444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Карина Халле » Темнейшее искусство (ЛП) » Текст книги (страница 7)
Темнейшее искусство (ЛП)
  • Текст добавлен: 16 ноября 2026, 09:00

Текст книги "Темнейшее искусство (ЛП)"


Автор книги: Карина Халле



сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)

Спальня маленькая, но со своей задачей справляется: в ней теснятся узкая кровать, умывальник с чистым фарфоровым тазом и маленьким кувшином рядом, стол и стул, оба размером с табурет для исповеди. Будто Мортис спроектировала комнаты для преподавательского ночлега так, чтобы ни один профессор не оставался дольше, чем строго необходимо. В этом и смысл: преподаватели должны возвращаться домой и ночевать здесь лишь в экстренном случае, если пропустили последний паром, или когда ведут Полуночные занятия.

Во всяком случае, хоть это и временное пристанище, я ценю мелочи, которых нет в управляемом хаосе моей квартиры. Здесь прислужник зажёг для меня свечу на латунном блюде. Постель перестелена. В комнате чистый, чуть щиплющий запах щёлока, как от свежевыстиранного белья; он напоминает мне материнский дом в детстве и, честно говоря, успокаивает меньше, чем несвежий, обжитой запах постели, в которой спали всю неделю.

Я раздеваюсь в полутьме, кладу сюртук на стул, часы на стол, задуваю ближайшую свечу и ложусь.

На миг закрываю глаза; запах дыма ещё держится, а мысли уже снова разгоняются. Кажется, мозг неизменно воспринимает сон как вызов, как нечто, чему нужно сопротивляться и против чего бунтовать, сколько я его ни умоляю.

Открываю глаза. Потолок ниже, чем дома, балки так близко, что их видно даже при одном огоньке на столе. Считаю, будто это поможет, дохожу до пяти и начинаю второй раз.

Снова закрываю глаза.

Она ведьма.

Эта мысль неделями стояла за всеми прочими, вежливо дожидаясь очереди после пропавших тел, графика, того, что следует за мной по тёмным городским улицам, – не говоря уже о необходимости проводить занятия, за которые мне платят.

И теперь, когда между нами наконец ничего нет, мысль выходит вперёд, принимая её облик.

Она ведьма, и я знаю это с первого дня.

Я понял, когда она открылась той лучевой кости без призывания и извлекла давно умершую женщину так легко, словно та ждала за дверью, когда её впустят. Понял на кладбище: она открылась всему участку и лишь потом сузила поиск, и мне пришлось перенести её руку на надгробие, чтобы её не разорвало то, к чему она так неосторожно потянулась. В ту секунду, когда мои пальцы коснулись её, я ощутил в ней что-то древнее, унаследованное, совсем не то, чему мы учим. Нечто, позволяющее читать смерть чутьём и благодаря своему роду – своей крови, – а не по схеме. Я спросил как, она ответила по учебнику, но глаза выдали ложь. А в понедельник прочла подряд шесть фрагментов без фразы для сосредоточения и ни разу не положила ладонь плашмя, чтобы заземлиться. Ей не нужно заземление. Плита – для таких, как я, а такие, как я, и построили Мортис, чтобы свести к правилам то, что такие, как она, делали всегда.

Я знал. Притворялся, будто, если не признаю этого перед собой, это может и не быть правдой.

Но… это правда.

Сатурна Грейторн – ведьма.

Если бы в понедельник на моём месте сидел кто-то другой из этого здания – Рената, Хетч, даже сам Карантис (пожалуй, особенно Карантис), – на неё надели бы железные кандалы и на следующее утро в сопровождении стражей отправили паромом в Ауремонте, приложив оправдывающие это бумаги. И репутация Мортис как безупречно чистого учреждения осталась бы незапятнанной: никто не стал бы допытываться, как такую девушку вообще сюда приняли. Мортис не держит ведьм. Мортис во многом существует потому, что когда-то ведьмы делали то, что теперь делает она, а память учреждения об этой обиде очень долгая и до крайности беспощадная.

В Ауремонте до сих пор жгут ведьм. Не каждую неделю и не всех подряд, но достаточно часто, чтобы ведьмы боялись. Их отлавливают целыми группами, когда местное духовенство может собрать достаточно дров и достаточно соседей, готовых притвориться, будто ничего не знали. И та же жреческая машина, которая решила, что я творю мерзость, и выгнала меня из Священного города, с радостью поднесёт факел к женщине с Брэкенских островов, умеющей читать кость по-старому.

