Текст книги "Темнейшее искусство (ЛП)"
Автор книги: Карина Халле
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 19 страниц)
Глава
тридцать первая
САТУРНА
Первый крик раздаётся где-то у главных дверей; когда я оборачиваюсь, всё уже изменилось.
Чувствую раньше, чем вижу: словно сменилось давление, воздух густеет, холодеет, кишит дурным. Руки леденеют, дыхание туманится перед маской. Вокруг студенты ещё поворачиваются, ищут источник звука, пытаются осмыслить.
Баз рядом. Не знаю, когда успел: только что смотрела на него через зал – выглядел так, словно увидел призрак, – а в следующее мгновение он уже со мной, закрывает от стены своим телом. Нить между нами яркая, натянутая, и сквозь неё я чувствую сердце человека, который испуган, но действует.
И тут раскрывается восточная стена.
Камень размягчается от какой-то алхимии, вещество меняется, становится податливее; из него в серебристый свет свечей выходит первый Пустой.
Это не тот Пустой, которого встретила в коридоре. Этот целеустремлён, белые глаза обыскивают зал, чего-то ищут.
Потом второй разрыв открывается в северной стене, третий – возле преподавательского стола, и теперь кричат все.
– Держимся вместе, – говорит Баз у самого уха.
О, если бы он знал. Второй раз умереть я ему не дам.
Тянусь к своей магии.
Она поднимается холодной, жёлто-зелёной, и физическую цену я ощущаю немедленно: холод ползёт от рук, на кончиках пальцев образуется иней. Выталкиваю её наружу защитными чарами – широкой, твёрдой преградой между нами и ближайшим Пустым, такой, на удержание которой уходят все силы, которая прожигает меня, словно я проглотила лёд. Пустой ударяется и останавливается. Смотрит на меня, я смотрю в ответ сквозь маску и думаю: он знает, кто я. Что бы им ни управляло, оно знает, кто я, и не перестанет наступать.
Держу чары и ищу друзей.
Авелин в двадцати футах, прижата к одному из длинных столов, перед ней Эмброуз. Даже сквозь хаос вижу, что такой испуганной ещё её не видела: челюсть сжата, глаза широко раскрыты, трость выставлена перед собой, словно собирается пустить в ход, а она обязательно пустит. Эмброуз вытянул руки и делает что-то, незнакомое мне магическое действие. Чем бы оно ни было, держится, образуя вокруг них маленький защитный пузырь.
Харкен посреди зала, за спиной жмётся группа студентов, а Пустые проходят мимо. Не обходят, а проходят мимо; глаза цвета слоновой кости соскальзывают со всей группы, словно никого не видят. Даже я не сразу его заметила, пришлось посмотреть дважды. Вообще-то с Харкеном всегда так и было, правда?
А Нелль стоит у двери и, кажется, только наблюдает за толпой.
Тут приходит в движение профессор Уэллспринг.
Она идёт от преподавательского края возвышения к группе студентов, зажатых между двумя Пустыми посреди зала. Прежде чем она делает это, я понимаю, что она собирается сделать: нечто ужасно глупое и храброе.
Открываю рот, но она уже там: руки вытянуты, между ладонями наполовину сложившаяся магия. Пустые одновременно поворачиваются с той ужасной целенаправленностью, а левый движется быстрее, чем положено чему-либо мёртвому.
Хватает её за горло, пальцы Пустого погружаются в плоть, и магия тут же гаснет. Потом он наклоняется, щёлкает зубами и начисто вырывает яремную вену; поток крови хлещет на пол. Пустой продолжает кормиться, пожирает остальное тело моей преподавательницы. Крики спасённых ею студентов всё нарастают; мне приходится отвернуться.
Держу чары и продолжаю двигаться.
Стоит слишком отдалиться от База, нить тянет, я чувствую, как мерцание угасает, и подстраиваюсь. В другое время мы выдержали бы расстояние, но с теми силами, которые расходую на магию, ясно: сейчас нить короче обычного. Сосредотачиваюсь на том, чтобы держать База рядом, а чары – между нами и ближайшим Пустым. Платье подходит не лучшим образом, но я справляюсь. Вообще-то большинству студентов удаётся выдерживать натиск.
На другом конце, сквозь хаос бального зала и разрывы стен, нахожу Сейбл.
Она вовсю творит ведьмовскую магию; то, что делает, со стороны похоже на защитные чары, академические и выстроенные, каким учат у Хетча. Но я знаю: это совсем другое. Внимательно смотрю, чувствую костями и кровью узнавание, более глубокое, чем зрение. В ту же секунду она поднимает голову, находит меня через весь зал; обмениваемся взглядом, кивком и возвращаемся к делу.
