта. Заходи, если захочешь. У меня обычно есть шоколадное печенье.
Так же быстро, как появилась, она поворачивается и уходит в свой коридор; мерный стук трости постепенно затихает.
Несколько мгновений я стою, пытаясь спрятать улыбку, а потом иду к себе. За огнём снова присмотрели: угли ещё тёплые, мотылёк в углу приветственно машет крыльями.
Я прохожу сквозь защитные чары и сажусь на кровать, вытаскивая из-под неё череп Морены и с величайшей осторожностью разворачивая полотно.
– Кажется, у меня появилась подруга, – говорю я ей. – Она даже пригласила меня к себе. У неё есть шоколадное печенье.
Морена, конечно, не отвечает, но я всё равно думаю, что она меня слышит.
Я снова заворачиваю её, задвигаю под кровать и немного сижу в тишине своей комнаты – тёплой, маленькой, моей.
За окном в предвечернем свете есть что-то странное. Серый цвет изменился, стал теплее, окрасился по краям, словно кто-то поместил медный пенни между солнцем и небом. Может, это ничего не значит. Может, дело в наклоне осеннего солнца или в тумане, поймавшем последний свет.
Немного смотрю, а потом перестаю об этом думать.
Мне нужно написать маме письмо, прочесть к среде главу о структурной памяти и привыкнуть к совершенно новой жизни.
Закат сгущается, и цвет становится всё краснее.
Кровотечение начинается гораздо раньше, чем должно.
Глава
пятая
САТУРНА
Я отправляю письмо до завтрака.
Почтовое окошко рядом с трапезной – деревянная створка в стене с латунным колокольчиком, а за ней служащий с мутными глазами, который будто сидит здесь с основания университета. Он молча берёт письмо и бросает в холщовый мешок к десяткам других.
Серена Грейторн, Харроу-лейн, Фернхоллоу, Брэкенские острова.
Много я маме не написала – только что кормят хорошо, постель тёплая и я надевала золотую шаль, которую она так любит. Ещё сообщила, что в субботу, когда закончатся занятия этой недели, буду дома.
Ещё два дня. В субботу увижу её и Гибсона. Кажется, я здесь уже несколько недель, а не три дня, и я ловлю себя на тоске по тому, по чему не ожидала скучать: по звуку чайника, когда его ставят греться, по ощущению коры Великой под ладонью и сладковатому запаху увядания её меняющих цвет листьев, даже по скрипу маминого кресла, когда она поворачивается к окну. Интересно, помнит ли она, что я в университете? Если нет, надеюсь, Гибсон мягко ей напоминает. Сердце чуть сжимается, когда я представляю, как она испугана и потеряна в собственном разуме, особенно в те минуты, когда Гибсона рядом нет и она совсем одна. И я снова начинаю сомневаться во всём: зачем я здесь, что я за дочь, если бросила её вот так, какой же надо быть эгоисткой, чтобы поставить хоть часть собственного счастья выше её счастья.
С этой тяжестью в груди я завтракаю, немного обрадовавшись, что студентов почти нет и знакомых лиц я не вижу. Наверняка приглашение Авелин зайти к ней в комнату означает, что и за едой я могу к ней подсесть. Но когда сердце и разум разрывает чувство вины, я, знаю, не лучший собеседник и уж точно не произведу хорошего второго впечатления.
Поев, я изо всех сил стараюсь сосредоточиться на следующем занятии – «Обереги и защита» у профессора Хетча. Оно проходит в башенной комнате, где, кажется, навсегда въелся запах меловой пыли и чего-то горелого. Он жилистый, дёрганый человек, который говорит слишком быстро и рисует схемы на грифельной доске, а потом стирает их раньше, чем кто-нибудь успеет перерисовать. На занятии нужно выстроить защитные чары вокруг пламени свечи и удерживать их, пока Хетч испытывает границы, тыча в них тем, что называет стандартным вторжением. Но выглядит он как ребёнок, пытающийся проткнуть пузырь палкой.
