Текст книги "Темнейшее искусство (ЛП)"
Автор книги: Карина Халле
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)
Глава
двадцать вторая
БАЗ
На потолке характерные для четвёртого этажа восточного крыла рёбра, значит, я в студенческой комнате.
А значит, что-то ужасно не так.
Какое-то время не двигаюсь. Словно язык покрыли расплавленными медяками. Голова так тяжело лежит на подушке, что боюсь вовсе не суметь её сдвинуть; в висках пульсирует несильная боль. Слева окно, за ним темно; на умывальнике напротив слабо трепещет свеча; у лампы в кресле спит прекрасная женщина, тёмно-рыжие волосы рассыпались по ней.
Смотрю на неё, мне нужно время вспомнить, кто она. Красавица, пышная, наверное, под тридцать, хотя трудно сказать: во сне, подтянув колени к груди, выглядит совсем юной, с округлыми щеками. Но чем дольше смотрю, тем яснее: что-то неладно. Бледная кожа почти серая, под глазами глубокие фиолетовые круги. Она отчасти укутана сюртуком, но в нём что-то странное и знакомое.
Это мужской сюртук.
Мой сюртук.
И он пропитан чем-то похожим на кровь.
Сажусь и тут же жалею.
Комната кружится, руки закоченели в плечевых суставах. Горло горит и внутри, и снаружи. Поднимаю руку: кожа у основания горла – влажный валик от уха до уха, жгут плоти; смотрю на пальцы – на них слабые следы крови.
Что со мной случилось?
Смотрю на девушку, и тут вспоминаю.
Сатурна.
Это Сатурна Грейторн, второкурсница и, как я подозреваю, ведьма, женщина, с которой я всё больше сближаюсь с тех пор, как она начала учиться в сентябре.
Но почему я в её комнате? Насколько знаю, мы близки, но не настолько. Я думал о том, чтобы оказаться в её комнате, о том, чтобы остаться наедине, это точно помню, но до такого наши отношения не дошли. Особенно после торжественного ужина, когда я едва её не поцеловал.
Хмурюсь, хотя череп пронзает новой болью. Последнее, что помню, – торжественный ужин. Сейчас та же ночь?
Сатурна открывает глаза, смотрит на меня.
– Баз?
Встаёт, осторожно подходит, мой сюртук всё ещё на плечах, теперь могу вблизи разглядеть его переднюю часть. Пахнет железом, ткань насквозь пропитана, стала буро-чёрной, ловит отсвет свечи. Мокрая. Мокрая от крови.
– Я здесь, ты в порядке, – успокаивает она, садясь на край кровати.
– Какой сегодня день? Какое число? – спрашиваю. Голос низкий, странный, надорванный, звучит непривычно. – Это ваша комната? Почему я в вашей комнате?
Осторожно берёт мою руку в обе ладони, такие же холодные, как мои, называет дату.
На три недели позже последней даты в моей голове – торжественного ужина.
Трясу головой, но по ней проходит новая волна боли.
– Постарайся не двигаться, – говорит она.
Крепко зажмуриваюсь, мысли мечутся.
– Не понимаю.
– Знаю. Тебе… будет нелегко. – Пауза. – Что ты помнишь последним?
Рассказываю, что всплывает в памяти. Она права, мне нелегко.
– Я… помню… всё смутно, словно смотрю сквозь паутину. Но помню торжественный ужин. Помню… как назвал вас ведьмой.
Рот открывается. Закрывается. Её взгляд опускается к моему горлу, возвращается.
– И всё?
С трудом сглатываю. Горит.
– Кажется, да. – Проблема в том, что думать больно. Словно мозг отказывается.
Но тут она крепче сжимает мою руку, и от этого движения что-то вспыхивает в памяти.
– Подождите, помню кое-что ещё, – говорю, и она выпрямляется, вся внимание. – Я… лежал, а вы держали меня за руку. На полу аудитории Полуночных занятий, вы держали меня и сказали… сказали…
Ты умер.
Смеюсь, вспомнив.
– Вы сказали, я умер.
Смотрю ей в лицо, но она не смеётся. Никогда не видел её такой серьёзной.
– Что? – настороженно спрашиваю.
Она на миг сжимает и трёт губы друг о друга, потом натянуто улыбается.
– Ты и правда умер, Баз.
Моргаю, глядя на неё. Должно быть, шутит. Не знаю, с чего шутить, когда я уже теряю воспоминания, но…
– Тебя убили.