Любви к Ауремонте у меня нет, как нет и желания кого-либо туда отправлять. Особенно ту, к кому я… успел немного привязаться.

И всё же, если честно, ведьмы меня пугают – хотя бы потому, что вся моя профессиональная жизнь посвящена тому, чтобы заставлять непокорное следовать правилам. Мортис учит по схемам. Ведьмовская магия схемами не пользуется. Их магия – девушка, которая стоит босиком в домике или где-то в глубине зачарованного старого леса, чувствует в кости швы умершей женщины и вдруг знает то, чего знать не должна. Ни видимого метода, ни объяснимой техники, ни книги, которую можно дать первокурснику, чтобы научить делать то же самое. Меня учили относиться к такой магии с подозрением, и я, откровенно говоря, отношусь к ней именно так. Не враждебен, не против неё – просто не склонен пытаться устанавливать для неё законы.

Но я не из тех, кто готов выдать ведьму. И никогда таким не был. Никому не расскажу, кто она, и никому не дам догадаться. Это будет непросто: если она продолжит колдовать по-ведьмински в общем классе, кто-нибудь менее доброжелательный заметит то же, что заметил я. Разумнее всего натаскать её на что-то, больше похожее на наш метод, чтобы ей было легче прятаться.

Конечно, разумнее всего ещё и до конца семестра держаться от неё как можно дальше. Два разумных пути весьма неудобным образом несовместимы.

В некотором роде история всей моей жизни.

Я не знаю, что она увидела во мне, прикоснувшись в понедельник.

Она сбежала, значит, увидела что-то, напугавшее достаточно, чтобы бежать – или хотя бы не оставаться рядом, глядя мне в глаза. Моё чувство вины охотно снабжает меня уверенностью: она увидела Роэна, в каком бы облике он сейчас ни был, где бы ни оказался. Вина может ошибаться, я не знаю. Она могла увидеть что-то другое, что её напугало: график, как Эша ведут на смерть, моё детство. Что угодно из этого могло заставить уйти.

Но если она всё-таки увидела Роэна – то существо во тьме с открытым ртом, из которого не выходит звук, мой кошмар наяву, – если знала, чья это вина, пока смотрела, а она знала бы, потому что так устроено её чтение… тогда ей известна единственная вещь обо мне, которой в этой школе не знает никто, и, по сути, я сам отдал её Сатурне в руки.

А она, по сути, отдала мне свой дар.

Каждый вложил в руку другого то, что может нас погубить, словно мы заключили дурную сделку, на которую я никогда не согласился бы добровольно, но, похоже, заключил с ней случайно.

А значит, теперь мы вроде бы связаны друг с другом чем-то, что перестало быть учебным вопросом в ту секунду, когда соприкоснулись наши пальцы.

Что-то прошло через это прикосновение и не вышло обратно. Я всё время ловлю себя на том, что вспоминаю её руку, её лицо, когда она отступила от плиты и всё ещё смотрела на меня: я ведь был готов увидеть в её глазах отвращение и…

Не увидел. Она сбежала, да, развернулась и вышла. Но с тех пор, когда мне удавалось поймать её взгляд, страха в нём уже не было. Она избегает меня, как я её, и всё же не потому, что стала хуже обо мне думать.

Если это магия, я не знаю чья. Если просто влечение – у этого влечения выросли зубы, достаточно острые, чтобы вонзиться мне в кожу и не отпускать.

Значит, сделка, решаю я. Моя с ней. Моя с самим собой.

Я никому не скажу, кто она.

Она никому не скажет, что я сделал.

Никому из нас не нужно произносить это вслух другому. В каком-то смысле мы оба уже поняли задание.

Я переворачиваюсь на бок. Запах щёлока от подушки резко бьёт в ноздри. Я знаю: в Сольяно, в моей квартире, тень в углу ждёт моего возвращения, такая же терпеливая и тихая, как последние два с лишним года.

Но здесь, этой ночью, я свободен от этой ноши.

И мысли снова обращаются к ней.