Мы в этом зале не одни. Вот о чём она говорила в коридоре, и сейчас я чувствую облегчение: творить магию в зале, полном тех, кто не видит, что я делаю, и при одном человеке, который видит и решил встать на сторону этой магии.
Карантис.
Он занимает место в центре с точностью человека, всё это время готового к бою. По его сверхъестественным движениям понимаю: он управляет не только студентами, но и тем, что видят остальные. Он нас скрывает. Направляет служителей, выкрикивает указания, держится между преподавателями и теми местами, где работаем мы с Сейбл, перекрывая обзор. Так намеренно и действенно, словно это вторые защитные чары, социальные, выстроенные из власти и верного расчёта времени.
Он всегда знал, что мы ведьмы. Сегодня использует всё, что может, чтобы прикрыть нас.
Баз рядом, и через нить чувствую, как включается его дар – управление костями, теперь сильнее, чем до смерти, словно Святые одарили сувениром из путешествия в Топь. Он тянется в стены Мортис, что-то поднимает оттуда. Я не смотрю, потому что занята попытками не умереть, но чувствую сосредоточенность, управляемую ярость.
Он необыкновенный, проносится мысль, совершенно неуместная здесь и сейчас. Потом Пустой подходит слишком близко, словно подчёркивая это; я с силой толкаю чары наружу, и мысль уходит вместе с ними.
Снова оглядываю зал в поисках друзей. Пустых стало больше, разрывы всё ещё открываются, дышат, и один движется к Нелль. Эмброуз выходит ему навстречу. Просто выходит, не колеблясь, только доброта и храбрость – так он делает всё. Ладонь Пустого бьёт его поперёк груди, он летит спиной в один из длинных столов и увлекает за собой всё: канделябр, цветы, бокалы с грохотом рушатся разом. Нелль тут же падает рядом на колени, и даже отсюда я вижу: дело плохо.
Плохо. В животе всё обрывается.
Авелин воет, пытается пробиться к нему, трость мелькает как можно быстрее, колотит нежить направо и налево, но пройти не удаётся. Нелль, к счастью, уже там, ладони прижаты к груди Эмброуза. Тут приходится перестать смотреть: у меня свой Пустой, и, если сейчас отвлекусь, чары рухнут. Баз не хотел бы, чтобы я повторила его ошибку.
Поэтому держу чары. Держу, пока руки не белеют, дыхание не превращается в сплошной туман, холод не переходит с пальцев на предплечья, а у запястий не проступают чёрные вены – видимая цена столь долгого напряжения.
Он не может умереть сегодня, он не может умереть сегодня.
Знаю, какова цена, если умрёт, и сегодня он умереть не может.
Давлю сильнее.
На краю досягаемости чувствую завесу.
Она всегда там – тонкая мембрана между здешним миром и Мелководьем, между здешним миром и Топью. Но сегодня тонка так, как не должна быть, под нажимом с той стороны; я ощущаю давление, словно кто-то толкает дверь, которую пытаешься удержать закрытой. Что-то огромное, терпеливое, необъятное, большее и древнее самого космоса, давит уже давно, и сегодня стены этого зала помогают ему давить.
Я тянусь.
Не намеренно. У меня даже нет ни книги, ни черепа Морены. Так тянусь, когда достигаю предела того, что могу удержать: дар сам собой тянется дальше, чем я могу безопасно его увести. Завеса поддаётся касанию, как поддалась в аудитории Полуночных занятий, и я прохожу.
Но не до конца.
Ровно настолько, насколько нужно.
Большой зал всё ещё вокруг, вижу хаос нападения, свечи, База рядом: лицо напряжено от усилия, чем бы он ни занимался. Но под этим, словно второе изображение поверх первого, вижу другую сторону.
Топь. Тёмную воду. Перевёрнутое небо, где красное Кровотечение светит из земли вверх, а чернота давит сверху.
И вижу то, что в воде.
Там умершие от чумы. Их тянут, собирают, влекут к чему-то в глубине тёмной воды. Пока смотрю, вижу то, что их тянет. Оно такое огромное, неописуемое, что я не могу вместить его в сознание разом, только частями. Было здесь ещё до того, как Мортис построили на острове. Было здесь до самого острова. Умершие от чумы текут к нему, в него, поглощаются, оно растёт, и я знаю: Пустые в зале надо мной – не нападение.
Они – испытание.