– Прошу прощения?!
Кивает.
– Это правда. Ты умер в аудитории Полуночных занятий. Не знаю когда и сколько пролежал, но, когда я нашла, ты был совершенно мертв. Я вернула тебя несколько часов назад.
Слышу слова, но смысла в них нет.
– Но я не мёртв…
– Знаю. – Теперь она широко улыбается от облегчения, в глазах слёзы. – Больше не мертв. Я пошла и вернула тебя.
– Это невозможно, – говорю ей.
– Возможно. Как видишь.
Закрываю глаза, пытаюсь осмыслить. Не просто то, что умер, что меня, блядь, убили, но то, что она вернула. Это умение… никто такого не может. Мы можем дотягиваться до мёртвых, работать с мёртвыми, использовать их, но, кроме Пустых, бездушных оживших тел, мёртвых не возвращаем, не возвращаем души в тела так, чтобы всё стало как прежде. Никогда это не было возможно, хоть к этому и стремятся все в Мортис.
Открываю глаза. Она всё ещё ждёт, когда пойму. Не уверен, что когда-нибудь пойму.
– Воскрешение, – рассеянно произношу. – Вы… использовали некромантию, чтобы воскресить меня.
– Да.
– Вы совершили воскрешение.
– Да.
– По учению Мортис это невозможно.
По губам скользит едва заметная улыбка.
– Верно, невозможно.
А.
– Это… потому что вы ведьма.
– Да.
Неудивительно, что ведьм и боялись, и почитали, причём страх взял верх над почитанием. Ведьмы могут то, чего не можем мы, чего тёмные искусства пытаются добиться с начала времён.
– Работа была бы видна, – говорю я, чувствуя панику. – Должно быть, кто-то увидел, что вы сделали, кто-нибудь мог…
– Никто не видел. Я сделала это в аудитории Полуночных занятий за закрытой дверью. Никто в Мортис не знает, что я сделала. Более того, никто в Мортис не знает, что ты был мертв. И так должно остаться.
– Но кто-то убил меня… откуда вы знаете, что убили, что я не… что это был не несчастный случай?
Она бледнеет.
– Это не несчастный случай, – мрачно говорит она.
А значит… тот, кто меня убил, считает меня мёртвым.
И, наверное, надо дать ему так думать как можно дольше.
– Моё исследование… – начинаю.
– Да. Я так и подумала.
– Вы знаете о нём?
– Вы рассказали. После Испытания Завесы… мы вместе шли по морской стене.
Не помню Испытания Завесы. Не помню, чтобы куда-то с ней ходил.
С этим будут проблемы.
Она изучает моё лицо, терпеливо ждёт продолжения.
– Я… пришёл к выводу, что это кто-то из школы, – говорю. – Кажется?
– Об этом впервые слышу.
– Помню вывод, но не имя. Если оно у меня было.
Ломаю голову, пытаясь вспомнить имя, но ничего. Знаю только: это должен быть кто-то из школы, ведь тела приходили и не уходили обратно, значит, кто-то в школе за этим стоял. Вопрос – кто и когда всё это произошло?
– Если у тебя было имя, мне ты его не назвал, – говорит она.
– Значит, ещё не было. Или было, но я держал при себе… опять же, не помню.
Она снова смотрит на горло, на плечо, и я впервые замечаю, что на мне нет рубашки, под простынёй я голый по пояс, а простыня ниже ямки у горла в тёмных пятнах: что-то проступило со спины.
– Ты всё ещё кровоточишь, – замечает она.
– Чувствую. Теперь расскажете, как меня убили?
Её выдох дрожит.
– Нашла тебя лицом вниз, спина была изрешечена колотыми ранами, горло перерезано.
– Блядь. – Кто-то меня очень ненавидел или как минимум очень хотел моей смерти.
По мне пробегает тошнотворное чувство. Ненормально пережить такое и вернуться.
– Но кровь больше со спины, чем с горла. Наклонитесь вперёд. Осторожно. Нужно посмотреть.
Наклоняюсь. Между лопатками что-то тянет, я шиплю. Она встаёт, идёт к умывальнику, слышно плеск воды, потом возвращается с мокрой тряпицей.
– Сколько раз меня ударили ножом?
– Я насчитала пять ран.
– Блядь, – ругаюсь снова. – Кто-то пять раз ударил меня ножом в спину? И этого мало, ещё понадобилось перерезать горло?