Глава
десятая

САТУРНА

Ночная бабочка уже почти час наблюдает за моими попытками уснуть. Я чувствую, как иссякает её терпение, – так бывало с мамой, когда перед сном я просила ещё одну историю. Поначалу бабочка обмахивалась крыльями – я приняла это за сочувствие, – но к третьему взмаху сочувствие закончилось.

– Хватит там лежать, – наконец говорит она с балки над кроватью. – Ты портишь комнате настроение.

– Господи, ну ты не стесняйся, говори как есть. – Я сажусь и запускаю руки в волосы. Огонь почти прогорел, в комнате достаточно тепло, но ноги, выбравшиеся из-под одеяла, мёрзнут, а мысли застряли в петле, которая ко сну никогда не приводит.

– Пойди погуляй, – говорит бабочка. – Или почитай. Или что там делают такие, как ты, когда не могут успокоиться.

– Такие, как я, – повторяю я, улыбаясь про себя.

– Такие, как ты, – соглашается она с особой усталостью, доступной лишь очень старой ночной бабочке.

Надеваю бледно-зелёное шерстяное платье, накидываю толстую шаль – после полуночи коридоры быстро остывают – и выскальзываю за дверь, направляясь в библиотеку.

Раньше вечером я пропустила посиделки у Авелин. Ей это не слишком понравилось. Она стояла у меня в дверях, прислонив трость и склонив голову, изучала меня, пытаясь понять настоящую причину, а потом сказала: ладно, но за тобой ещё один четверг, – и ушла без меня пить крепкое вино из надколотых фарфоровых чашек.

Что-то во мне испугалось пропустить всё интересное, но на самом деле мне нужно было побыть наедине с мыслями. В компании я всё равно витала бы где-то далеко и оказалась бы плохой собеседницей.

Библиотека в дальнем конце западного корпуса: короткий лестничный пролёт и две тяжёлые двери, открытые в любое время суток. Я нашла её на второй день и провела там всю вторую половину дня. Я выросла в домике с дюжиной книг, так что оказаться среди тысяч было сбывшейся мечтой.

В главном зале в этот час сумрачно и почти пусто. У входа за столом сидит прислужник с фонарём и собственной книгой. Когда я вхожу, поднимает глаза и снова опускает, совершенно не проявляя интереса, за что я благодарна. Справа читальня: двое студентов постарше уснули над книгами. Лампы вдоль главного прохода едва горят. Где-то в глубине стеллажей слышится шелест перевёрнутой страницы, потом лёгкое покашливание.

Я знаю, куда иду. За эту неделю я уже дважды была в разделе работы с завесой: притворялась, что ищу что-то из заданного Уэллспринг, а на самом деле искала хоть какое-то объяснение тому, что произошло в башне на Полуночном занятии. Я перешла границу и даже не заметила. Если бы Баз… если бы профессор Вейл не назвал меня по имени, я не знаю, как далеко ушла бы и что осталось бы от меня, чтобы вернуться.

По ту сторону не было пусто. Вот что меня пугает. Во всех упражнениях с завесой, на занятиях или дома наедине с собой, граница ощущалась тонким холодным слоем, мембраной, за которой неподвижность, – как поверхность воды, соприкасающаяся с воздухом. Но здесь была тяжесть: что-то медленное, тяжёлое двигалось мимо меня во тьме, течение в холодной воде, которое то ли несло что-то, то ли самого уносило потоком, – я не разобрала. Знаю только: тянуло не меня. Я оказалась у него на пути.

И в какой-то момент за те долгие минуты, что я тянулась, что-то там меня заметило. Повернулось ко мне. Но это внимание ощущалось как… как тяжесть, а не злоба. Как голод, если бы голод можно было почувствовать на расстоянии. Нечто заметило меня и заинтересовалось.

Тогда он назвал меня по имени.

И я поклялась бы: в ту секунду то, что меня заметило, заметило и то, что у меня есть имя.

Обо мне узнали.

А потом я уже была здесь, снова на занятии, смотрела в его глаза и не обращала внимания на взгляды остальных.

Раздел работы с завесой спрятан в дальнем конце восточных стеллажей, между физиологией умирающих и книгами о ведьмах и колдовстве. Материалы, близкие к ведьмовству, Мортис поставила рядом с работами о границе, словно пристроила постыдного кузена к почтенному.

Я сворачиваю за угол в закуток и останавливаюсь.