Проверка замысла: что способны сделать управляемые вместилища в замкнутом пространстве; что зал, полный некромантов, источает в завесу в нужную ночь; как истончается мембрана, когда на неё разом давят с обеих сторон.
Кровотечение – не симптом.
Кровотечение – дверь.
И тут что-то в тёмной воде обращает внимание на меня.
Не громадина. Для неё я слишком ничтожна, смертна, мала. Но что-то, глядящее из неё, усик сознания, поворачивающийся ко мне.
Оно… оно знает меня. Знает с той ночи, когда я спасла База.
И ждало, когда вернусь.
Ужас накрывает разом, и я рывком возвращаюсь в настоящий мир.
Баз подхватывает. Не знаю, когда начала падать, но его рука обнимает меня, я на коленях на мраморе, всё звенит, словно слышу из-под воды. Медленно возвращаются звуки, Баз зовёт меня по имени у самого уха, нить между нами потрескивает.
Нападение заканчивается. Уже ясно. Давление ослабевает, разрывы в стенах закрываются, Пустые теряют направление, начинают блуждать, потом, к моему удивлению, растворяться, распадаясь по краям, как дым. Студенты, ещё стоящие на ногах, замерли, оглядываются в полном потрясении; платья и смокинги забрызганы зеленовато-чёрной жижей и кровью.
Уэллспринг лежит у северной стены, накрытая чьим-то парадным сюртуком.
Потом вижу Хестер: бледная половина лица в веснушках, взгляд устремлён вверх в пустоту. Но когда голову поворачивают, понимаю, что другая половина начисто откушена, среди тканей остались лишь зубы.
Харкен и ещё двое студентов поднимают Эмброуза; Нелль идёт рядом, ладони всё ещё прижаты к его груди, по рукам течёт кровь. У двери в коридор Авелин добирается до него, берёт за руку, идёт с ним. Я не знаю, выживет он или нет.
Сейбл сидит у колонны рядом с возвышением, волосы распущены, руки на коленях, парадное платье порвано на плече. Когда поднимает глаза, слабо улыбаюсь, но она слишком изнурена, чтобы ответить.
Карантис в центре направляет людей в безопасное место. Один раз смотрит на меня, только один, и отворачивается. Наверное, так он говорит, что я молодец: осталась жива.
Баз всё ещё держит меня.
– Мне нужно домой, – говорю ему.
Он отстраняется, потрясённо глядит в лицо.
– Домой – в комнату или на остров?
– На остров. Поедем завтра. Первым паромом. – Прижимаю основание ладони к глазу, давая изнеможению пройти сквозь меня. – Мне… нужно увидеть маму.
Он долго смотрит, читает моё лицо. Не рассказываю о виденном в завесе, об умерших от чумы и огромном звере. Не могу, пока нет. Мне нужно увидеть маму. Во всём этом есть что-то, от чего кажется, что она могла бы чем-то помочь. Или что-то другое заставляет меня тревожиться. Знаю только: увидеть её надо немедленно.
– Первым паромом, – говорит он и помогает встать.
Глава
тридцать вторая
САТУРНА
До рассвета мы уже на первом пароме из Мортуа.
В этот час других пассажиров нет, только просоленный старый капитан за штурвалом: так давно возит студентов и преподавателей через пролив Завес, что ничему не удивляется. Он уж точно не удивляется, увидев нас снова.
Я не спала. Баз не спал. Хотя бы успели переодеться в обычную одежду, но отмылись, очевидно, не слишком хорошо: Баз облизывает большой палец и проводит по моей щеке.
– Пропустили пятнышко, – говорит он.
Поднимаю руку, нахожу очищенное место, чувствую ещё оставшийся засохший край и гадаю, чья это была кровь.
Вода тёмно-серая, острова впереди – размытая линия горизонта. Смотрю, как они приближаются, и думаю обо всём между вчерашним нападением и сегодняшним паромом.
После нападения не прошло и часа, как Карантис собрал нас в кабинете: Баз, Сейбл и я сидели напротив стола, отвечали на вопросы. Разговор был долгим и осторожным, никто прямо не называл, кто мы такие. Карантис спрашивал о Ренате. Рассказали о статье, танце, её словах Базу. О том, как она его убила. Он слушал с лёгким интересом, потом приказал обыскать Мортис от водных ворот до верхней башни.
Она исчезла. Ни следа. Так мы и думали. Её комнаты обыскали, но в каком-то смысле её словно никогда здесь и не было. Преподавала так, будто всегда собиралась однажды сбежать, ничего важного не оставила. Вещей База уж точно не обнаружилось.
– Может, оно и к лучшему, – говорю вслух воде и Базу. – Раз её нет, не сможет снова тебя убить.