– Видимо, хотели наверняка.
Тянусь пощупать горло, но она отбивает мою руку.
– Не трогай. Заживают, но ещё не зажили, от резкого движения пойдёт кровь, и шрамы останутся грубее, если мы не займёмся ими сейчас.
– Мы?
– Тогда я.
– Нет, нет. «Мы» подходит. Теперь мы в этом вместе.
– И в горе, и в радости, – говорит она; несмотря на потрясение, на то, что меня можно назвать недавно почившим, в её голосе есть подспудная нотка, от которой настораживаюсь. Словно… словно я её чем-то обидел и она заботится неохотно. Словно могла выбирать, возвращать к жизни или нет, и выбрала с неохотой.
Наверное, не могу её винить. Не представляю, сколько ей это стоит, и с ужасной уверенностью знаю: я того не стою.
– Сейчас будет холодно, – говорит, берясь за тряпицу. Права. Я ахаю, пытаюсь отстраниться, но движение только усиливает боль.
Тряпица снова движется – к лопатке, вниз по позвоночнику, к пояснице. Какое-то время она работает молча, я почти засыпаю, глаза смыкаются. Несмотря ни на что, в такой заботе есть что-то успокаивающее.
Потом звук открываемой баночки, запах, который не сразу узнаю. Что-то зелёное, травяное, смолистое. Поворачиваю голову на четверть оборота, чтобы посмотреть. На коленях у неё маленькая баночка; запускает пальцы, достаёт нечто густое, блестящее, цвета молодых свежих оливок.
– Что это?
– Заживляющий бальзам. Не даст ранам загрязниться, поможет затянуться, не стягивая кожу.
– Что в нём?
Медлит, теребит губу зубами.
– Я всё ещё помню, что вы ведьма, Сатурна.
Хмыкает в ответ.
– Основа из пчелиного воска. Тысячелистник. Корень окопника. Ещё кое-что из того, что держу в банках по комнате. Одно вы не узнаете: растёт только на нашем острове.
– Кто научил вас его делать?
– Бабушка. Почти всему она и научила.
– Не мать?
Она вздыхает.
– Нет. Мать ведьма, да, но… никогда не чувствовала колдовство так тонко, как бабушка. Она всегда была… взбалмошной, наверное, верное слово. Легкомысленной. Будто так и не выросла. Я почти всю жизнь заботилась о ней ещё до того, как стала по-настоящему о ней заботиться. Участь старшей дочери, наверное.
Касается бальзамом первой раны, я морщусь. Холод странный, не просто температурный – глубже, бодрее, как холод мяты. Покалывание проходит под кожу, тянется к самой боли, гнездится в ней. Издаю совсем не мужественный звук.
– Подожди немного, – одёргивает она.
Жду, холод меняется и начинает греть изнутри наружу. Облегчение мгновенное.
– Да, – тихо говорит она, сосредоточенно нахмурившись. – Вот так.
Осторожно втирает бальзам в остальные колотые раны на спине, по одной; наконец я переношу это без вздрагивания. Запах наполняет воздух между нами.
Закончив, мажет разрез на горле, натягивает простыню на плечи, тянется мимо меня и подтягивает ещё и стёганое одеяло.
– Ложись. Нужно отдыхать.
– Уверены? Кажется, я достаточно отдохнул, пока был мёртв.
Смотрит многозначительно; знаю, с таким взглядом лучше не спорить.
Ложусь. Тепло бальзама теперь приливом движется под кожей спины и шеи. Дыхание замедлилось, стало похоже на сонное, хотя я не сплю.
Она встаёт, оглядывает комнату.
– Никуда не уходи, – говорит.
– Куда бы я пошёл?
Едва улыбается, идёт в угол комнаты, как раз за край моего поля зрения. Слышен шорох ткани: раздевается. Возвращается в ночной сорочке, с шалью на плечах, снова садится на край кровати.
Прочищаю горло.
– Сатурна…
– Да?
– Простите.
Хмурится.
– За что?
– За то, что умер.
Она долго смотрит; по синим глазам проходит вспышка горя, от которой они кажутся глубже моря.
– За это не извиняйся.
– И всё равно простите. Не знаю, что сделал или чего не сделал за потерянный месяц, из-за чего вы сегодня ночью оказались в аудитории Полуночных занятий. Ещё не знаю, чего вам это стоило, но знаю: чего-то стоить будет. Просто… простите.
– Баз… – шепчет она, будто себе, отворачивается. Потом встаёт.