Я удерживаю свои чары. Они не лопаются. Хетч просто кивает и переходит к следующему студенту. Что-то подсказывает мне, что в Коллегии Мортис похвалу заслужить непросто.
После занятия день свободен. Вторую его половину я провожу в комнате: заправляю вытянувшуюся нитку на хорошем платье и продираюсь через заданную Вейлом главу о структурной памяти. Она сложная и сухая, совсем не похожа на то, как я на самом деле ощущаю мёртвых, но я заставляю себя читать: подозреваю, он станет спрашивать, а быть неподготовленной мне меньше всего нужно.
К вечеру небо за окном уже сплошь красное. Кровотечение в разгаре и началось раньше обычного. Я ещё не видела его изнутри Мортис: на островах оно всегда было чем-то далёким – бордовым оттенком облаков, слишком яркими закатами. Здесь свет проникает сквозь стекло со свинцовыми переплётами, заливает комнату, и всё становится тёплым и янтарным.
Я вспоминаю бабушкино присловье: когда небо вспоминает, мёртвые теряют покой.
Потом надеваю самое тёплое шерстяное платье для занятия на кладбище – оно в буквальном смысле проходит на улице, среди могил. Вечера прохладные, но ещё не настолько холодные, чтобы надевать тяжёлое пальто, и хорошо: его я оставила дома. Да мне и вообще обычно жарко.
Я иду к кладбищу и с удивлением вижу, что однокурсники собрались у низкой арки западного корпуса, за которой – ночь и дальше мост к кладбищу.
Авелин машет мне тростью, подзывая к себе. Когда я подхожу, толкает локтем стоящего рядом парня.
– Сатурна, привет! – зовёт она. – Это мой брат. Эмброуз.
Те же тёмные глаза, та же кожа тёплого оливкового оттенка, чуть темнее, чем у неё, те же острые черты, но смягчённые, более открытые. Волосы каштановые, а вблизи улыбка ещё приятнее. Он на голову выше Авелин, шире в плечах, и от него исходит такая устойчивость, что я вспоминаю дубовую рощу за домом: укоренённый, надёжный, довольный тем, что находится именно здесь.
– Эмброуз, – говорит он, протягивая руку. Рукопожатие тёплое и крепкое. – То, как ты прочитала кость на занятии, как поняла, что она была швеёй… Это впечатляет.
– Спасибо, – отвечаю я, застигнутая комплиментом врасплох.
– Он от души, – говорит Авелин. – Эмброуз не льстит. Но только потому, что не может удержаться от комплиментов всем подряд.
Он пожимает плечами и продолжает улыбаться.
– Что тут скажешь? Лучше из-за меня у кого-то будет хороший день, чем плохой.
Ну и до чего же добрый взгляд на жизнь. Близнецы Холлуорд – словно глоток свежего воздуха в этом мрачном месте.
Кто-то весело хмыкает в ответ на слова Эмброуза. Я заглядываю ему за плечо. К каменной арке прислонился тёмноволосый худощавый парень с резкой линией челюсти, скрестив руки и всем видом показывая, что он здесь, но лишь скрепя сердце. Я замечала его на всех занятиях этой недели: всегда где-то с краю, больше наблюдает, чем участвует.
– Харкен Локк, – говорит Авелин, указывая подбородком, потом наклоняется ближе и шепчет: – Он мало разговаривает.
Харкен кивает мне. Я киваю в ответ.
Веронелль приходит последней, в тёмно-синем пальто и длинных перчатках, и без приветствия встаёт рядом с Эмброузом. Но на меня смотрит и чуть приподнимает подбородок в знак узнавания – честно говоря, это уже больше, чем я ожидала.
Мы все вместе проходим под аркой, спускаемся по каменным ступеням и выходим на дорожку вдоль морской стены. За спиной высится Мортис; освещённые окна горят в темноте. Впереди мост выгибается над чёрной водой к низкой громаде кладбища Санктум. Над нами глубокая краснота Кровотечения, переходящая вверху почти в фиолетовый, и туман над водой окрашен ею – розовый, странный.
– Кто помнит, когда в прошлом году началось Кровотечение? – спрашивает на ходу Эмброуз легко, словно о чём-то повседневном.