Капитан оборачивается, бросает на нас глубоко встревоженный взгляд и возвращается к штурвалу.
Баз почти улыбается.
– Что ж. Если смотреть на это так.
– Даже если вернётся, – начинаю я и замолкаю.
Потому что хочется сказать: даже если вернётся и убьёт, я снова пойду за тобой.
Но теперь это неправда. После слов Сейбл – нет.
И Базу придётся услышать тяжёлую правду.
– Мне следовало кое-что тебе сказать, – начинаю я. – Узнала перед самым балом, а потом… ну, ты понимаешь, почему забыла.
Он ждёт, хотя я вижу: терпение испытывается на прочность.
– Перейти можно только раз, – говорю я. – Воскрешение. Костяные святые допускают одно возвращение для каждого человека, и всё. Если ты снова умрёшь…
Умолкаю.
– Я не смогу вернуть тебя. Второго перехода нет. Сейбл сказала вчера вечером, тогда же, когда призналась, что ведьма и видит нашу нить.
Паром режет воду, качается на волнах. Капитан смотрит только вперёд с сосредоточенным вниманием человека, который определённо не слушает.
Баз молчит так долго, что я смотрю на него.
Он, опершись руками на перила, смотрит на горизонт, думает.
– Один переход, – наконец говорит он. – Когда возвращала меня, ты этого не знала.
– Нет. Вообще-то я толком ничего не знала, правда.
– То есть воскресила меня, не зная, что это окончательно.
– Да.
Он снова некоторое время молчит.
– Значит, повезло, что у меня была одна жизнь про запас. – Быстро улыбается. – Просто придётся быть осторожными.
– Крайне осторожными, – говорю я.
– Я всегда осторожен, – отвечает он, и я чуть не смеюсь, ведь Баз – полная противоположность этому, а я всё равно люблю его.
Ох.
Ох, боже мой.
Я правда только что об этом подумала?
Должно быть, всё ещё не оправилась после вчерашнего.
Да, должно быть, именно так.
Он смотрит, словно услышал мои мысли, и я быстро отворачиваюсь с горящими щеками, переключаюсь на вид впереди: паром идёт по воде, острова всё ближе, линия распадается на знакомые очертания дома.
Паром причаливает в бухте Брэкен, когда небо меняется с чёрного на серое; сливово-красное бледнеет по краям с приходом утра, и капитан явно рад поскорее высадить нас. В деревне в этот час тихо, все ещё спят, лавки закрыты ставнями. Громче всего звучат наши шаги по причалу.
Баз смотрит на всё как на диковинку. Янтарные глаза скользят по бухте, рыбацким лодкам, низким каменным домам с тёмными окнами. Запах соли и холода, особый сырой зелёный запах островов поздней осенью. Почему-то он зачарован и очень доволен.
– Понимаю, почему ты скучаешь, – говорит он.
– Пусть здесь немногое есть, но это мой дом.
– Вообще-то очень многое. – Он смотрит на холмы за деревней, тёмную полосу деревьев, оставшиеся на ветках жёлтые, оранжевые и красные листья. – Мог бы представить, как поселяюсь в таком месте. Когда всё… после. – Косится на меня, сначала серьёзный, потом губы кривятся в порочной улыбке. – Слышал, островные ведьмы дикие.
Бабочки в животе совершенно неуместны после всего, что пережили за последние двенадцать часов, но я всё равно их чувствую.
– Верно слышали, – отвечаю я и начинаю подниматься по тропе.
Дом на Харроу-лейн появляется среди деревьев: сначала каменная ограда, потом калитка, сланцевая крыша, тёмные окна, грядка трав перед домом, за которой Гибсон ухаживает лучше, чем я когда-либо. Из трубы дым – странно в такой час, как и свет лампы в кухонном окне. Наверное, мама рано встала.
Прежде чем успеваем дойти, Гибсон открывает дверь, удивлённо смотрит на нас.
– Сатурна, – говорит он. Смотрит на меня, потом на База. – Я… не ожидал тебя увидеть. Уж точно не так рано. Ты не сказала, что приедешь.
Я хмурюсь.
– Это проблема? Вышло спонтанно. Что, мама не в себе?
– Немного, – отвечает он, снова глядя на База.
Кошусь на База через плечо.
Он стоит, засунув руки в карманы, смотрит на Гибсона со странным выражением: не враждебным, но и не слишком приятным. Руки не протянул; я знаю, что он угрюм по природе, но манеры у него есть. Просто стоит неподвижно так, как Гибсон, кажется, не замечает, а я замечаю, потому что знаю его.