Протягиваю руку, хватаю её ладонь.
– Куда вы?
– В кресло. Нужно поспать.
– Спите в кровати, – говорю.
– Что?
– Спите в кровати. Не в кресле. Вы выглядите хуже меня.
Смеётся.
– Ты себя ещё даже не видел. Мне хорошо и в кресле.
– Вам в кресле нехорошо. Пожалуйста.
Она переводит взгляд с кресла на кровать, на меня.
– Если лягу, прикасаться к вам не буду. Вам нужно поправляться, и…
– Руки на вас не положу, – говорю, показывая ладони. – С чего вы взяли, что стану?
Секунду смотрит прямо в глаза: взгляд непроницаемый и такой, что я вздрагиваю. Любопытно.
– Пожалуйста, – говорю. – Это ваша комната. Не ляжете в кровать – я буду спать в кресле.
Она раздражённо вздыхает, смотрит в потолок, словно ищет поддержки.
Потом подходит к кровати. Под одеяло не забирается, ложится поверх на бок, лицом ко мне, так близко, что между нами всего пара дюймов: кровать небольшая. Лицо на подушке рядом с моим, смотрит на меня, всё так же непроницаемо.
– Сейчас погашу свечу, – говорит сквозь зевок.
– Будить не буду, – обещаю.
Она поднимает руку, заправляет прядь моих волос за ухо; такой обычный, такой нежный жест – кажется, будто сердце тоже пронзили ножом. Закрываю глаза: смотреть на неё невыносимо, а ведьминское зелье, которым намазала спину, тянет на дно; последняя мысль – нужно выяснить три вещи: что я сделал за потерянный месяц, что она сделала с собой сегодня ночью и кого заставлю ответить за то и другое.
Или, может, четыре.
Когда я умер, куда я попал?
Глава
двадцать третья
САТУРНА
Рано. Сквозь окно просачивается ровно столько первого мутно-серого света, чтобы понять: ночь я пережила.
Медленно прислушиваюсь к телу. Чувствую себя при смерти – иронично. Шея болит: всю ночь толком не лежала на подушке, ступни – два холодных камня на концах ног. Внутри измотана до самой сути, сердцем и душой, словно цена некромантии постепенно меня настигает, словно, вернув ему жизнь, я потеряла немного своей.
Какое-то время не двигаюсь, обдумываю. Бабушка никогда не говорила о цене настоящей некромантии. Гримуар не объясняет. Ни в одной прочитанной книге не встречала, хоть где-то сведения наверняка есть, хотя бы догадки. Была бы ведьмой получше, наверное, знала бы. Точно знала бы, какую цену заплачу за его воскрешение. А пока могу только следить за признаками. Может, отняло десять лет жизни. Двадцать? Пятьдесят? Не запущены ли теперь тикающие часы, отсчитывающие остаток?
Осторожно поворачиваюсь: Баз на боку, лицом ко мне, крепко спит. Его голова целиком на подушке, вот почему моя не поместилась. Цвет лица лучше. Не то чтобы хороший: он похож на человека, который потерял много крови и ещё приходит в себя, – но лучше. В предрассветном свете шрам на горле – тонкая бледная линия, совсем не вчерашний саднящий валик. Баз дышит ровно. Прежде не видела его спящим, и, несмотря на всё пережитое, он совершенно прекрасен. В нём сейчас есть что-то юное: все резкие линии сгладились, черты мягко вылеплены. Кажется умиротворённым.
Он жив и в моей постели.
Большего я и желать не могла.
Несколько минут лежу, всё смотрю, как он спит, пока не понимаю: наверное, это неуместно и даже жутковато с моей стороны. Осторожно встаю, суставы громко скрипят в тишине комнаты.
Боже. Скрипящие суставы? Неужели я и правда постарела за ночь?
К этому вопросу добавляется внезапное желание пописать.
Туалет сейчас нужен больше почти всего на свете, кроме ванны, которую некогда принять, еды, которую некогда съесть, и восьми полных часов сна в постели без воскрешённого профессора.
Уборная в конце коридора; к счастью, он пуст. В этот час все, кому хватает ума спать, ещё спят.
На самом деле хочется ванны, но сегодня некогда, приходится обойтись тряпицей для мытья; холодная бодрящая вода немного возвращает ощущение, что я человек.