За маленьким столом сидит профессор Вейл, повернувшись ко мне спиной на три четверти; сюртук на стуле, вокруг раскрытые книги – на столе и ещё две стопкой на полу у ноги, – открытая тетрадь, размазанный графит. Волосы цвета красного дерева убраны со лба, рукава закатаны до локтей. Лампа на столе прикручена так, что свет едва выхватывает золотистые волоски на предплечье и сухожилие на запястье, напрягающееся, когда он пишет.

Он меня не услышал.

У меня есть долгая секунда, чтобы заметить название на корешке верхней книги в стопке на полу. Оно на старом языке, который я достаточно хорошо читаю: «О древнем ремесле и его подавлении». Потом замечаю ближайшую ко мне раскрытую книгу на столе: она на народном языке, который я тоже могу читать, и речь в ней о наследуемой магии женщин северных архипелагов.

Он читает о ведьмах.

Точнее, о ведьмах вроде меня.

Вот дерьмо.

Пульс подскакивает к горлу. Руки леденеют, шаль вдруг кажется слишком тонкой на верхней части спины.

Тут он поднимает голову.

Как вовремя.

Видит меня; лицо на миг напрягается, что-то среднее между «только не сейчас» и «конечно же, она», а потом на него возвращается серьёзная, каменная маска профессора. Он откладывает карандаш.

– Грейторн, – произносит он густым голосом.

– Профессор Вейл, – удаётся выговорить мне.

Я не двигаюсь. Он тоже. Лампа между нами горит так тускло, что её свет никому не льстит. Он выглядит усталым. Как выгляжу я, понятия не имею, чёрт возьми.

– Я думал, что буду здесь один, – говорит он.

– Я тоже.

Уголок рта дёргается и снова замирает.

Он смотрит на книги вокруг, потом встречает мой взгляд, и я вижу: он не станет притворяться, будто всё совсем не то, чем кажется.

Всё именно то, чем кажется.

– Садитесь, если хотите, – после паузы говорит он.

– Не хочу мешать.

– Вы уже помешали, – замечает он, но снова едва улыбается: значит, не против. Почти. Ногой отодвигает противоположный стул. – Так что можете и сесть.

Я сажусь, хотя стул так близко, что стоит сдвинуть колено – задену его. Вместо этого убираю ногу в другую сторону, к холодной ножке стола. В закутке пахнет старой бумагой, обгоревшим фитилём масляной лампы и им: табак, миндаль, на этот раз ещё чайные листья.

Он наблюдает, как я устраиваюсь, но помочь не предлагает.

– Вы пропустили последний паром, – замечаю я.

– Пропустил, – кивает он.

– Нарочно?

– Потерял счёт времени.

– А-а.

– Это бывает чаще, чем вы думаете, – со вздохом говорит он, проводя ладонью по лицу.

– И что происходит, если пропускаешь паром? Приходится спать в библиотеке?

Он тихо смеётся, но даже от этого негромкого звука у меня в животе всё пляшет. Кажется, впервые слышу его смех. То, что рассмешила его я, ощущается подарком.

– Нет. Хотя наверняка так и кажется. Здесь есть преподавательские комнаты. На втором этаже западного крыла несколько комнат, где каждые пару дней меняют постель, пользовался ею кто-нибудь или нет.

– Похоже на расточительство.

– Мортис – учреждение расточительное, – невозмутимо отвечает он.

Теперь смеюсь я и сама сразу же удивляюсь своему смеху. Он ненадолго поднимает на меня глаза и решает не говорить того, что собирался. Вместо этого снова смотрит в тетрадь.

Я смотрю на книгу перед собой и чуть склоняю голову, чтобы прочесть колонтитул вверху страницы: «О наследственном ведьминском знаке и его обычных проявлениях». Потом очень медленно поднимаю глаза на него.

Он и бровью не ведёт. Просто наблюдает за тем, как я на него смотрю. Тишина между нами нарастает от всего невысказанного.

Наконец он почти шёпотом спрашивает:

– Зачем вы здесь?

– Я… в субботу зашла слишком далеко. На Полуночном занятии.

– Да. Зашли, – констатирует он.

– Я не знала, что зашла слишком далеко. – Я заставляю себя произнести это. – Думала, что ещё тянусь, а уже была по ту сторону.