Гибсон бросает на него взгляд.
– Что ж, теперь ты здесь. Твой друг, кстати, может зайти. Есть чай.
– Её друг подождёт в саду, – любезно отвечает Баз. – Даст вам двоим немного времени.
Гибсон улыбается.
– Конечно. У грядки трав скамейка.
Смотрю на База. Уже не спеша идёт к скамейке, руки в карманах, не оглядывается, но нить между нами тёплая и ровная, и я несу её с собой, следуя за Гибсоном в дом. Благодарна, что он не ведьмак и не видит нити, иначе возникли бы вопросы.
Мама в кресле у окна, и сердце у меня спотыкается.
Она меньше, чем помню; так всякий раз: промежуток между встречами сжимается в памяти, а при встрече она оказывается ещё меньше, чем при последнем посещении. На плечах шаль, рядом чай, глаза устремлены в окно, на море за ним.
– Мамочка, – говорю я.
Она поворачивается.
И смотрит на меня.
В кои-то веки она действительно смотрит на меня. Глаза ясные, тёмные, осмысленные – её глаза, мамины, за которыми я наблюдала с детства и по которым так давно скучаю, что увидеть их снова – словно получить удар прямо в грудь.
– Сатурна, – с улыбкой произносит она.
Она говорит только моё имя, лишь его, и я уже пересекаю комнату, уже на коленях у кресла. Ладонь поднимается к лицу, обнимает щёку, как в детстве; прижимаюсь и плачу, потому что она узнаёт меня. Не просто знает имя: я знаю, чувствую, что она здесь. Сейчас. В настоящем. Со мной. Она здесь и узнаёт меня, и это всё, чего я хотела, единственное, чего хотела пять лет.
Некоторое время остаёмся так.
Когда откидываюсь назад, вытираю лицо, она всё ещё смотрит ясными глазами. Хочется обнять и снова заплакать.
– С тобой что-то произошло, – говорит она, оглядывая меня.
– Многое, – отвечаю я. – Всё расскажу. Ты… как ты? Давно ты…
– Сначала выслушай, – говорит она тихо, но так чётко, что я выпрямляюсь. Берёт мою руку в обе свои. – Прежде всего мне нужно, чтобы ты выслушала. Сможешь?
– Да, – отвечаю я, и грудь холодеет.
Она смотрит на окно, и я понимаю: папиного черепа больше нет на прежнем месте.
– Мама, где…
– Гибсон. – Останавливается. Сглатывает. Слова стоят ей физических сил, видно по напряжению горла, по тому, как крепче сжимает мою руку. – Он не тот, кем ты его считаешь. Не тот с тех пор, когда твой отец ещё был жив.
Смотрю, пытаюсь понять. Вот и всё? Мама вернулась на пять минут – и снова соскользнула в другое место?
– Он держал меня такой, – говорит она. – Что бы ни было в нём, оно не давало рассказать тебе. Не давало найти тебя. Я всё это время была внутри, Сатурна. Была прямо здесь, пыталась дотянуться до тебя и не могла. – Глаза наполняются слезами, но она не отводит взгляда; кровь у меня стынет. – Что-то изменилось вчера ночью. Что-то сдвинулось, хватка разжалась, я вернулась, а он ещё не знает. Тебе нужно уйти. Сейчас же, пока он что-нибудь не сделал, пока не…
Нить вдруг тускнеет и слабеет, словно растрёпывающаяся верёвка.
Мама смотрит на неё, впервые замечая.
– Что это?
– О боже, – говорю я, поднося руку ко рту. – Баз!
Вскакиваю, бегу к двери, распахиваю, выбегаю на холодный утренний воздух.
На скамейке его больше нет.
Он исчез.
Калитка в лес открыта, защёлка свисает, садовая дорожка за ней пуста.
Ни Гибсона, ни База не видно.
Единственное, что у меня есть, – нить, с каждой минутой всё слабее и бледнее, извивающаяся в сторону деревьев.
Перейти можно только раз, звенит в ушах голос Сейбл.
Я срываюсь на бег.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
Вторая часть цикла будет называться Veilnight. Дата релиза назначена на 12 апреля 2027 года.
Notes
[
←1
]
Вирмы – мифологическое змееподобное существо, напоминающее дракона
[
←2
]
Спрайты – высотные электрические разряды в верхних слоях атмосферы Земли, возникающие над мощными грозовыми облаками. Обычно имеют красноватый оттенок и причудливую форму, напоминающую медуз или светящиеся столбы.




