Конечно, мысли переходят к Базу в ванне. А тут ещё прошлой ночью впервые увидела его без рубашки: глупо, ведь в какой-то момент он был во мне. И всё же тело у него – загляденье, если отвлечься от крови и колотых ран на спине: широкие плечи, узкая талия, такое сложение, о котором женщина могла бы думать очень долго при куда лучших обстоятельствах.
Снова плещу водой в лицо, сильнее. Сейчас не время для похотливых мыслей, особенно когда, похоже, Баз совсем не помнит ни поцелуя у морской стены, ни нашего соития на кладбище. Многое нужно распутать: кое-чего ему, может быть, лучше не знать, а кое-что, наверное, следует – например, как мы наткнулись на Карантиса и загадочного мужчину в коридоре.
Но этим займёмся, когда придёт время. Не скажу, что знаю, каково умереть и вернуться, но, чувствую, Базу нужно всё усваивать постепенно. Вообще-то и мне тоже.
Расплетаю свободную косу, в которой спала, прочёсываю пальцами, пока волосы не ложатся волнами на плечи. Женщина в зеркале над тазом не совсем мне знакома. Впалость у скул настоящая, и на днях её точно не было. Цвет под глазами слишком уж близок к небу Кровотечения. Губы белые, обветренные. Возможно ли, что спасение База стоило мне красоты? Если да, сейчас я не могу придавать этому значения, не могу и сожалеть. Я тщеславна, но не настолько, чтобы считать, будто спасать его не стоило.
Вернувшись в комнату, нахожу База на полу.
Не совсем на полу: скорее наполовину свесился с кровати, ноги запутались в одеяле, плечо на ковре. Лицо бледно-серое, рот открыт, в груди хрипит дыхание.
Ахаю, закрываю дверь, пересекаю комнату, опускаюсь рядом на корточки.
– Баз? – шепчу. – Ты в порядке?
Осторожно кладу ладонь на спину. Голая кожа холодная, очень холодная. Под рукой тяжёлое сиплое дыхание, он почти задыхается, но чем дольше держу, тем длиннее становятся вдохи, пока снова не звучат нормально.
Потом остальное тело с глухим стуком падает на пол так, что комната содрогается.
– Баз!
Стонет, садится, растерянно смотрит на меня, волосы взъерошены. Золото глаз поблёкло, потемнело.
– Почему я на полу?
– Не знаю. Ты мне скажи.
– Я не… – Он умолкает, проводит ладонью по глазам.
– Тебе приснился кошмар?
– Ничего не помню. Спал. Теперь здесь. Должно быть, скатился с кровати.
– Возможно. Или пытался встать. Давай помогу вернуться в постель.
Кивает, позволяет помочь. Снова тяжелее, чем ожидаю, даже теперь, когда живой. Вместе поднимаем его, усаживаем на край матраса с наброшенным на плечи, словно плащ, одеялом; дыхание, кажется, нормальное, кожа снова обычного чуть загорелого оттенка. Янтарь глаз светится.
Но нет… глаза всегда словно светились, но не буквально. Это другое. Будто их осветило…
Опускаю взгляд, несколько раз моргаю.
В утреннем свете едва видна светящаяся линия. Идёт откуда-то из-за моей грудины куда-то за его грудину, жёлто-зелёная. Цвет вчерашнего электричества и сигил в круге.
Линия светится изнутри.
Между нами в воздухе провисает мягким завитком. При выдохе База на полсекунды вспыхивает ярче, снова успокаивается. Наклоняюсь к нему – чуть толще. Отклоняюсь – будто тоньше.
– Баз…
– Что? – спрашивает. Понимаю, всё это время он растерянно смотрел на меня.
Показываю на линию.
– Ты это видишь?
Смотрит туда же, куда и я.
– Что вижу?
– Это. – Провожу рукой по воздуху между нами, ладонью вверх. Линия обтекает руку, как вода, за ней смыкается. – Между нами световая линия. Словно бледное электрическое зелёное свечение.
Внимательно смотрит на лицо, будто проверяет, в своём ли я уме, потом в пространство между нами – для него пустое. Вдыхает; ноздри раздуваются, словно пытается что-то распознать.
– Ничего не вижу. Но чувствую запах.
– Запах?
– Озон. Воздух после удара молнии. Несильный, но… – Принюхивается. – Есть.
– Тогда что это?
Приподнимает бровь.
– Думал, ты мне расскажешь, ведьма.
– Не знаю. Никогда такого не видела. И не думаю, что слышала.