– Да, – снова говорит он тем же тихим тоном. – Знаю. – Вертит карандаш в пальцах. – Что вы увидели?

Я знала, что он спросит. Любопытство не могло его не одолеть.

– По ту сторону было не так, как прежде, – осторожно говорю я. – Там была тяжесть. Направление. Что-то двигалось мимо меня, но не так, как проходит человек, – скорее как течение. Холодная вода несла что-то туда, куда я не могла заглянуть. Тянуло не меня. Я оказалась у него на пути.

Он совсем застывает.

– А потом, – говорю я, – что-то там заметило меня. Повернулось ко мне. Оно не злилось. Ему было… интересно. Если бы я осталась ещё хоть ненадолго, думаю…

Я не договариваю.

– Завеса не такая, – добавляю я. – Не такая, какой её преподносят.

– Нет, – говорит он. – На это не похоже.

Он начинает постукивать карандашом по странице тетради. Я замечала: иногда он так делает, всё время ёрзает, не может усидеть неподвижно.

– Я пришла посмотреть, не объясняет ли какая-нибудь из этих книг, как человек, ну, делает такое, – неуверенно говорю я.

– Не объясняет. – Он смотрит на стопку на полу. – Я искал.

Понятно.

Он тоже искал.

Меня.

То, что я делаю, – то, чему Мортис не учит.

Он тянется к стопке у ноги и кладёт между нами ещё одну книгу, в тёмно-зелёном тканевом переплёте с потёками на корешке. Открывает на странице, заложенной лентой. На полях мелкий почерк. Он ставит палец на абзац посреди страницы и молча оставляет его там.

Я наклоняюсь прочесть, стараясь не вдыхать его запах. Палец так близко, что я чувствую тепло тыльной стороны его руки. Абзац о том, как тянуться и почему одни практики тянутся, а другие сужают поиск. Автор утверждает, что это не два стиля одного искусства, а два совершенно разных искусства, происходящих от двух разных линий наследования; одна на несколько столетий древнее другой, а более молодая большую часть своей истории отрицала существование старшей.

Я дочитываю абзац. Поднять глаза не смею.

– Это то, что я делаю, – тихо говорю я.

– Похоже на то.

Я поднимаю глаза.

Он смотрит на меня так же, как в понедельник вечером, перед тем как я отдёрнула руку и сбежала. Маски на нём больше нет. Не знаю, когда она соскользнула. Не знаю, понимает ли он это сам. Во взгляде жар, горящий в янтарных полосках, которые с такого расстояния видны в его глазах; кажется, тот же жар спускается по коже головы, по задней стороне шеи, потом по позвоночнику, и мне приходится бороться с желанием задрожать. Под этим взглядом я словно погружаюсь в горячую ванну морозной ночью. Словно сдаюсь.

Но сдаваться мне нужно меньше всего.

– Если бы на первом же нашем занятии кто-то другой увидел то, что я, – говорит он, – вас бы долго допрашивали.

Вот именно поэтому я не могу ему сдаться, как бы моё тело на него ни отзывалось.

Я опускаю глаза на руки.

– Я знаю.

– Но я – не кто-то другой.

Я с трудом сглатываю.

– Это я тоже знаю.

Он медленно кивает и опускает взгляд к книге. Наступившая тишина отличается от прежней. Теперь в ней больше уюта, чем бури.

Я позволяю себе дышать.

Потом позволяю себе как следует его рассмотреть: он на меня не смотрит, а мне уже несколько недель хотелось, но не удавалось без риска попасться. В мягком свете библиотечной лампы лицо не такое высеченное, как в склепах. На виске маленький белый шрам, которого я раньше не замечала, уходит к линии волос. В щетине вдоль челюсти седина; ещё несколько седых нитей у виска теряются в густых, насыщенно-каштановых волосах. Я понимаю, почему он так часто запускает в волосы руки: наверняка к ним невероятно приятно прикасаться. Его рот, который казался мне жёстким, теперь мягче. На миг я задумываюсь, каково было бы почувствовать его губы на моих.

Я двигаю руку на столе, поправляюсь на стуле, и тот скрипит.

Он замечает. Снова поднимает на меня глаза.

– Я заставляю вас нервничать?

Смелый вопрос.

Я снова сглатываю: во рту вдруг сухо, словно набили ватой.