– Первого октября, – отвечает Веронелль. – А в позапрошлом – седьмого октября.
– А сейчас началось третьего сентября, – говорит Авелин. – Почти на целый месяц раньше. Моя бабушка пришла бы в ужас.
– Наша бабушка из-за чего только не приходила в ужас, – замечает Эмброуз.
– Потому что почти всегда была права. – Авелин подстраивает шаг на мосту, трость находит ритм камня. – Но она всегда говорила, что Кровотечение о чём-то говорит. Чем раньше оно начинается, тем тоньше Завеса, а чем тоньше Завеса…
– Тем сильнее Нокс, – заканчивает Эмброуз.
Нокс Анима. Тридцать первое октября. На островах мы его, конечно, тоже празднуем. Костры на берегу, подношения на опушке, петарды, которые запускают с причала, и засахаренные каштаны, которые раздают и взрослым, и детям. А когда бабушка была жива, она рассказывала о бродячих мертвецах, пока сестра не пряталась за папины ноги. Но что делают в Мортис, я и понятия не имею.
– А здесь как празднуют Нокс? – спрашиваю я. – В университете?
– Всего лишь Испытание Завесы, – говорит Эмброуз, и глаза его расширяются от восторга. – Самая важная проверка за год. Студенты частично переходят в смерть и возвращаются с доказательством… ну, с чем-нибудь оттуда. Знанием, ощущением, чем-то, что можно проверить. Так в Мортис определяют, кто ты как некромант.
– И так люди на неделю попадают в лазарет, – сухо добавляет Авелин. – В прошлом году одна третьекурсница вернулась и заговорила на мёртвом языке, не могла остановиться. Несколько дней просидела у медсестры, Уэллспринг за ней ухаживала, пока язык наконец не побороли.
– Но дело не только в Испытании, – добавляет Эмброуз. – Перед ним – праздник Нокс. Хранителям ставят свежие свечи, вешают гирлянды из чёрного морозника и тиса. Каждый вечер в трапезной пир: горячий сидр, бульон из костного мозга и такие маленькие тёмные медовые пирожные, которые пекут лишь раз в году.
– Пирожные исключительные, – подтверждает Веронелль.
– А в Ночь демонов, накануне Испытания, весь университет надевает маски, – продолжает Эмброуз. – Все в чумных масках с длинными клювами и чёрных мантиях, все идут в Шествии Безымянных. Молчаливый марш по коридорам, а потом через мост на кладбище: все в масках, все с фонарями. Никто не говорит. Ты не должен знать, кто идёт рядом. Смысл в том, чтобы на одну ночь стать одним из мёртвых, идти среди них на равных.
– Звучит… – начинаю я.
– Страшно? – подсказывает Авелин. – Так и есть. Страшно и весело. Вас сотни, все в масках, из-за клюва толком ничего не видно, свет только от фонарей и красного неба, а в коридорах эхо, и слышишь лишь шаги и дыхание. В прошлом году кто-то упал в обморок на мосту, двое об него споткнулись, и кто-то успел сломать нос ещё до начала Испытания.
– И ещё в Ночь демонов разводят Костяной костёр, – добавляет Эмброуз. – Во дворе кладбища. Студенты сжигают подношения своим мёртвым: письма, памятные вещицы, мелочи. Есть глинтвейн и то жуткое пойло, которое Хетч гонит у себя в башне и делает вид, что никто не знает. – От одной мысли его передёргивает.
– Пойлом Хетча можно снимать лак, – морщится Авелин. – В прошлом году я выпила полчашки и сутки не чувствовала языка.
– Лучшая ночь в году, – просто говорит Эмброуз, завершая всё улыбкой.
– А потом Морталия, – говорит Веронелль; в её голосе чуть меньше обычной настороженности. – В конце ноября. Наш торжественный бал.
– Бал необыкновенный, – говорит Эмброуз. – Весь университет преображается. Повсюду свечи, трапезную не узнать, музыка, танцы. Там мы тоже надеваем маски, вроде чумных, только не такие…
– Уродливые, – вставляет Веронелль.