– Что ж, явно какая-то связь. Между тобой и мной. Возможно, так бывает, когда возвращаешь кого-то из мёртвых. Возможно, становитесь… привязанными друг к другу.
Встаю, отхожу через комнату так далеко, как могу. Зелёная светящаяся линия чуть слабеет.
– Как себя чувствуешь? – спрашиваю.
– Хорошо. Почему ты там? От меня пахнет?
– Проверяю. Цвет немного поблёк. Любопытно: стоит подойти… – Иду обратно, цвет густеет. – …становится сильнее. – Снова сажусь на кровать, хватаю за руку. Цвет насыщен до предела, энергию почти можно ощутить. – А сейчас как?
Обдумывает.
– Лучше, вообще-то. Лучше, чем когда ты была в другом конце комнаты.
– У меня есть теория, – задумчиво говорю.
Выпрямляется.
– О, люблю теории.
– Когда вернулась из уборной, тебе было хуже. Меня не было… не знаю, недолго. Минут двадцать? Ты лежали на полу, тяжело дышал, а когда я положила на тебя руку, всё прошло. Ты пришел в норму.
– Исходное состояние, – рассеянно произносит он. Долго смотрит на меня, губы сжимаются в тонкую линию. – Это нехорошо. Значит, чем дальше ты от меня, тем хуже мне будет.
– Угу.
– Ты были всего-то в конце коридора, а я практически вывалился из кровати.
– Знаю.
Наклоняет голову, лоб морщится от тревоги.
– Как далеко тебе сегодня нужно идти?
Последние несколько минут притворялась, будто этим утром у меня не будет занятия с Ренатой.
– История у Ренаты. На втором этаже, час или около того. Пропускать нельзя. Если меня не будет на занятиях в ту же неделю, что и тебя, это ведь наведёт на мысли, разве нет?
Кивает.
– Тогда нужен план.
– Наверное, могу уйти пораньше…
Фыркает.
– Уйти с занятия Ренаты пораньше? Она насадит твою голову на пику. Нет, давай подумаем.
Составляем план. Шаткий, но другого нет. Он скажет Карантису – тот его начальник, – что в выходные подхватил в Сольяно тяжёлый грипп, слёг, в понедельник пропустил занятие, потому что был слишком болен. Попросит уменьшить нагрузку на время выздоровления, так что останется в школе: должен остаться, иначе связующая нить перестанет действовать. По крайней мере, мы так предполагаем. Знаю только: если он уедет в Сольяно, а я останусь, не думаю, что выживет. Можно ли умереть дважды? Проверять не хочу.
– Хорошо, а пока я на занятии, где будешь ты?
– Пойду в преподавательскую.
– Далековато от того места, где буду я.
– Всё будет хорошо, – говорит так, словно знает. – Болезнь – моё прикрытие. Если начну падать и странно дышать, никто не придаст значения, разве что станут надевать рядом со мной чумные маски. К тому же в преподавательской люди. Если опять придут за мной, будут свидетели. – Пауза. – И не могу вечно сидеть в этой комнате. Ты знаешь.
Знаю. Просто мне это не нравится.
– От преподавательской до аудитории Ренаты примерно столько же, сколько отсюда, – говорю. – Но обещай по возможности оставаться в постели, хотя бы поначалу. Нужно восстановить силы. Поспать.
В ответ ворчит.
– Обещаешь? – добавляю.
Ещё ворчание.
– О, погоди, – говорю. – Ты сказал, пойдёшь к Карантису?
– Рано или поздно должен. Он мне платит. Почему?
Глубоко вдыхаю, рассказываю, что мы подслушали, прячась в коридоре в ночь Испытания Завесы. Потом – о вспышках, увиденных, когда взяла его за руку после смерти. О том, что он был где-то с Карантисом и вёл с ним какой-то горячий разговор.
– Почему не рассказала раньше? – спрашивает, когда заканчиваю.
– Уж прости, но, если ты не заметил, после возвращения человека из мёртвых приходится много чего собирать по кусочкам.
– Справедливо, – кивает он, мрачноватый. – Что ж, буду всё это иметь в виду.
– То, что Карантис может удивиться, увидев тебя живым? Тебя не тревожит, что он снова в буквальном смысле ударит ножом в спину?
– О, тревожит, – натянуто улыбается он. – Но что-нибудь придумаю. По крайней мере, если опять попытается убить, точно будем знать: это он.
– И будем знать, что исследование опасно приблизилось к чему-то, в чём он замешан.