– Нет.

– Вы уверены?

– Почему спрашиваете?

Он слегка пожимает плечом и смотрит в сторону.

– Не знаю. Просто заметил. Вы испугались, когда вошли, а за последние несколько минут начали нервничать. Не могу отделаться от чувства, что это из-за меня. – Пауза; он встречает мой взгляд. – Я предпочёл бы не заставлять вас так себя чувствовать.

– Вы и не заставляете, – быстро говорю я. – Я просто… наверное, я… – Тру губы друг о друга, не желая заканчивать фразу, и неловко смеюсь. – Вы ужасно наблюдательны, да?

– Изъян характера, – говорит он с натянутой улыбкой.

– Изъян? Я думала, преподавателю это только помогает.

Он снова вздыхает и опять стучит карандашом по книге.

– Обычно помогает. Но я завидую тем, кто может находиться в комнате и не читать её, – тихо говорит он. – Кто слышит «здравствуйте» и принимает его за «здравствуйте». Я замечаю… всё. Слишком многое. Паузу перед тем, как человек заговорит. То, как он смотрит чуть в сторону от того, кому отвечает. Задержанный вдох перед словами «всё хорошо». Я не могу это отключить. Никогда не мог. Не могу перестать читать комнату. Не могу перестать… смотреть.

– Похоже, это изматывает, – говорю я.

– Ещё как. Хотя признаю, что бывало полезно. Обычно я понимаю, когда человек врёт. Или собирается соврать.

О, прекрасно.

– И обычно знаю, что человек сделает дальше. Когда я был боксёром, это помогало опережать противника на шаг, а в боксе такой шаг много значит.

– Вы были боксёром? – спрашиваю я, округлив глаза. Бокс представляется мне смутно варварским видом спорта, распространённым на материке и никогда не пользовавшимся популярностью на островах. Наверное, потому, что все друг друга знают и любые споры обычно решаются дракой за трактиром «Кулик-сорока».

– Был. В прошлой жизни. Но теперь быть на шаг впереди каждого утомительно. Хочется просто принимать вещи такими, какими они кажутся, не искать истинного смысла за каждым словом и взглядом.

– И никто никогда не может быть для вас просто «здравствуйте».

– Нет.

– Даже я, сейчас?

Что-то вспыхивает у него на лице.

– Вы – тем более нет.

От того, как он это говорит, жар поднимается вдоль ключиц и под челюстью. Не знаю, хотел ли он этого или сам застигнут врасплох, как и я. Свет лампы расплывается по краям поля зрения. Я выдыхаю задержанный воздух – и теперь знаю, что и это он замечает.

Он прочищает горло, отводит взгляд. Поднимает карандаш и снова кладёт. Потом подтягивает к себе одну из книг и открывает посередине, не глядя на страницу. Мы оба молчим.

Мой взгляд падает на тонкую переплетённую монографию на дальнем краю стола, наполовину прикрытую одной из раскрытых книг. На видимой части обложки написано: «—ная память при чтении костей», а ниже, мельче, два имени: С. Вейл и Р. Марлоу.

Я не задумываясь тянусь к ней. Вообще-то я знала, что он написал несколько статей, и всегда хотела их прочесть. Просто не знала, попадётся ли мне хоть одна и когда.

Когда я беру её, он поднимает голову, но молчит. По лицу что-то проходит; челюсть напрягается, ноздри на миг раздуваются.

– Это ваше, – осторожно говорю я. – Эту работу написали вы.

Он кивает, застывший, напряжённый.

– Кто такой Марлоу? – спрашиваю я.

Он отвечает не сразу. Смотрит на работу.

– Роэн Марлоу, – наконец негромко произносит он. – Мой бывший студент. Он помогал мне с методологией.

– А теперь?

– Его больше нет в Мортис.

Я знаю: так зовут мужчину, которого я видела беззвучно кричащим во тьме. Не знаю, откуда это знаю, но знаю. На корне языка снова слабо проступает железный вкус понедельника, и монография в руках вдруг становится тяжелее, чем положено тридцатистраничной работе. Я кладу её.

– Мне жаль, – говорю я.

Он едва заметно кивает, и мы снова умолкаем; эта тишина кажется ещё сильнее прежней. Потом он протягивает руку и сдвигает стопку книг на дюйм влево, и я понимаю: жест означает, что момент окончен.