– А перед Морталией – торжественный ужин, – продолжает Авелин, не обращая на него внимания. – Меньше размаха, зато, пожалуй, больше волнений: там нужно по-настоящему разговаривать с людьми, а не просто танцевать. Через несколько недель. – Она смотрит на меня. – Уже думала, что наденешь?
Вообще-то я впервые об этом слышу, так что не думала совсем. Дома есть ткань глубокого сине-зелёного цвета, которую я берегу, и немного золотого шёлка: если хитро раскроить, может хватить на лиф, а в крайнем случае получится красивая отделка. Но, кажется, хотя бы для бала, если не для ужина, мне понадобится что-то особенное. После субботы нужно будет привезти швейную машинку. На Солтхейвене есть портниха, которая должна мне за защитные чары, вплетённые прошлой весной в крестильную шаль её дочери. Хорошая ткань прекрасно погасила бы этот долг.
Тут я замечаю, что все смотрят на меня и ждут ответа.
– Что-нибудь сошью, – говорю я.
– Ты сама шьёшь себе платья? – Авелин смотрит с новым интересом.
– Конечно. Все.
– Даже то, в котором ты была вчера, с пуговицами? – спрашивает Веронелль, мельком оглянувшись через плечо.
– Ага, – отвечаю я. – Хотя пуговицы иногда сущий кошмар.
Не хочется признаваться, но она, кажется, немного впечатлена – и меня это радует.
Когда мы сходим с моста, из тумана проступает кладбище. Низкий зелёный остров, плотно набитый мёртвыми: покосившиеся надгробия, привалившиеся друг к другу мавзолеи, полуоблетевшие деревья, чьи чёрные ветви чертят винно-красное небо. Земля мягкая, чуть поддаётся под каждым шагом. Всё пахнет почвой, сырым камнем и сладостью того, что похоронено очень давно.
Впереди, неподвижно стоя в тумане, высится внушительная фигура.
Профессор Вейл уже здесь.
Стоит у мавзолея в дальнем конце, наполовину сливаясь тёмным сюртуком с камнем. На вбитых в землю железных кольях горят свечи в стеклянных фонарях, свет их скудный, скачущий, и в нём его лицо – сплошь тени, острые грани и янтарные глаза, ловящие огонь.
– Рассредоточьтесь, – говорит он, когда мы собираемся. – Каждому по могиле. Мне всё равно, какой. Выберите и не меняйте решения.
Вижу, любезности по-прежнему не в его духе.
Мы расходимся. Некоторые направляются к знакомым, похоже, местам – могилам, облюбованным в прошлом году. Я иду дальше остальных, пока не нахожу надгробие, которое меня притягивает. Оно старое, надпись почти стёрлась, камень густо покрыт лишайником. Вокруг низкая железная ограда, наполовину развалившаяся.
Я переступаю калитку и опускаюсь на колени. Влага из земли пропитывает платье, холод сразу поднимается снизу, оседает в коленях и костях, и я уже понимаю: это будет совсем не похоже на склепы. Кость на плите была одна – разговор с одним человеком. Здесь земля полна. Я чувствую их внизу: не отдельные голоса, а давление, плотное, многослойное, гул сотен мёртвых, напирающих на мир снизу.
Я сужаю внимание, как училась. Ладони плашмя на земле, призывание для сосредоточения, которому научила Уэллспринг, канал по учебной методике. Мертвец подо мной поднимается ему навстречу. Старый. Очень старый. Он здесь давно. Подробности приходят обрывками: холодные руки, жизнь у воды, медленная боль в суставах, отказавших за годы до того, как отказало всё остальное.
Я удерживаю связь. С этим можно справиться.
Потом вклинивается второй голос. Третий. Мёртвые лежат здесь так плотно, слой за слоем, что сосредоточиться на одном – всё равно что пытаться расслышать отдельный инструмент в полном оркестре. Дыхание учащается. Ладони холодеют на земле.




