Какое-то время думаем. Неужели это действительно Карантис? Если кто в Мортис подходит на роль злодея, так он. Чувствую, этот человек успел сделать что-то ужасное, прежде чем осчастливить собой здешние залы. О его прошлом ничего не знаем.
– Ещё одно, – говорит Баз. – Защитные чары вокруг кровати. Вчера ты сказала, никто не видит того, что вы на неё положили. Я считаюсь положенным?
– Пока нет.
– Тогда положи меня, пожалуйста.
– Откинься, – говорю.
Слушается, ложится на подушку. Опускаюсь на колени рядом на матрас, кладу ладонь на грудь, прямо на грудину, чувствую сердцебиение – хотя бы оно в норме, – произношу слово на бабушкином наречии со значением «моё, чтобы скрывать». У ладони на миг вспыхивает жёлтая зелень, достаточно ярко, чтобы глаза База её уловили, хоть саму связующую нить он и не видит, потом успокаивается.
– Теперь в ней, – говорю.
Теперь он под чарами.
– И всё?
– Всё. Останешься на кровати – никто не увидит. Сойдёшь – и снова окажешься профессором, застигнутым в комнате студентки.
– Принято к сведению.
Убираю ладонь с груди, иду к шкафу выбирать платье. Беру сине-зелёное и даже не пытаюсь прикрыться. Сейчас всё равно, увидит ли, как раздеваюсь догола.
Но, как истинный джентльмен, он отворачивается к стене.
Надеваю бельё, потом платье и сапоги, наполовину опираясь на стену, чтобы не свалиться. Закончив, выгляжу настолько прилично, насколько сегодня возможно.
– Осторожнее, – говорит, всё ещё отвернувшись. Учтивость милая, хоть в чём-то и хочется, чтобы посмотрел. Может, вспомнил бы, что мы спали вместе. То, что кладбищенское свидание так и не всплыло в памяти, немножко обидно.
– Это ты осторожнее, – отвечаю. – И оставайся на кровати, спи сколько сможешь.
– А если понадобится в уборную?
Смеюсь.
– Ты большой мальчик, уверена, разберёшься.
Потом беру сумку, ухожу.

Добравшись до второго этажа, где аудитория Ренаты, замечаю: связующая нить тоньше, чем в спальне. Не хрупкая, но заметно тоньше, словно цвет разбавили. Больше чувствую её в груди, чем вижу. Гудение, чуть не совпадающее с моим пульсом.
Авелин на наших обычных местах. Едва поднимает взгляд, понимаю: наверное, выгляжу действительно ужасно. Брови ползут к потолку, лицо всё в тревоге и чём-то ещё. Может, раздражение: её держат в неведении, а она этого не любит.
Прохожу мимо стола Ренаты, надеясь, что не посмотрит, не задаст вопросов, которые хочет задать Авелин; но она смотрит в книги. Сегодня её обычный запах особенно силён: сладкая сирень поверх чего-то старого; внизу сальная нота, как от шали, которую годами носят и не стирают, и нафталин. Сирени столько, что, думаю, обновила духи прямо перед занятием.
Сажусь рядом с Авелин, игнорируя вопросительный взгляд; Рената начинает лекцию без обычного театрального вступления, сразу переходя к сухому рассказу о второй волне чумы и сохранившихся записях. Не ходит по аудитории, не говорит по памяти, а читает записи, почти не поднимая глаз. На вопрос первокурсника в ряду впереди отвечает, даже не взглянув на него.
Изо всех сил сосредоточиваюсь, записываю что могу, но слежу и за тем, как связующая нить едва заметно то утончается, то утолщается, выходит прямо из меня, проходит сквозь стену, дальше в школу, предположительно к Базу в моей комнате.
Звонит колокол; я тороплюсь выйти, чтобы успеть вернуться к нему, тревожусь, в каком состоянии его найду, но Авелин тянется ко мне и хватает за руку.
– Ну уж нет.
– Авелин, – предупреждаю, когда она останавливает меня в коридоре.
– Ты обещала, – говорит, надув губы; хотя я и знаю, что она нарочно так сильно дуется, под этим чувствуется настоящая обида. – Вчера ночью обещала прийти в мою комнату и рассказать, что с тобой вообще творится. А теперь являешься на занятие, будто провела ночь в колодце, профессора Вейла нигде нет, никто мне ничего не говорит. Так вот, Сатурна, расскажешь мне всё-всё, иначе весь оставшийся день у тебя будет очень, очень неприятным.
– Он болел, – говорю, чуть уступая. – И сейчас болеет. Подхватил что-то в Сольяно в выходные, понедельник провёл в своей квартире. Я была в Фернхоллоу по семейным делам. Маме было плохо. Вернулась поздно, так устала, что не смогла зайти к тебе. Вот и вся история.
Лгать ужасно.
Она долго смотрит; я знаю, что она знает: я вру.
– Выглядишь так, будто из ада вернулась, – говорит вместо этого.
– Знаю. – Я в каком-то смысле побывала в аду.
– С семьёй всё плохо?
Киваю. Особенно ненавижу врать о матери: словно сглазить её могу. Не говоря уже о том, что всплывает спрятанная вина за то, что давно не навещала её, не писала. Впрочем, Гибсон тоже писем не присылал.
– Даю до конца недели, – говорит Авелин мягче, чем секунду назад. – Даже не спрошу, откуда у тебя столько сведений о профессоре Вейле. В порядке одолжения. Но после этой недели жду у себя в комнате вина и настоящей истории, без прилизанной версии.
– Договорились.
Неохотно отпускает мою руку.
Иду быстрее, чем следовало бы, не оборачиваюсь; к тому времени, как оказываюсь на пандусе к преподавательскому крылу, связующая нить превращается в шнур: чувствую, как тянет мимо моей комнаты к преподавательской. Ублюдок. Кажется, я велела оставаться в постели.
Преподавательская – длинная комната в дальнем конце второго этажа, потёртые кожаные диваны, всегда пылающий камин, особый запах старого трубочного дыма, за десятилетия въевшийся в стены. Хетч у окна с чашкой чего-то, тихо говорит с преподавателем, чьего имени не знаю. Служитель проносит поднос с печеньем.
Баз на самом дальнем диване, полусидя, голова откинута на коричневую кожу. Сюртук застёгнут до шеи: единственная рубашка испорчена. По крайней мере, крови на сюртуке больше не видно, я её оттёрла.
Кожа цвета тумана. Не так плохо, как когда вытаскивала из аудитории Полуночных занятий, но серый настолько, что я понимаю, как ужасно он перенёс моё отсутствие.
Подхожу, стараясь не торопиться, сажусь рядом на диван. Не прикасаюсь.
Лицо медленно обретает краски, щёки розовеют.
Открывает глаза, смотрит на меня затуманенным взглядом, который постепенно проясняется. Не улыбается, может, слишком устал, но ладонь находит край дивана между нами, мизинец касается моего и остаётся.
– Ну здравствуйте, – тихо говорит.
– Ну здравствуйте.
Потом смотрит на Хетча: тот наблюдает за нами поверх чашки, вполголоса беседуя с другим профессором. Выпрямляюсь, отдёргиваю руку, вдруг поняв: студентка в преподавательской – необычное зрелище.
– Я хотела поговорить об оценке, которую вы поставили мне за «Работу с костями», – говорю достаточно громко для Хетча.
– Да, – говорит Баз, прочищая горло и переключаясь в режим преподавателя. – Конечно. Как я уже говорил, Грейторн, вам остаётся только в следующий раз больше стараться.
– И всё же мне кажется, вы не замечаете моих усилий.
Некоторое время так разговариваем, играя роли. Наконец вокруг нас разгорается зелень, его жизненные силы, кажется, полностью восстанавливаются, а Хетч и остальные перестают обращать на нас внимание.
В конце концов встаём под предлогом, что покажу работу в склепах, хотя и это само по себе, наверное, подозрительно; выходим, бок о бок идём по длинному коридору обратно к моему крылу, связующая нить гудит между нами.
Дверь моей комнаты закрывается, оба разом громко выдыхаем.
Он идёт к кровати, садится, пока я запираю дверь, потом сажусь рядом.
Какое-то время молчим.
– Сегодня ночью в преподавательские покои тебе нельзя, – говорю.
– Знаю. Но и в твоей кровати спать не буду.
– Если скажешь, что не хочешь ставить меня в неловкое положение, я потеряю последние остатки самообладания.
Смотрит на меня, открывает рот, закрывает, решив, что спор того не стоит.
– Хорошо.
– Хорошо.
– Буду спать в кровати. – Пауза. – И не стану тебя трогать.




