– Торжественный ужин будет четырнадцатого числа следующего месяца, – наконец говорит он, словно мы вернулись к обычному разговору. Светской болтовне.

– Я слышала.

– Я буду. – Пауза. Он быстро смотрит на меня. – Я не…

– Вы не что?

– Я вас не приглашаю. – Он произносит это быстро. Слишком быстро. Над воротником краснеет шея, и я наслаждаюсь этим зрелищем. – Просто я хотел сказать… сообщить. Что буду. Это не приглашение. Преподаватели обязаны присутствовать. Все преподаватели. Будет… большинство из нас. Там.

Я прикусываю щёку изнутри. От этого разговора я ожидала многого, но никак не того, что профессор Себастьян Вейл – чтец костей, преподаватель чувствования завесы, человек, который, по слухам, доводит студентов до слёз одним своим приближением, – покраснеет у ключиц из-за слов, которые можно принять за приглашение на свидание.

– Я это отмечу, – говорю я со всей серьёзностью, на какую способна.

По его губам скользит улыбка – так быстро, что могла мне и померещиться.

Боже мой, как же он красив.

– Теперь я замолчу, – говорит он.

– Пожалуй, это разумно, – пищу я.

В глубине горла у него рождается тихий смешок. Он берёт карандаш, склоняется над тетрадью, и я понимаю, что наш маленький нечаянный разговор окончен. Медленно встаю. Он не поднимает глаз. Я вижу, что хочет, но не поднимает. Что-то доказывает – наверное, самому себе. Вот видите, не он один бывает наблюдательным.

– Спокойной ночи, Баз.

Он замирает; карандаш всё ещё касается бумаги.

– Спокойной ночи, Сатурна.

Сатурна. Не Грейторн.

Это должно что-то значить.

Я выхожу из библиотеки с пульсом в горле и тёплыми руками, прижатыми к бокам; слабый железный вкус у корня языка угасает. Не оглядываюсь: знаю, оглянусь – увижу, как он поднимает голову, а сегодня ночью я не доверяю ни одному из нас этот взгляд.

У меня в комнате от огня остались угли. Я опускаюсь у камина на колени, подбрасываю два небольших расколотых полена из корзины, снова разжигаю пламя и сажусь перед ним на пол, скрестив ноги, с открытым швейным набором на коленях. Знаю себя достаточно хорошо: ещё несколько часов не усну. И мне нужно занять руки чем-то, кроме того, чтобы беспокойно сжимать их.

Достаю альбом, в котором рисую платья.

Думаю о бархате королевского синего цвета, который отложила у портнихи на Солтхейвене прошлой весной и так и не использовала. Густой, глубокий, цвета моря в сумерках, достаточно тяжёлый, чтобы правильно ложиться по телу. Сперва рисую лиф: прилегающий, с квадратным вырезом, ничего вычурного. Рукава набрасываю дважды, прежде чем решаю: прозрачные, из более светлого голубого шёлка с вкраплениями серебряной нити, длинные, узкие до запястья, чтобы сквозь ткань просвечивали руки. Идеально для торжественного ужина, на который профессор Вейл меня совершенно точно не приглашал.

Следом рисую бальное платье – то, в котором хочу пойти на Морталию. Его я знаю ещё до первого штриха. Изумрудный шёлк, достаточно блестящий, чтобы ловить каждую свечу в бальном зале; лиф расшит золотым кружевом, ещё золото по подолу и по краю открытого рукава.

Думаю о том, как он увидит меня в синем платье, потом в изумрудно-зелёном.

Думаю о нём в зале, где все обязаны выглядеть безупречно. Представляю его лицо, когда он найдёт меня взглядом через весь зал – куда бы нас ни поместили, – представляю выражение, с которым он увидит то, к чему не подготовился.

Этот жар в медовых глазах.

Откладываю рисунок.

Ложусь на спину на коврик перед огнём, закрываю лицо обеими руками. Над кроватью притихла ночная бабочка. За окном небо всё такое же густо-красное, как последние недели; мир, окунутый в сливовые и багряные краски.

Вспоминаю, как его голос произносит «вы – тем более нет», и медленно выдыхаю: иначе издам звук, какого не хочу издавать в общежитии с тонкими стенами.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю